На главную   Вперёд   Назад

 

Огня московского крупицы

Главы из неопубликованной книги о Кунцево и Западном округе столицы

© Полубояров М.С., составление, предисловие, комментарии, фотографии. 2001, 2006 гг.

 

Александр ПУШКИН

 

Считают, что гений русской поэзии не бывал в Кунцево. Так ли это? Судя по его письмам, перед отъездом из Одессы в Михайловское в 1824 году он был коротко знаком с Львом Александровичем Нарышкиным, владельцем кунцевской усадьбы. В ответ на одну из просьб П.А. Вяземского Пушкин пытался ему помочь через Нарышкина. Известно его стихотворение «Кн. М.А. Голицыной», посвященное Марии Аркадьевне Голицыной (1802–1870), внучке великого полководца А.В. Суворова. С нею Пушкин встретился в Одессе и слушал, как она напевала его стихи. Мария Аркадьевна, несомненно, бывала в кунцевской усадьбе своего деда по матери Александра Львовича Нарышкина (1768–1826) и его брата Дмитрия Львовича (1758–1838), чей барский дом располагался в Покровском (Филях). Знал Пушкин и мать Марии Аркадьевны – Елену Александровну Суворову-Рымникскую (урожденную Нарышкину). Широко известен ее портрет кисти Боровиковского. Она была другом Жуковского, состояла в переписке со слепым поэтом Иваном Козловым, с которым дружил и Пушкин. Итак, связи с владельцами кунцевской и филевской вотчин у поэта несомненны. Но вот бывал ли он в здешних усадьбах?

Пушкинисты никак не комментируют, какое событие побудило поэта обратиться к сюжету стихотворения «Прозерпина». Известно лишь, что он начал работать над ним в 1819-м, затем бросил, а закончил лишь в 1824 году - внимание! - сразу после встреч на юге с Львом Нарышкиным и Марией Голицыной. Создается впечатление, что свидание с нею и сообщило Пушкину импульс для возвращения к недописанному произведению. Разгадка фантастического сюжета может быть связана со скульптурой, стоявшей в саду кунцевской усадьбы «Плутон похищает Прозерпину».

Кунцевские старожилы хорошо помнят ее. Сильно поврежденная каменная композиция до 1992 или 1993 года стояла в речной низине («нижнем саду») напротив бывшей нарышкинской усадьбы, потом куда-то исчезла. (На снимке вид на скульптуру сверху, от нарышкинской усадьбы). Можно предположить, что Пушкин бывал у Нарышкиных до 1819 года, видел скульптуру и задумал свою «Прозерпину» в связи с юношеским увлечением 17-летней Марией Аркадьевной. Во всяком случае, в 1824 году взаимные симпатии между ними очевидны. В описываемые годы владельцами усадьбы были Александр Львович Нарышкин и его супруга Мария Алексеевна (1772–1822). Не приезжала ли сюда в 1819 году к своему дедушке вместе с мамой, урожденной Нарышкиной, Мария Аркадьевна? Не потому ли стихотворение, обращенное к ней, начинается со слов: «Давно об ней воспоминанье Ношу в сердечной глубине».

Юный, но уже довольно знаменитый лицеист не мог не приезжать на свою родину в Москву. Поездка могла состояться летом во время каникул. В летнюю пору мало кто из состоятельных москвичей жил в городе, все стремились на дачи. Владелец кунцевской усадьбы был большим любителем изящных искусств, в кругу его гостей постоянно вращались стихотворцы, художники, артисты, он покупал дорогие картины и скульптуры. Возможно, заинтересовался он и Пушкиным. И может быть даже пригласил его приехать и выступить перед своими гостями в 1818 или 1819 годах. Не здесь ли юное дарование, приехав на каникулы в Москву, влюбился в свою почти что ровесницу. Увы, Пушкин был ей не ровня. Он – просто дворянин, а Нарышкины – род великокняжеский, царский. Поэтому скульптура в нижнем саду родила у двадцатилетнего Александра ассоциации с похищением возлюбленной. Во всяком случае чувство к Маше Голицыной было у него очень сильным. Не случайно в стихотворении «Кн. М.А. Голицыной» он говорит, что обязан ей не более и не менее как своей поэтической славой!

