Другие научные статьи

Михаил Полубояров

Общее и специфическое в методике

историко-краеведческого исследования

 

Существуют ли специфические методы историко-краеведческого исследования, или краевед должен пользоваться инструментами познания, применяемыми «большой историей»? Если вдуматься, вопрос не так прост. Известно, что всякая наука располагает преимущественно собственными методами получения нового результата, хотя применяет и общенаучные. Но неизбежно возникает другой вопрос: можно ли называть историческое краеведение самостоятельной отраслью познания прошлого, или это все же часть истории страны, и соотносится с нею, как частное и общее?

Актуальность ответа на поставленный вопрос вызвана популярностью краеведческой литературы. По числу названий она опережает сегодня выпуск в свет книг по истории России во всем их тематическом разнообразии. За 1994-99 годы литература по истории отдельных местностей выходила в 1,2 раза интенсивнее, чем книги по истории России под шифром 947+957. По нашим подсчетам, произведенным по «Книжным летописям», соотношение между ними составляет 416 : 274.

В России работает, оценочно, не менее полутора тысяч краеведов, напечатавших хотя бы одну книжку. Подвижники местной истории проявляют себя едва ли не в каждой городской и сельской средней школе, масса людей посвящает краеведению свой досуг. На 1 января 1996 г. в 89-ти субъектах Российской Федерации насчитывалось 1087 городов, 2022 поселка городского типа и 1900 административных районов. В каждом есть хотя бы один краевед, публикующийся по меньшей мере в районной газете. Прибавьте сюда сотрудников краеведческих музеев, студентов, избравших в качестве курсовых или дипломных работ историю своего города, села или фабрики, школьников... И речь пойдет о десятках тысяч исследователей, действующих на ниве краеведения.

Являясь частью науки о прошлом, историческое краеведение в принципе конечно же должно подчиняться тем же законам познания, что и макроистория. Однако в руках краеведа его рабочий инструмент – метод – требует несколько иной техники применения. Краевед располагает более узким полем исследования, поэтому у него острее дефицит документальных и переизбыток устных источников. Краевед имеет дело с живыми людьми или, по крайней мере, живыми потомками героев своих книг.Более широко он использует междисциплинарный метод в силу того, что книги на местные темы часто требуют обращения к многогранной действительности, от природопользования до психологии.

Между тем с начала девяностых годов ХХ столетия наблюдается упадок интереса к методологии истории вообще. С тревогой отмечается «почти всеобщее и полное методологическое одичание», в результате чего подбор, анализ и интерпретация фактов осуществляются «на основе ничем не прикрытого авторского субъективизма». В докладе академика-секретаря Отделения истории РАН, известного методолога И.Д. Ковальченко на общем собрании Отделения по итогам 1994 года говорилось об острой нехватке научных работ, развивающих системность исследований, сравнительно-исторический подход. «Среди публикаций, вышедших в 1994 году, работы содержащие комплексный, многофункциональный, междисциплинарный анализ исследовательской проблемы, можно пересчитать по пальцам», – сетовал ученый.

Естественно, "методологическое одичание" не могло не найти своей жертвы и в образе краеведения. Оно и раньше развивалось преимущественно как любительская отрасль, не считая, может быть, первого десятилетия советской власти - "золотого десятилетия" краеведения, как его назвал С.О. Шмидт. Но тогда оно приняло в свои ряды профессиональных историков с университетских кафедр, принесших с собой идеи позитивизма, предъявлявшего высокие требования к технике познания. Сегодня совершенно иная ситуация: большие ученые в краеведение не идут хотя бы потому, что оно практически не финансируется, а если это делается (краеведческие музеи), то о зарплатах музейщиков лучше стыдливо помалкивать.

Краеведу-исследователю не на что стало опереться. Каждый действует по собственному наитию, полагаясь на «здравый смысл», который, как известно, у каждого свой. В результате нарушаются «правила игры», пишущие перестают понимать друг друга, говоря об одних и тех же проблемах.

Кое-кому такое положение нравится - тем, кто желает играть без правил. Ведь орудие метода ставит предмет исследования в определенные рамки, выход за который невозможен без нарушения правил формальной логики.

