На главную   Последние времена

Михаил Полубояров

О происхождении названий Пенза и Сура

В 2005-06 годах на страницах журнала «Сура» опубликованы статьи И. Ардеева с критикой моих гипотез о происхождении названий Пенза и Сура. На мой взгляд, критика недобросовестная. Считаю необходимым выступить в ответ со своими разъяснениями

Город Пенза основан весной 1663 года как крепость и административный центр в целях защиты и колонизации обширного края, обретенного в результате завоевания Казанского и Астраханского ханств. Наиболее крупное и научно аргументированное повествование, посвященное начальной истории города, создал второй секретарь Пензенского обкома КПСС Георг Васильевич Мясников (1926-1996). Его книга «Город-крепость Пенза» вышла двумя изданиями в Саратове в 1980-е годы.

Наша задача – объяснить происхождение названия города, перенявшего название реки, на которой построен. Из современных гипотез остановимся на двух.

В 1989 году авторы книги «Реки Пензенской области» Петр Васильевич Зимин и Георгий Викторович Ерёмин выдвинули гипотезу происхождения гидронима Пенза на материале ненецкого языка: пензя – «пересыхающая летом речка, сухая» (с. 82, 115-122). По их мнению, название попало в Присурье около 5 тысяч лет назад, в эпоху неолита, когда якобы существовал единый финно-угорский язык основа (с. 103).

Гипотеза неудачна. Не только потому, что согласно выводам финно-угроведов вышеупомянутый язык-основа существовал в 1-2 тысячелетиях до нашей эры, выделившись из финно-пермского языка-основы, который в свою очередь восходит к уральскому языку-основе. Вопросы прерывания связей носителей тех или иных языков с языками-предшественниками в науке дискуссионны. Дело в другом. Прежде всего, река Пенза в обозримом прошлом не пересыхала, наоборот, протекает в низине, местами заболоченной. Возможно, пересыхание когда-то имело место в связи с изменением климата на планете. Но то же происходило и с соседними реками. Поэтому данный признак не может служить отличительным признаком именно для реки Пензы и лежать в основе ее наречения.

Зимин и Еремин также не учитывают того, что ненецкий и эвенкийский языки слишком далекие «родственники» мордовского. Да, около десяти тысяч лет назад они входили в семью уральского языка-основы. Но затем развивались как самостоятельные ветви самодийских и финно-угорских языков. Общего между мордовским и ненецким не больше, чем между русским и немецким. Последние, как известно, представляют разновидности некогда единого индоевропейского языка-основы.

Мордва на территории Пензенского края, по данным археологии, произошла из племен городецкой (прамордовской) культуры лишь в 3-4 веках нашей эры (Полесских, 1977, с.34). До прамордвы весь Пензенский край на протяжение полутора тысяч лет являлся родной землей для племен ираноязычной (видимо, в ее индоевропейском варианте) срубной археологической общности эпохи бронзы. Между тем топонимических следов на территории области «срубники» не оставили. Памятников археологии (курганов) – сотни, названий – ни одного. Поэтому не может быть никаких сомнений в том, что первый пласт сохранившихся до наших дней географических названий оставлен племенами городецкой культуры (ранний железный век), вытеснившими «срубников», или, точнее, последние вынуждены были уйти под давлением восточных племен в эпоху «великого переселения народов».

Итак, племенами, послужившими «строительным» материалом мордовского этноса, явились люди городецкой археологической культуры, говорившие на прамордовском (древнемордовском) языке. Письменных памятников его не сохранилось, поэтому историческая грамматика языков эрзи и мокши разработана, по сравнению с русским языком, недостаточно. Можно сказать, находится в зачаточном состоянии, и выводы относительно того, как звучало на древнемордовском языке то или иное слово, могут носить предположительный характер. Всякая категоричность суждений по поводу его фонетики, морфологии и лексики в глубине тысячелетий выдает непрофессионализм филолога. Агрессивная категоричность обескураживает.