 

Кн. М.А. Голицыной

 

Давно об ней воспоминанье

Ношу в сердечной глубине,

Ее минутное вниманье

Отрадой долго было мне.

Твердил я стих обвороженный,

Мой стих, унынья звук живой,

Так мило ею повторенный,

Замеченный ее душой.

Вновь лире слез и тайной муки

Она с участием вняла –

И ныне ей передала

Свои пленительные звуки…

Довольно! в гордости моей

Я мыслить буду с умиленьем:

Я славой был обязан ей -

А может быть и вдохновеньем.

                     1823

   

Прозерпина

Плещут волны Флегетона,

Своды тартара дрожат,

Кони бледного Плутона

Быстро к нимфам Пелиона

Из аида бога мчат.

Вдоль пустынного залива

Прозерпина вслед за ним,

Равнодушна и ревнива,

Потекла путем одним.

Пред богинею колена

Робко юноша склонил.

И богиням льстит измена:

Прозепине смертный мил.

Ада гордая царица

Взором юношу зовет,

Обняла - и колесница

Уж к аиду их несет;

Мчатся, облаком одеты;

Видят вечные луга,

Элизей и томной Леты

Усыпленные брега.

Там бессмертье, там забвенье,

Там утехам нет конца.

Прозерпина в упоенье,

Без порфиры и венца,

Повинуется желаньям,

предает его лобзаньям

сокровенные красы,

в сладострастной неге тонет,

и молчит, и томно стонет…

Но бегут любви часы;

Плещут волны Флегетона,

Своды тартара дрожат:

Кони бледного Плутона

Быстро мчат его назад.

И Кереры дочь уходит,

И счастливца за собой

Из Элизия выводит

Потаенною тропой;

И счастливец отпирает

Осторожною рукой

Дверь, оттуда вылетает

Сновидений ложный рой.

                1824

Михаил ВОСКРЕСЕНСКИЙ

Михаил Ильич Воскресенский (?–1867) – забытый ныне автор «нравоописательных» романов. В.Г. Белинский в статье «Петербургская литература» (1845 год) сообщал о нем: «Московский писака изображает в своих романах семейную жизнь, где рисуются он и она, проклятые места и тому подобные штуки». Впрочем, в других статьях критик-демократ более терпим к творчеству Воскресенского, пишет о нем, как о «романисте средней руки», «одним из самых счастливых и даровитых подражателей» Булгарина и Загоскина, а это неплохая аттестация, если учесть, что от Белинского доставалось самому Гоголю. Действие романа «Проклятoе место», о котором упомянул Белинский, происходит в 1833 году в Кунцево на древнем городище.

Это высокий холм между Москва-рекой и началом спуска к ее берегу между домами 14 и 16 по Рублевскому шоссе. Возможно, оно и впрямь «нехорошее». Слишком многие посетители этого места имели потом разные несчастья. На холм поднимались автор «Вечернего звона» Иван Козлов – вскоре он ослеп и не мог передвигаться, Есенин – повесился, Маяковский – застрелился, ближайший друг Маяковского, кунцевский художник Вася Чекрыгин – попал в 1922 году под поезд. Популярность романа Воскресенского была так высока, что многие приезжали из Москвы специально взглянуть на Проклятое место. Вот каким увидел его Воскресенский.

 

 Проклятое место. 1 июня 2006 года.

 

 

Проклятóе место

 

(Отрывок из романа)

 

Из всех окрестностей московских мне более других нравится обворожительное Кунцово с его пустым и неправильным садом, с его прелестными рощами, горами и вертепами. Надобно изучить это место, чтобы вполне постигнуть всю его прелесть. Как гордо и мило красуется оно на песчаной горе своей! Каким светлым изгибом воды опоясывает его радушная Москва-река! Сколько тут богатых воспоминаний, сколько пищи для ума и сердца! С этого любимого мною места начинаю я рассказ мой.