С другой стороны, не всякий труд, расказывающий о событиях местной истории, можно назвать научным, даже если автор использует методы исследования. В повести А.С. Пушкина «История села Горюхина» присутствуют все внешние признаки «научности»: тут и нарративные материалы (летописи горюхинского дьячка), и «изустные», и документальные источники («ревижские сказки»), и даже список источников! Есть «методы» – «описательный», «междисциплинарный», «количественный анализ», даже приметы «синтеза» и «анализа» и «восхождения от конкретного к абстрактному». Но все это служит художественным целям автора. Пушкин, как мы знаем, историю высоко ценил и сам был прекрасным историком.

Текстологический анализ историко-краеведческой литературы, выпущенной в свет в 1993-2001 годах, показал, что с точки зрения методов добывания нового знания, авторы довольно-таки однообразны. Часто принимается во внимание лишь эмпирический аспект. Краеведы пользуются пересказом исторических документов и воспоминаний, используют метод наблюдения за происходящими событиями. Словом, торжествует описательная форма раскрытия заявленной темы. Из 60-ти репрезентативных изданий в 43-х краеведы не использовали такие испытанные инструменты исследования, как сравнительный, количественный методы, системный подход. Это обедняет произведение, снижает достоверность полученных выводов. Само собой не применяются и новые методики.

«Бывают моменты, когда твой знакомый становится опознавательным знаком эпохи. Вот ты, Савва...», – помните слова героя телефильма «Покровские ворота»? Персонаж выразил кредо Школы «Анналов», одного из самых модных в пятидесятые-шестидесятые годы методологических направлений, считавшегося в то время полузапретным в СССР. Между тем для краеведения опыт "Анналов" чрезвычайно интересен: он позволяет на "малом" материале идти к широким обобщениям. Так, по килограмму лунной породы специалисты умеют определить, из чего "сделан" наш небесный спутник. Ничего близкого к методологии Школы "Анналов" я не обнаружил в трудах своих коллег. А ведь она позволяет синтезировать знания, добытые на "молекулярном" и макро-уровне, вывести человека на новую ступень понимания общественных процессов.

Классификация книг по ряду признаков с целью изучения аресенала средств, используемых краеведами, показала что из 60 в 36-ти книгах история регионов и субрегионов (районов, городов, сел) рассматривается через призму общероссийской. Объект исследования в этом случае в полном смысле является частью целого, фрагментом единого общероссийского исторического процесса. В 21-ой книге история субрегионов (города, района, села) описывается с точки зрения их уникальности, объект исследования предстает как явление самоценное, безотносительно к истории страны. Чаще всего акцентируется связь с жизнью выдающихся людей, искусствами, ремеслами, архитектурой, уникальными предприятиями. Нередко повествование носит комплиментарный характер, так как часто книги выходят в свет по случаю юбилейных дат в истории регионов и субрегионов, когда авторы замечают лишь приятные стороны жизни родного края. На наш взгляд, это недостаток: подлинное знание требует объективности.

В 30 книгах авторы не высказывают собственных оценок описываемым событиям. Иногда позиция беспристрастного хроникера объясняется жанром сугубо научного сочинения, иногда – жизненной позицией краеведов, не желающих быть судьями над прошлым. В 28-ми содержатся свидетельства оценочного подхода. В большинстве случаев субъективизм не афишируется, но в трех авторы открыто заявляют о своем субъективизме, поскольку не могут быть равнодушными к бедам родной земли.

На наш взгляд, если речь не идет об академическом издании, субъективизм историка явление нормальное и даже предпочтительнее, чем подчеркнуто объективистское исследование. Умственная реконструкция прошлого – задача непростая не только из-за сложности познавательного процесса, но и личностного момента. Каждый историк по-своему видит события минувшего в силу своего происхождения, политических взглядов, этических установок и т.д. Поэтому субъективизм почти неизбежен. Лишь бы при интерпретации событий сохранить разумный баланс между «положительным» знанием и субъективным мироощущением. Лишь бы автор открыто заявлял: я придерживаюсь таких-то политических взглядов, религиозной веры и т.д.

Если соглашаться с тем, что краеведение – научная дисциплина, мы должны обнаружить в краеведческих трудах те же признаки, что и в «большой» истории. Они должны содержать элементы: 1) описательный (что, где, когда происходило); 2) объяснительный (почему описываемые события пошли по тому, а не иному пути); 3) гуманитарный (облагораживающая человека память о своих предках); 4) инструментальный (применение присущих исторической науке инструментов познания).