В последнее время пензенской топонимией активно занимается кандидат филологических наук И. Ардеев, опубликовавший статьи о происхождении гидронимов Пенза и Сура («Что в имени твоем, пензяк?». - «Сура», 2005, №4; «Была ли Сура поганой?» - «Сура», 2006, №3)). Бог ему в помощь, но принципы исследования Ардеева своеобразны. Он берет название, подбирает к нему подходящее по звучанию слово из лексикона какого-либо уралоязычного народа, обрушивает на читателя вал лексических и фонетико-морфологических «соответствий» из языков уральской семьи (от Балтики до Амура) и довершает этимологию нелепыми умозаключениями вплоть до детских воспоминаний и сомнительных образов. Вроде сравнения, «как бык покрывает овцу»(?).

Или чего стоят утверждения, будто в русском языке отсутствует понятие «конец» (как часть улицы или селения). В обратном нетрудно убедиться, заглянув в словарь Даля (статьи «Конец» и «Улица»), да и спросив любого русского выходца из русского села. «Конец» в данном случае – часть целого, сторона, а не «линейный отрезок, ограниченный с одной стороны», как полагает Ардеев. Если в мордовском селе, о котором он пишет, улица делилась на два неравных конца, то и в русских селах такое не редкость. Сельские «концы» вообще не имели и не имеют постоянных границ. Более того, в древней Руси (сельской) вплоть до 18, а кое-где до начала 20 века и улиц-то не было, все части села именовались концами. И кулачные бои проходили «конец» на «конец», каждый из которых мог объединять как несколько, так и часть одной «улицы».

Топонимический метод И. Ардеева напоминает шутку уральских мастеров на пушечных заводах Петра Первого, о которой упоминал публицист Солоневич: «Как делают пушку? Берут дыру, обливают чугуном и стреляют». Ардеев берет дыру, обливает словами, и получается вранье. При этом производятся манипуляции, противоречащие законам формальной логики.

П.В.Зимин и Г.В. Ерёмин ПРЕДПОЛОЖИЛИ, что термин нза в пензенской гидронимии означает «рот» (1989, с.115-122). Ардееву это показалось занятным. Он взял праформу (т.е. ПРЕДПОЛАГАЕМУЮ форму) анга, родственную ПРЕДПОЛАГАЕМОМУ тюркскому ан «отверстие», подставил десяток слов из языков коми, удмуртов, мари, мордовского, саамского со значением «рот», «отверстие», «горло посуды», «устье реки», «удила», «недоуздок», «веретено», «пара лаптей», «земляника» (у нее усы изогнуты наподобие рта!!!). Задействовал даже древнерусский термин балахна, где Ардеев взрастил новое топонимическое семя ахна/анга и отправил в «рот», то-бишь, в «нза». При этом почему-то умолчал, что в мордовских языках понятие «рот» передается словами курга, курго, семантически связанными с группой терминов, имеющих в основе кур «сжатый, сосредоточенный в одном месте». И никаких отверстий! Это реально существующее, а не выдуманное мордовское слово, письменно зафиксированное в словаре конца 19 века. Однако оно фонетически и семантически выпадает из «огорода» Кин-нза-нза, а потому не востребовано им.

Или топонимист делает ссылку на Э. Мурзаева, утверждавшего, что рот в топонимии – устье реки. Но Ардеев опять-таки умалчивает о существенном факте: Мурзаев имел в виду монгольские и тунгусо-маньчжурские языки (Словарь народных географических терминов, с. 49), где в горных системах и между сопок устье реки и впрямь часто напоминает рот. О мордовских «устьях-ртах» Мурзаев не упоминал.