Это было за кунцевским садом близ проселочной узкой дороги, едва прорезанной по траве колесами окрестных мужичков, выгадывавших тут себе несколько саженей в дороге. [Повествователь встретил старушку, сообщившую ему о странном месте, где когда-то стояла церковь, провалившаяся «вместе с народом», и где теперь ночью слышатся колокола и поющие голоса. Заинтригованный автор спустился по тропинке вниз и встретил человека, поведавшим удивительную историю. – М. П.].

Если вы когда-нибудь поедете гулять в Кунцово, любезный читатель, то советую вам взять несколько влево от сада и пойти вниз по течению Москвы-реки. Тут вы будете то подниматься в горы, то опускаться в пропасти, то под ногами у себя увидите вы целое волнующееся море зелени, то утонете в песчаной яме, где изредка только встретите желтоватый кустарник и кучу уродливых грибов, целыми большими семействами расположенных по сырой и низменной почве. Дорогу вы себе будете прокладывать сами – это правда, много и хлопот будет; ибо платье ваше будет цепляться за сучья частых деревьев, нога будет скользить вниз по сырой траве; вы будете обязаны даже несколько раз поднять вашу шляпу, сшибленную упругими ветвями, – но за все это, уверяю вас, вы вознаградитесь удивительным образом: вы увидите чудное, картинное место – и это именно есть так называемое Проклятoе место.

Представьте себе большую, почти квадратную площадь на превысочайшей горе, на которую с трудом можно взобраться, – обросшую со всех сторон густыми, но поблеклыми купами дерев. Посреди этой уединенной долины – разбитый когда-то грозою дуб. Около его торчат угловатые, поросшие мхом надгробные камни. Земля во многих местах изрыта. Трава желтая, как будто обожженная молниею. Подойдите к какому хотите краю этой мрачной долины, вы ничего не увидите, кроме зеленых дерев, растущих тесно по крутой горе. Вы как будто какою-то волшебною силою вскинуты над лесом и не знаете, как сойти с небольшого кусочка земли, на котором вы держитесь… Дивное место эта забытая и немногими знаемая долина!.. Говорят, что здесь некогда существовала большая церковь, обрушившаяся во время отпевания какой-то прекрасной женщины.

 

 

Из очерка Н. И. Р. (Николая Руднова?)

 

Топография Проклятого места легко может объясняться геологической теорией образования оврагов, стремнин и вообще всех так называемых тальвегов. С первого взгляда на местность главного кунцовского берега тотчас можно видеть, что Проклятое место, лежащее от него не более как в 50 саженях и возвышающееся отдельным холмом, соединялось некогда с Кунцовскими горами и было их отрогом или мысом. Дождевые и снеговые воды постепенно размывали и разрушали тот перешеек, которым Проклятое место соединялось с горами и наконец совершенно перерыло его, образовав на его месте овраг. Этот овраг в свою очередь продолжал обмываться до тех пор, пока крутые берега его не разрушились до такой степени, что стали отлогими - так, что на месте перешейка сделалась лощина. Все это могло сделаться не более как в 20- 30 лет, и после вся лощина заросла лесом… Такое образование Проклятого места в виде отдельного холма доказывается еще и тем, что старые деревья (от 300 до 400 лет) растут только по северному его скату, то есть со стороны Москвы-реки, тогда как южный, обращенный к кунцовским горам, и вся лощина поросли еще молодым лесом, древность которого не переходит за 150 лет. Кроме того, северный скат холма во всем сходен со скатом Кунцовских гор: и здесь, и там он крут, обрывист и порос одновременным лесом и одинаковыми породами деревьев, именно – липою и отчасти – сосною, тогда как южный скат холма и лощина, отделяющая его от главных гор – липой, березой и особенно орешником.