Как показал анализ репрезентативной литературы, авторы практически всех книг пытаются ответить на вопрос, что и как было на самом деле? Однако лишь в 45% случаев (27 работ) производились попытки анализа того, почему те или иные локальные события пошли по такому, а не альтернативному пути. В этом видна попытка «объективизации» знания: мол, наше дело показать картину происшедшего, его анализ – дело будущего. Разумеется, в каждом конкретном случае дело самого историка ставить перед собой задачи и решать их. Может быть, не разумно оспаривать это его право. Но все же в уклончивости историка есть, на наш взгляд, доля лукавства или недостаток гражданского мужества. Ведь ответ на вопрос "почему?"требует обнаруживания собственной позиции и перекидывает мостик к наиболее привлекательным для него гуманитарным ценностям. Почему в 1905 году крестьяне жгли помещичьи усадьбы? Почему был красный или белый террор? Почему взрывали церкви?

Пройдут десятилетия, и наши редкие потомки будут вопрошать со страниц исторических сочинений: почему населявшие Россию в двухтысячном году жили за наш счет, грабили нас, распродавая природные ресурсы? "Общество потребления" возможно лишь когда есть что потреблять. Кончатся продукты потребления, и адепты нынешнего "общества" превратятся из нынешних "кумиров" и "звезд" в объект ненависти. Так что от вопроса "почему" уходить никак нельзя: историческое краеведение – не только наука, но и общественная позиция.

Среди методов исследования в репрезентативных изданиях, как уже говорилось, господствует описательный (историко-генетический, идеографический). Он служит своеобразным методологическим каркасом. Суть его «состоит в последовательном раскрытии свойств, функций и изменений изучаемой реальности в процессе ее исторического движения, что позволяет в наибольшей степени приблизиться к воспроизведению реальной истории объекта» (И.Д. Ковальченко. Далее процесс познания идет почему-то сразу к общему, минуя особенное, например, исторический процесс на уровне губернии. Это также является недостатком краеведческой литературы.

Имеющиеся примеры перехода от частного, через особенное, к общему свидетельствуют о его большом эвристическом потенциале. Известная топографическая узость не помешала Н.Д. Кузьминой, автору труда об истории подмосковной усадьбы Кузьминки, запечатлеть на ее примере широко и ярко события московского и всероссийского уровня. Избранный автором книги метод лишь ярче, контрастнее оттенил историю усадьбы.

Чаще в краеведении доминирует подход, согласно которому общероссийские реалии сформировали местную историческую ситуацию, а город, район тут как бы ни при чем, они-де вынуждены выполнять решения, принятые «наверху». Такой подход вряд ли оправдан. Не только потому, что всякий человек обязан нести моральную и иную ответственность за совершенные действия, в том числе те, которые оставили свой след в истории города, района. Есть более глубокая причина. По мнению авторитетных ученых, в общем наиболее отчетливо проявляются сущностные черты единичного. А «сведение единичного и особенного к общему, раскрытие их сути через общее дают наиболее глубокое и объективное знание о них».

Каким бы ни было мастерство историка при изображении внешних черт событий, описательный метод позволяет рассмотреть лишь их фасад и окружающий ландшафт. Ключи к познанию внутренних пружин события или процесса – количественный, компаративный (сравнительный), междисциплинарный методы. Подвариантом количественного является метод контент-анализа (от англ. content – понимание, суть). Под ним подразумевается комплекс приемов, с помощью которых выявляются и оцениваются специфические характеристики текстов. Обычно берется частота употребления каких-либо слов, понятий, либо тенденция развития темы на протяжении длительного времени с тем, чтобы выявить скрытую информацию об объекте исследования. Краеведу целесообразно использовать этот метод при изучении массовых источников, содержащих однородную информацию по проблеме. Однородная информация позволяет выявить частоту повторяемости свидетельств, обозначений, характеристик, сделать вывод об интенсивности того или иного общественно значимого явления.

Так, при анализе краеведческих сочинений часто бросается в глаза обвинение Сталина и его окружения в «геноциде» и прочих преступлениях, совершенных в тридцатые годы. Но ведь немалая доля ответственности лежит на местных деятелях. Сталин должен отвечать за сталиново, а "актив" - за собственные преступления. Попытки свалить все на "систему" выглядят абсолютно беспочвенно и безнравственно. Почему бы не проанализировать тексты выступлений местного актива на съездах, конференциях, пленумах, сессиях, сравнить с распоряжениями и указаниямий, поступавшими из центра, газетные публикации, другие массовые источники, взяв за единицу измерения, например, абзац, содержащий то или иное понятие-метку? По ним выявить динамику процесса, кто кого подгонял: центр - местные органы власти, или наоборот?