Встречаются в работе Ардеева и «детские» ляпы. Например, заявление, будто город Пенза основан в устье одноименной реки и это каким-то образом повлияло на формирование ее имени. На самом деле река Пенза упоминается в письменных источниках более чем за 150 лет до начала города. От устья город-крепость был построен довольно далеко, в 3-х верстах. Место впадения Пензы в Суру изменилось в результате развития промышленности и строительства плотин. Или утверждение, будто Мокшан основан в местности, «в древности именуемой Мурунза». О том, что Мурунза никак не связана с Мокшаном, писали историки и краеведы Тихомиров, Черменский, Хвощев, Воронин, Котляр, Мясников. Мочалить эту тему в сотый раз неинтересно...

«Доказав», что нза в гидрониме Пенза – «рот, устье», Ардеев берется за начальное пе- («конец» по-мордовски). Следовательно, Пенза – «конечный участок устья (реки)»? Но как понять смысл сочетания «конец устья»? Устье само по себе конец реки. Нашего исследователя такой оборот не смущает. Он подставляет словечко в скобках (река), хотя ни в пе, ни в нза нет и намека на это понятие. Даже если ПРЕДПОЛОЖИТЬ, что нза – «устье», то любой мордвин перевел бы название как «конец-устье» или «конечное устье», что является смысловой чепухой.

Не делают чести ученому подтасовка, передергивание фактов. В статье И. Ардеева с названием, вызывающим неприязнь к его эстетическому вкусу, «Была ли Сура поганой?», приводится моя версия происхождения гидронима Сура, от шур + рау «река + река» (древнепермское + древнемордовское). Свое несогласие с нею Ардеев мотивирует тем, что «версия о вытеснении мордвы с территории Присурья камскими племенами и о последующем возвращении к своим вотчинам нуждается в серьезном обосновании». Но, во-первых, это забота археологов. Во-вторых, не надо мне приписывать того, о чем я не писал. В частности, о «вытеснении» древней мордвы камскими племенами. Речь шла о совместном их проживании, основываясь на исследованиях археолога М.Р. Полесских (см. мою книгу «Мокша, Сура и другие», с.8). В-третьих, я не настаивал на первичности формы Рау (в чем меня обвиняет Ардеев), допуская, что субстратом гидронима могла быть и форма Шур (см. «Древности Пензенского края...», 2003, с. 12). Он пишет: «Нет никаких оснований относить слово Сура к дофинно-угорскому субстрату» (опять передергивание смысла написанного мною!); «никакого финно-угорского шур в значении «река» никогда не было»; «словоформа рау со значением «река» никогда не могла бытовать в языке древней мордвы».

Какие интонации, какая категоричность! Лучше бы открыл книгу «Устно-поэтическое творчество мордовского народа. Исторические песни XVI-XVIII веков» (Саранск, 1977). Глядишь, обнаружил бы, что мордва в старину ставила нарицательное «река» как в препозицию к субстрату, так и в постпозицию: ляй Мокшесь – «река Мокша» (с. 254, 256) и Рав ляй – «река Волга» (с. 259). Вопреки мнению Ардеева, нарицательное слово оказывалось в постпозиции почему-то даже чаще: Сура ляй (с. 259), Иса ляй («река Исса»), Чустай ведь («река Шукша») (с. 132), Сурань-Равонь «река Сура» (с. 138). Не мешало бы ознакомиться Ардееву и с первым словарем пензенской мордвы, изданном учителем Н. Гавриловым в 1899 году, где понятие «река» передается терминами ляй и раптя (с. 31). В Белинском районе я лично слышал, как учитель-мордвин назвал реку Чембар – «Цёмбар-раптя», ссылаясь на стариков.