Проклятое место представляет довольно крутой холм, до 20 саженей вышиною, вершина его – овал, длиною от севера к югу не более 30 саженей, а шириною от востока к западу до 20 саженей. Подошва холма имеет вид неправильно округленного пятиугольника, и наибольший поперечник его не длиннее 100 саженей. На этот холм ведут несколько извилистых тропинок, из которых более удобная – с южной стороны через лощину. Но здесь почти перед самой вершиной Проклятого места тропинка расходится надвое: левая дорожка, поднявшись вверх и не доходя шагов 20-ти до вершины холма, тотчас же спускается вниз, в чащу, переходит через ручей и, по крайней мере, в полуверсте от Проклятого места выходит к Москве-реке. Эта тропинка самая обманчивая. Другая, отделившись от нее направо, поднимается вверх спирально и шагах в 60-ти выходит на Проклятое место.

На северный скат поднимаются от Москвы-реки три тропинки, из которых две крайние отстоят друг от друга на 80 саженей, средняя же между ними почти непроходима по причине болота. Первая крайняя начинается от самого устья небольшого ручья, который будет пятым, считая от конца Кунцовского сада, от моста, перекинутого чрез первый ручей. За седьмым же ручьем, пройдя по берегу 20 саженей, в самой чаще, шагах в 35-ти от реки начинается другая крайняя тропинка. [Она] так же, как и первая, перейдя через горный ручей, вслед за тем поднимается вверх на гору. Последняя тропинка особенно крута и вьется по узкому и обрывистому гребню, которым, как стеною, разделяются два глубоких оврага. На полугоре гребень этот, а с ним и тропинка, пересекаются небольшой лощиной, которая год от года больше размывается, так что чрез несколько лет с этим гребнем будет то же самое, что и с перешейком, о котором говорено выше: гребень непременно размоется и перероется водою так, что половина его останется отдельным пиком, а верхняя отделится от него глубокой и узкой расщелиною, которая впоследствии будет оврагом.

 

Иван КОЗЛОВ

 

Иван Иванович Козлов (1779–1840) – человек изумительного мужества, удивительной судьбы. Он стал стихотворцем в сорок два года, когда ослеп. Вдобавок болезнь навсегда приковала его к постели. Смысл жизни Иван Иванович нашел в стихах и переводах, сочиняя в уме и диктуя дочери. Козлова любила вся читающая Россия, им восхищался Гоголь, а Пушкин посвятил стихотворение: «Певец, когда перед тобой / Во мгле сокрылся мир земной…».

Кто не знает наизусть одно из самых могучих созвучий, когда-либо написанных на русском языке: «Вечерний звон, вечерний звон. Как много дум наводит он!» Это стихи Козлова. Иван Иванович бывал в Кунцево между 1818 и 1821 годами. Тогда он еще был зрячим, но уже появились признаки паралича ног. Скорее всего, Козлов жил в Нарышкинской усадьбе и предпринимал длительные пешеходные прогулки для тренировки. В его произведениях обозначен неблизкий путь странствий - от Кунцева до Москвы. Памятью о его пребывании здесь стали стихи «Дуб» и «Жнецы». Первый посвящен опаленному молнией дубу на Проклятoм месте. К 1850 году он был срублен. В романтической поэме «Безумная. Русская повесть» описывается кунцевский пейзаж.

Безумная

Русская повесть

(Отрывок)

Москва, Москва, где радости и горе

Мой юный дух, пылая обнимал, –

Где жизнь мою, как в непогоду море,

Мятеж страстей так часто волновал!

Ты – колыбель моих воспоминаний,

Сердечных дум и дерзких упований!

О, сколько их увяло, не сбылось!

Но хоть тогда и много туч неслось, –

Отважный взор не устрашен был мглою,

И вдалеке мелькающей звездою

Пленялся я: во тьме – она одна

Светила мне; но так мила, ясна,

Она меж туч так радостно играла,

Надеждою, любовью мне сияла!

Шуми же, ветр, тмись, небо, вой, гроза:

В очах, в душе – звезды моей краса!

И мой удел, с надеждами, с мечтами,

С веселыми и горестными днями,

По сердцу мне; он мне не утаил

Душевных тайн, и я недаром жил.

Туч грозных мрак, румяный блеск денницы

Знакомы мне, и отзыв их живой

То ужас льет, как в ночь протяжный вой

Далеких бурь, то нежный звук цевницы

Пред ним ничто. Я снова, если б мог,

Искать бы стал тех пламенных тревог,

В которых все земное нам милее,

Небесное и ближе и святее!