Метод контент-анализа продемонстрирован на данном сайте в статье "География подвига". Взята "метка" (герои войны), произведен анализ, получен результат о ментальности областей. В моей книге "Драгунские горы" есть пример того, каким образом по числу зачатий детей можно получить новое знание о нравственности предков. С помощью этого метода есть возможность вычислить по данным архива ЗАГС действительно ли переживал народ смерть Сталина (когда у людей горе, они не занимаются любовью).

К сожалению, количественные методы исследования не популярны у краеведов, видимо, потому, что они требуют много времени и кропотливого труда. Более распространен историко-сравнительный метод: сопоставление одновременных явлений в разных регионах (или разновременных в одном и том же) с целью нахождения сходства и отличия.

Следует оговориться, что среди историков немало скептиков, апеллирующих к тезису: прошлое не повторяется, значит, всякое сравнение некорректно. Это, конечно, так, но вопрос в степени корректности. Сравнивать нравственные качества Ленина и балерины Кшесинской - абсолютно некорректно. Сравнивать с вождями других стран, после которых и в результате деятельности которых были созданы великие государства, - можно. Также уместно сравнивать качества Гитлера и Сталина как руководителей. Один готовился к войне шесть лет, начиная с нуля (у Германии до 1933 года почти не было вооруженных сил), другой - 12 (со времени получения единоличной власти), причем располагая изначально самыми мощными в Европе вооруженными силами. В первом случае мы имеем дело с компаративным методом исследования по вертикали, во втором - по горизонтали. Второй более надежен в смысле корректности.

Краеведу нельзя замыкаться на истории только своего села, района, города. Путем сопоставления с каким-либо сходным явлением он может получить новые знания об исследуемом факте. Чем ближе расположены по времени и пространству сравниваемые события и факты, тем лучше.

Исключительно плодотворно комплексное использование количественного и компаративного методов. Проиллюстрируем это на одном примере.

В конце моей книги "На реке Сердобе и в иных урочищах" приведена таблица численности населения Сердобского района по перепися с 1721 по 1996 годы. Из нее видно, что пик численности приходится на 1926 год, после чего идет резкий спад. Естественно предположить, что он вызван репрессивной политикой государства по отношению к крестьянству в годы «великого перелома». Но последнее нуждается в доказательстве, поскольку перед нами лишь частный факт - цифры по одному району. Попробуем проверить этот тезис на материале всей Пензенской области, в составе которой находится Сердобский район. Но мы столкнемся с трудностью. На эту тему совсем нет публикаций, а в связи с многократной перекройкой административно-территориальных границ в 1928 и 1939 гг. отсутствуют данные о количестве сельского населения, проживавшего на нынешней территории области в 1859 и 1926 годах. Как быть?

Заняться пересчетом по трем тысячам населенных пунктов? Это невозможно, слишком велики трудозатраты. Остается прибегнуть к репрезентативной выборке. При этом соблюсти условия достаточно полной представительности населенных пунктов по географическому (административно-территориальному) признаку. Возьмем те села и деревни, статьи о которых опубликованы в «Пензенской энциклопедии» (М., 2001). Без бывших уездных городов, ставших ныне селами, таких оказалось 116. Численность населения по указанным селам за интересующие нас годы оказалась следующей: 1860 (1859-64 годы) – 194.015, 1926 − 324.330, 1998 – 170.458 чел. За 1938-39 годы сведений нет, поэтому поставим цифру, соответствующую динамике процесса, характерному для Сердобского района, 240,4 тыс. жителей.

Представленная диаграмма прекрасно иллюстрирует мысль, что демографические процессы сравниваемых объектов оказались идентичными. Она дает возможность убедиться в высокой точности метода сравнения одних и тех же процессов у разных субъектов, протекавших в одно и то же время.  Более глубокое падение кривой "Пензенская область" объясняется бурным ростом городского населения, начиная с 1930-х годов, особенно города Пензы. В то же время Сердобский район, как был, так и остался в основном сельским.

Принцип применения компаративного метода по «вертикали» несколько иной. Объекты, взятые для сравнения, принадлежат разным временны’м пластам, они объединены функционально, но действуют лишь приблизительно в одинаковых условиях. Поэтому названный принцип требует к себе более осторожного отношения со стороны исследователя.