Автор раздела «Мордовские языки» А.П. Феоктистов в академическом издании «Основ финно-угорского языкознания» (М., 1975, с. 335) писал, что имена существительные в роли определения могут употребляться в исходной форме, если обозначают имя собственное при имени нарицательном: Саранск ошось – «город Саранск», Вечканов ялгась – «товарищ Вечканов» и т.п. И именно такой порядок слов является более древним (с. 337). Так что и с точки зрения нормативной грамматики допустима фонетическая трансформация Шур рау в Cур рау. Вот вам и «никогда»!
Поэтому гидроним Пенза скорее всего все-таки восходит к личному мордовскому мужскому имени, а Сура переводится как «река + река». Для опровержения моих этимологий необходимы более серьезные доказательства. Например, что мужского имени Пенза у мордвы «никогда» не было, что реки «никогда» не носили имена и прозвища людей в именительном падеже, что наличие Пензиной поляны – простое совпадение, что топонимическая тавтология невозможна и т.д.

Почему филолог, имеющий ученую степень, использовал методологически некорректные приемы? Дело, полагаю, не только в желании сказать новое слово в науке. На мой взгляд, обе статьи направлены на дискредитацию научных подходов сторонников «исторической школы» в топонимике. Ардеев вряд ли случайно упомянул о слабостях «Краткого топонимического словаря» В.А. Никонова, умалчивая о достоинствах. Да, словарь, с точки зрения нынешних достижений, устарел. Но Никонов был автором ПЕРВОГО словаря! Именно этот словарь и другие труды Никонова дали мощный толчок развитию в СССР топонимики. Строить вокруг первого топонимического словаря насмешки – недостойно! То же самое, что иронизировать над «Российской грамматикой» М.В. Ломоносова.

Топонимика – комплексная наука, ее компоненты – история, география, филология. Основатель научной топонимики в СССР профессор Владимир Андреевич Никонов стоял на позициях историзма в топонимике. Он сформулировал в книге «Введение в топонимику» (1965) принципы топонимики – специфические методы исследования по степени значимости. После смерти Никонова бразды правления в топонимике захватили сторонники филологический школы, рассматривающие географические названия прежде всего как единицы языка, втиснув их в рамки фонетики – морфологии – синтаксиса. Каков результат? За 25 лет после смерти Никонова филологи не создали ничего достойного внимания в методах топонимики, превратив ее в плацдарм для филологических упражнений. Историю той или иной местности они знать не хотят, а если и прибегают к ней, то получается «мурунза». Географические свойства объекта не замечают.

Если рассматривать топонимику как фрагмент познания мира, то немедленно обнаруживаются слабости филологического решения проблем. Тот же гидроним Пенза с помощью филологических ухищрений нетрудно увести в любую языковую систему. Для эксперимента берем «исходную» иранскую форму *Пенджяп – «пятиречье» (благо, когда Сура текла за городом, в черте города Пенза было как раз пять речек: Пенза, Мойка, Кашаевка, Тумолга и Шелоховка). Дж в результате палатализации переходит в з, отсюда пензяп > пензя. Конечное п утрачивается как глухой согласный, находящийся в слабой позиции, остается пензя. Словом, берем дыру, обливаем словами и… Между прочим, «первичную» иранскую форму нетрудно оправдать: ведь племена срубной культуры, о которой речь шла в начале нашей статьи, были ираноязычными. Наверняка можно «объяснить» название Пенза и с помощью языков австралийских или африканских племен.

Одна из ошибок исследователей-филологов состоит в механическом перенесении на топонимы присущих филологии синхронических и диахронических методов изучения. Забывая, что исходным материалом для топонимиста служат не устоявшиеся в соответствии с нормами того или иного языка формы имени собственного, а его устные и письменные суррогаты, далеко не всегда адекватные смысловому содержанию, который в них закладывался в процессе номинации. Век за веком люди перевирали топонимы, приспосабливая их к нормам своего языка и диалекта, поэтому подойти к истоку гидронима чрезвычайно тяжело, во многих случаях просто невозможно. Известен казус с этимологией карельских топонимов Топой-ниеми, Пиридой-ниеми, Тарала («Советское финно-угроведение», 1949, №5, с. 48–49). Методы филологии при их «расшифровке» оказались бессильными. Ответ дали местные жители. Это означает, сказали они, «Стёпин наволок», «Спиридонов наволок», «Тарасова деревня». А если бы карелы вымерли? Представляете, что нагородили бы филологи вокруг этих в сущности простых топонимов!

