Главная

Историческая библиотека

Весь Пензенский край

Отказные книги Пензенского края

Топонимика

Контакты

 

Строельная книга города Пензы

 

Строельная книга города Симбирска

 

Опись городов Поволжья и Прикамья, 1701-1704 гг.; (с предисловием М.С. Полубоярова)

 

Топографическое описание Пензенского наместничества

Краткое топографическое описание Пензенской губернии

Описание городов Пензенской губернии

Краткое описание Саратовского наместничества

Кузнецкий уезд. Список селений

Петровский уезд. Список селений

Сердобский уезд. Список селений

Описание крепостей Верхний Ломов, Нижний Ломов и Наровчат

Челобитные пахотных солдат Пензы и Петровска

Полубояров М.С. На реке Сердобе и в иных урочищах

Полубояров М.С. Драгунские горы

Полубояров М.С. Древности Пензенского края в зеркале топонимики (В формате .pdf)

К.А. Кочегаров. Лубенский полк в Пензе

 

Основание Иткаринской слободы (г.Аткарск)

 

 

 

 

 

М.С. Полубояров. Малая долька России. Очерки о Малосердобинском районе Пензенской области Малая Сердоба, 2003

 

Полубояров М.С. Малая долька России: Очерки о Малосердобинском районе Пензенской области. – Малая Сердоба, 2003.

Рецензенты: доктор педагогических наук, профессор П.А. Гагаев; кандидат исторических наук, доцент Н.П. Берлякова.

2-е, оцифрованное иллюстрированное издание: Москва, 2012 г.

© Полубояров М.С., 2003, 2012

 

Часть I   Часть II   Часть III

Оглавление-закладка

«КОИ ПОЛОЖЕНЫ В ПОДУШНОЙ ОКЛАД». Первая перепись. Пугачев в Петровске. «Картофельный бунт».

«ВЫШЕД, ЯКО СИЛЬНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ». Экономика района в XVIII веке. Крестьянские реформы 1861 и 1866 годов. Тысяча верст с сохой в руках.

ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА. Церкви и священники. Крещение мордвы. Старообрядцы. «Живоцерковники». Репрессии против Церкви.

КО ВСЕМ ЗАМКАМ КЛЮЧ. Из истории школ. Писатели-земляки. Русланова и Юматова. Звезда доктора Кушева.

ПОД ОГНЁМ РЕВОЛЮЦИЙ. Повстанцы и их командармы: 1905 год. Столыпин в Малой Сердобе и Огаревке. Первая мировая война

ОКТЯБРЬСКАЯ НОВЬ. Первые годы Советской власти. Гражданская война. В марте 1921 года.

 

 

«КОИ ПОЛОЖЕНЫ В ПОДУШНОЙ ОКЛАД»

Первая перепись. Пугачев в Петровске. «Картофельный бунт»

 

I

 Первая перепись. Военные походы Петра I требовали много денег. С 1649 года в России действовала подворная система налогообложения. Но крестьяне научились обманывать государство, строя в одном дворе от двух до четырех изб. Тогда решили ввести налог с души мужского пола. Чтобы узнать, сколько таких душ в России, произвели перепись разные семьи. В М. Сердобе оказалось 72 черносошных крестьянина, 293 пахотных солдата, из них в «служилом» возрасте с 15 до 60 лет – 155, и 23 отставных армейских солдата вместе с членами их семей. Всего – 388. Численность населения, включая женщин, составляла около 700 человек. Беглые, жившие в слободе, не выдавались властям. Станичики использовали их как батраков. Иные, поручившись, отдавали им часть своей казачьей службы – четверть, треть или половину. Так появлялись в Диком поле четвертчики, третчики, половинщики. Воеводы закрывали на это глаза, понимая, что без рабочих рук станичники останутся без пищи и корма для лошадей. В ревизских сказках попадаются покаянные речи беглецов. Так, в Пелетьминской слободе под Пензой Иван Кондратьев с отцом признались в 1723 г. в том, что бежали из Пелетьмы «тому лет с семь и, бегая, жили в Петровском уезде в государевой салдацкой Сердобинской слободе». В сказке пономаря с. Пыркино Пензенского у. Аврама Афанасьева заявлено, что во время переписи он «по простоте своей» забыл записать сына Спиридона, живущего в Астраханской губернии Петровского у. в Сердобе у его, Аврамовой, снохи. Благоприятные условия для хозяйствования и проживания приводили к быстрому росту населения. В 1795 г. в Сердобе насчитывалось 2156 душ мужского пола, 581 двор, 13,6 тыс. дес. пашни, почти столько же сенокосов. По сравнению с 1723 года, численность населения выросла в 5,5 раза. Наверняка земля запахивалась не полностью, обрабатывалась лишь лучшие поля, процветала захватно-переложная система землепользования: кто где облюбовал землю, там и пахал. Во дворах имелись «дольщики», «захребетники» – беглые крестьяне.