Несмотря на то, что системный подход в последние десятилетия был очень модным, в краеведческой литературе он востребован мало, а если и востребован, то в неполном объеме понятия системы.

Всякое историческое событие рождается, существует и гибнет (либо становится причиной другого исторического события) не только в результате внутреннего саморазвития, но и в результате взаимодействия с внешней средой. Оно связано с нею несметным количеством невидимых нитей. Эти связи в совокупности с субстанциями системы плюс связи внутри самих субстанций и есть система. Словом, системный подход такой метод, когда внимание обращается не столько на сами объекты (хотя и на них тоже), сколько на отношения между ними.

Мне нравится содержание понятия, которым оперировал в своих трудах Л.Н. Гумилев. Системы, писал он, бывают разных видов: открытыми, закрытыми, жесткими и корпускулярными (не жесткими). Какое место занимают в них объекты краеведческого исследования? Как показал анализ репрезентативного круга изданий, одного подхода тут нет, авторы выбирают его в зависимости от своего мировоззрения и поставленных задач. Закрытые системы – когда предмет исторического исследования показан как уникальный, самоценный, неповторимый, вне связи с другими предметами. При помощи этого метода краеведы показывают жизнь монаха-отшельника или семьи мужика-хуторянина, «бирюка». У них есть связи с внешним миром, направленные на растения, животных, атмосферные явления, и есть внутренние связи (со своими домочадцами). Но монах или «бирюк» умрут, и вместе с ними умрут их системы. Закрытая система не возобновляется.

Открытая система – это связи и опосредования в ходе исторического развития, например, села. Краеведы часто им пользуются. Приехал из соседней деревни бунтарь, ударил в набат, началось восстание. Таков метод показа механизма «картофельных бунтов». Но вот прибыли губернатор, начальник жандармского корпуса с батальоном солдат, выпороли мужиков, зачинщиков заковали в кандалы, и все вернулось на круги своя. В первом случае сработала «горизонтальная», корпоративная связь (бунтарь из соседней деревни и крестьяне села), во втором – «вертикальная», административная. Связи не оборвались – система возобновилась. Это свойство открытых систем.

В чем-то похожа на закрытую – жесткая система. Примеров подхода к историческому материалу с помощью этого метода относительно немного. Среди них можно назвать очень хорошую, информационно насыщенную книгу, подготовленную С.И. Щукиным, «Губернский город Пенза на рубеже XIX – ХХ веков (Пенза, 2001). В ней показана история государственных учреждений города, гражданских, церковных зданий, городские социумы – администраторы, священники, дворяне, мещане, промышленники, гимназисты и т.д. Все это представлено в единстве, внутренней взаимосвязи. Однако в октябре 1917 года все это куда-то исчезло, и родился как бы другой губернский город, без губернаторов и гимназисток, дворян и архиереев. На вопрос, почему такое могло произойти, составитель книги не отвечают, потому что это уже другая тема. Ответ можно лишь предполагать: «сломался» некий механизм, повлек за собой «аварию» других, и «машина» встала. Таково свойство жестких систем – выход из строя одной из подсистем (в данном случае административной) повлек за собой цепную реакцию и гибель всей системы.

Завершим данный раздел, обратившись к методологическому потенциалу системного анализа курпускулярной (не жесткой) системы. «Это система взаимодействия между отдельными частями, не связанными между собой жестко, но тем не менее нуждающимися друг в друге». Пример системного подхода к курпускулярной системе – книга А.В. Зорина и А.И. Раздорского «Курский край. Порубежье» (Курск, 2001).

Курский край в XVII веке, о котором идет речь в их труде, находился на пересечении интересов нескольких государств и вольнолюбивых степных социумов. Здесь поочередно враждовали друг с другом служилые люди Московского государства (северские, украинные-орловские, рязанские), Польша, Крым, Турция, кубанские «салтаны», ногайцы, калмыки и т.д. Войны и скоротечные схватки между ними шли постоянно, коалиции создавались самые разные, в зависимости от сиюминутных интересов. Степнякам и казакам надо грабить, государям московским, польским и крымским – честь государеву блюсти. Всё как положено в открытой, не жесткой системе.

Вероятно, от исследователей региональной истории сложно (да и нужно ли?) требовать глубокого и всестороннего анализа всех связей и их влияния на исследуемый объект. Но стремиться к этому надо. И тому есть удачные примеры. Вот строго научная монография А.Б. Мазурова о средневековой Коломне. Речь в ней идет о довольно узком временном отрезке (XIV–XVI вв.) и локально компактном объекте. Но автор весьма тщательно прослеживает связи и опосредования в жизни города, что помогает ему выйти на новый уровень знания далеко за пределы описываемого места и времени.