ТОПОНИМИСТ, В ОТЛИЧИЕ ОТ КЛАССИЧЕСКОГО ФИЛОЛОГА, ИМЕЕТ ДЕЛО НЕ С ПОДЛИННИКАМИ, А С СУРРОГАТАМИ ЛЕКСИКИ, ПРОИЗВОДНОЙ ОТ НЕКИХ «ИСХОДНЫХ» ФОРМ. Он не может знать, как в реальной жизни древних людей произносились гласные, согласные, где стояло ударение и т.д. К суррогату нельзя предъявлять тех же требований, что и к устоявшимся терминам, зафиксированным в переводных словарях.
Из всего этого следуют выводы:

1) использование заведомо ложных предпосылок для получения истинного знания запрещено методологией научного познания и законами формальной логики;

2) топонимист обречен действовать в рамках вероятностной логики, между истиной и ложью. Его этимологии имеют лишь гипотетический характер; в максимальной степени они могут соотноситься с действительностью лишь благодаря использованию данных смежных научных дисциплин;

3) необходимо следовать принципам историзма. «Этимология – ничто, если она игнорирует причины, породившие названия. А эти причины – всегда и только исторические»; географические и языковые факторы вторичны по отношению к историческим, указывал В.А. Никонов в книге «Введение в топонимику»;

4) анализируя топонимы, филолог пользуется языками народов, проживавших на данной территории. Каких именно – на это ему указывает историк. Таким образом, филолог зависим от историка;

5) приоритет историзма оправдан еще потому, что исторические дисциплины имеют дело с конкретным материалом: документами, вещным инвентарем, объектами археологии и т.д. Все это осязаемо, измеряемо, а потому познаваемо. То же можно сказать о географической среде. Не умаляя плодотворности методов лингвистики, тем не менее необходимо констатировать причинно-следственную связь: именно историческая и географическая конкретика вызывает к жизни конкретику филологическую, а не наоборот.
 

В заключение приходится отреагировать на статьи краеведа А. Лежикова по поводу статей «Шемышейка» и «Армиёво» в «Пензенской энциклопедии», а также на выход в свет моей книги «Мокша, Сура и другие…». Одна статья опубликована на пензенском сайте www.r58.ru («Об энциклопедии нашего края»), другая в газете или журнале «Эрзянь мастор», издаваемой «Общественным фондом спасения эрзянского языка». Я нашел последнюю на сайте http://erzia.saransk.ru/arhiv без указания на номер и дату под названием «Полу… кто». Надо полагать, упражняясь в «остроумии», автору неведом этикет поведения, согласно которому обыгрывание в обидной форме чужих фамилий в приличном обществе не принято. Меня и не так обзывали. В Интернете, например, можно найти такую «рецензию» на мои работы: «А эти полудурки, Полубояров и Ставицкий…» (О Ставицком – археологе).

В воинствующем стиле А. Лежиков «доказывает», что ему известно, как «изначально» звучали гидронимы Шемышейского района. Как «известна» точная дата основания Шемышейки – середина 16 века! Так писали в… «Саратовских епархиальных ведомостях» в 19 веке!

Его страшно огорчает, что я беру гидронимы в их «русифицированной» форме, а надо бы в «исконной» мордовской. Ведь узнать «исконную» форму так легко – просто владей современным эрзянским языком, и земля откроет все свои тайны! Нет на пензенской земле ни буртасских, ни чувашских топонимов. Одни эрзянские, искаженные проклятыми русскими. Наверное, это называется бытовым национализмом. Воинствующим и слепым, подобным религиозному фанатизму. Но мы видели, что фанатизм бывает и отраслевым, претендующим на руководство другими областями познания… Крайности смыкаются.

На главную   Последние времена