Стремлю назад, вздыхая, томный взор,

Но в нем Москва – привет, а не укор.

Бывало, я в лесу уединенном,

Где Кунцово на холме возвышенном

Задумчивой пленяет красотой,

Брожу один вечернею зарей;

Москва-река там с синими волнами,

В тени берез, меж дикими кустами,

Шумя, блестит, и прихотей полна:

То скрылась вдруг, то вдруг опять видна;

Зеленый луг и роща за рекою;

Вдали вид сёл, полуодетых тмою,

Манили взор, – и сладостной мечте

Вдавался я в сердечной простоте:

«О, если б здесь она, мой друг прелестный,

Кем для меня все дышит в поднебесной,

Таясь от всех в беспечной тишине,

Прекрасный сон! была подругой мне!

Деревня, сад, любовь, уединенье

И Божье с ней и в ней благословенье –

Во всем она!» – И месяц уж всходил,

А я в лесу, забыв часы, бродил,

И с ним тогда прощался поневоле,

Как мрак ночной ложился в тихом поле.

Иду – ко мне из сёл летит порой

То звук рожка, то песни плясовой:

Я оживлен веселыми мечтами!

Но, проходя кладбище над Филями,

Случалось мне – внезапно я смущен,

Над свежею могилой слышу стон, –

И я, крестясь, задумаюсь уныло…

И пламенней люблю, что сердцу мило!

Но уж прошел я поле и погост,

Дрожит вдали Дорогомилов мост,

Бегу к нему, надеждою томимый;

Спешу пройти по улице любимой:

Там, может быть, теперь пред тихим сном

Она сидит, в раздумье, пред окном.

Но хоть один огонь меж ставней блещет, –

Все счастлив я, – и сердце затрепещет!

Нет! Тайну чувств, несметных сердца дум,

Их чудный мир постичь не может ум.

[…]

Москва! С тобой давно расстался я,

Но я твой сын – родная ты моя!                                           

                                              1830

 

Дуб

Краса родной горы, с тенистыми ветвями,

И крепок и высок являлся юный дуб;

Зеленые кусты его с душистыми цветами

Кругом его растут.

Игривый ручеек отрадной свежей влагой,

Струяся близ него, приветливо шумел,

И мощный сын дубрав с какою-то отвагой

Чрез поле вдаль смотрел.

И, младостью цветя, грозы он не боялся –

От гроз живей весна, меж туч ясней лазурь –

Сверканьем молнии и громом любовался,

Дышал под свистом бурь.

Любили юноши и сельские девицы

Под тень его ходить; и сладко там певал

Полночный соловей, и алый блеск денницы

Их в неге заставал.

И, видя вкруг себя во всем красу природы,

Он думал, что ему она не изменит,

И дерзостно мечтал, что ветер непогоды

К нему не долетит.

Но вдруг небесный свод оделся черной тучей,

И ливнем хлынул дождь, и буйный ураган,

Клубяся, налетел, взвивая прах летучий,

И дол покрыл туман.

Зеленые кусты с душистыми цветами

Он с корнем вырывал, и светлый ручеек

Закидан был землей, каменьями и пнями, -

Исчез отрадный ток.

Гром грянул, молния дуб крепкий опалила;

Дуб треснул, но грозой он не был сокрушен:

Еще осталась в нем стесненной жизни сила,

Хоть вянуть обречен.

Отрадной влаги нет, и нет земли родимой,

Гду буйно вырос он, красуясь меж долин;

На голой уж горе теперь, судьбой гонимый,

Остался он один.

Увы, надежды нет, и стрелы роковые

Бедой отравлены, всё рушат и мертвят;

Одни лишь небеса, как прежде голубые,

Над гибнущим блестят.

И начал сохнуть дуб; но, к долу не склоненный,

Он, ветви вознося, казал их облакам,

Как будто бы своей вершиной опаленной

Стремился к небесам.

                               <1836>

На главную   Вперёд   Назад