Без сомнения, мастерством системного анализа необходимо овладевать каждому краеведу. Это еще один шаг в сторону объективизации научного знания. В конце концов краеведческая триада "частное - особенное - общее" также является системой.

«При системном подходе, принятом ныне всюду, в мире все сложно, а просто – в голове дурака», – грубовато, но остроумно констатировал Л.Н. Гумилев.

В краеведении любую более или менее значимую научную проблему невозможно решить без использования междисциплинарного метода. Едва ли не в каждой книжке по истории села, района, города авторы обращаются к истокам географических названий. Значит, и к топонимике, которая функционирует на стыке филологии, истории и географии. Или возьмем проблемы экологии, разобраться в которых без привлечения целого ряда наук порой невозможно.

Но и историк способен дать экологам немало полезной информации. В моей практике был эпизод, когда я произвел замер мощности родника в родном селе и сравнил с соответствующими данными, опубликованными сто лет назад земским доктором Н.Е. Кушевым. Оказалось, что поступление воды из родника уменьшилось на 6,2 литра в минуту, или на 12,6%. Такие замеры не сложны, но дают очень ценный материал для профессиональных экологов и местных властей.

У исторической экологии, безусловно, хорошие перспективы.

Специфическим для краеведения на путях познания являются метод путешествия. Речь не о культурно-просветительных экскурсиях, рассчитанных на среднего и большей частью пассивного зрителя. Речь об экскурсии как методе изучения предмета, с которым исследователь знаком лишь по документам и работам коллег. Одна из таких работ книга В.И. Лебедева «Легенда или быль: По следам засечных сторожей». В ней рассказывается о результатах экспедиций кафедры истории Пензенского государственного педагогического института имени В.Г. Белинского в 1958–1960 и 1972–1984 годах под руководством автора книги. В книге «экскурсионный метод» сочетался с данными картографии, археологии и топонимики. Академизм, комплексность исследования удачно дополнялся эмоциональным фактором.

Бурно прогрессирует видео- и компьютерная техника, позволяющая снимать научно-популярные фильмы даже режиссеру-любителю. Не все исследователи могут ходить в далекие походы, поэтому техника придет им на помощь. Так что бери, краевед, видеотехнику и веди за собой сотни и тысячи людей в виртуальное путешествие по родному краю.

 

Итак, инструменты ученого при объяснении событий «большой истории» пригодны и для микроистории, хотя техника их применения имеет специфику, обеспечивающую бо’льшую конкретность. Особую ценность для краеведа представляют описательный, количественный, компаративный методы, системный подход.

Некоторые средства познания, мало привлекательные для "большой" истории, в историческом краведении выходят на первый план (метод научной экскурсии, устные источники).

Имеется своя специфика у стилистики краеведческих сочинений. По сравнению с научными трудами по макроисторической проблематике, они более публицистичны и способны воздействовать на чувства людей.

Шкала исторического развития мелких описываемых объектов практически не может быть непрерывной, как, например, у истории России или во Всемирной истории. Дискретность местной истории почти неизбежна, что обусловлено недостатком выявленных источников. Преодоление дискретности возможно только при условии широкого использования вышеназванных методов исследования.

Отсутствие альтернативных разработок повышает ответственность местного историка за достоверность изложения материала.

Краеведу-исследователю опасно зацикливаться на географически и тематически узком участке. По исчерпании источниковой базы он всегда стоит перед неприятной угрозой «выдохнуться». Поэтому он должен неустанно совершенствовать и умножать свой методологический инструментарий, позволяющий увидеть хорошо знакомые явления острее, глубже, во всем многообразии их связей во времени и пространстве. Наращивая методологический багаж, краевед вырастает сам как ученый и патриот. Пусть не сочтут последнее за громкие слова. Что есть краеведение без патриотизма, без общественной позиции? Содержание без формы, то есть ничто.

 

Автор настоящего исследования иногда сознательно заострял некоторые, возможно, небесспорные тезисы. Такой путь провоцирует борьбу. Но именно фактор острой дискуссионности проблемы делает ее актуальной. Важно, чтобы продолжение научного спора носило принципиальный характер. Тогда и родится новое качество предмета исследования.

 

Другие научные статьи