Стоит сказать несколько слов о первых долгожителях Сердобинской слободы. Пахотные солдаты Иван Аршинов и Родион Ушаков сказали про себя в 1723 году, что им по 90 лет, а Иван Марменков и Иван Трофимов имели возраст 100 лет. Самые древние старики отражены в материалах переписи 1763 г.: Федор Терентьевич Ломовцев умер в 1749 г. в возрасте 104 лет, а в 1759 году в таком же древнем возрасте упокоился Яков Климович Ростов. Для сравнения: в 1998-м в М. Сердобе самым старым был 98-летний Андрей Васильевич Шайкин. По продолжительности жизни с первопоселенцами района могла поспорить М. Гришина из Колемаса, которой в 1939 г. исполнилось 102 года и Екатерина Антоновна Одинокова из того же села, отметившая в 1965 г. 103-летний юбилей. Люди прошлых веков отличались крепким здоровьем. Менее чем на 400 мужчин в 1723 г. приходилось   два   столетних   и   два   девяностолетних  старика.  Сейчас в районном центре проживает 2500 мужчин. Если бы население имело жизнестойкость на уровне начала XVIII века, столетних было бы сегодня двенадцать да столько же девяностолетних. Теперь увеличьте полученное число вдвое за счет не отраженных в переписи бабушек и получите полсотни старцев в возрасте свыше 90 лет. Наши предки не курили, вином злоупотребляли лишь несколько раз в году, по праздникам, не ели пищу, отравленную биодобавками, в детстве умирали слабейшие, сильные продолжали род. Отсюда высокая продолжительность жизни.

О женской половине переписные книги умалчивают. В селе до недавних пор жило предание о воровстве невест в Старом Славкине, о чем рассказывали старики в 1970-е годы. Видимо, предание имеет реальную основу, ведь в военной среде много ружей, мало девиц. Вот и ехали за двадцать верст на Няньгу, выслеживали, бросали поперек седла и мчались домой. Там мордовок крестили, венчали, и они становились полноправными хозяйками. Иногда станичники брали невест открыто,  на глазах родных. Что могли сделать родители невесты против вооруженных людей? Впрочем, для древней мордвы кража невест – штука необидная, вроде свадебной забавы. Когда между селами установились дружеские связи, за похитителем наряжалась шуточная погоня. Если жених успевал пересечь порог собственного жилища, невесту отнимать не полагалось. Если плошал и позволял себя догнать, получал дюжину тумаков и лишался невесты – в другой раз будешь расторопнее. Случалось, парень с девкой заранее договаривались о «похищении», о чем знали все родные. Тут уж погоня с потасовкой и угощением представляли собой игру. Обычно станичники ко времени приезда в Сердобу были женатыми. Писатель В. Е. Козин слышал от стариков, будто «только с женами» принимали на поселение беглых крестьян. Кто не успел жениться, должен был украсть спутницу жизни.

Первая перепись отяготила пахотных солдат. Раньше они не обкладывались налогами, отдавая долг государю службой в Диком поле, а с 1724 г. бывшие станичники стали платить подати. Одна из них была общей для всех податных сословий России и именовалась подушной, ее размер составлял 70 коп. Другая именовалась оброчной – пахотные солдаты как бы оброчили государственную землю и за это вносили плату, размер которой до 12 октября 1760 г. равнялся 40 коп., после чего повысился. Значит, пахотные солдаты платили государству за право быть вольными 1 руб. 10 коп. с мужской души ежегодно. Это немного, но в дополнение взимались всякие экстренные сборы. С разрешения начальства допускалась замена: вместо денег брали овсом или хлебом. Собранные старостами и целовальниками деньги доставлялись группой уполномоченных в Петровск, там получали квитанцию. Из Петровска деньги везли под охраной в Симбирск, который до 1780 г. являлся центром Симбирской провинции, в которую входил Петровский уезд.

В делах Уложенной комиссии, созданной императрицей для сочинения проекта нового Уложения (свода законов), сохранился «Наказ Петровского уезда Сердобинской слободы от пахотных солдат», сочиненный в июне 1767 г. Его отвез пензенскому депутату Егору Селиванову поверенный сердобинских крестьян Гурий Максимович Жуков. В Наказе говорилось, что с начала поселения Малой Сердобы их предки охраняли город Петровск «от набегающих татар и протчих орд». Никаких налогов они не платили до 1724 г., поскольку служили государю службу. Кроме того, их отцы, деды и прадеды строили Петровск («город Петровск построен слободами», писали они, «и имелся тот город Петровск в охранении нашем до нынешней третьей ревизии» в 1762 г.).

Вместо казачьей службы с 1724 г. сердобинцы отдавали в  ландмилицию «немалое число почти ежегодно», черносошные крестьяне отдавали сыновей в рекруты. С 1764 г. стали брать рекрут и с пахотных солдат. Общество обеспечивало их провиантом, платьем, обувью, месячным жалованьем, платило за них до следующей ревизии все подушные (от слова «душа») сборы.

 

II

 

Пугачев в Петровске. Прорубив окно в Европу, Россия выкидывала через него за бесценок лес, зерно, поташ, мед, пушнину. Из Европы везли шляпки, панталоны, романы, духи, шампанское. Дамское платье из Парижа стоило от нескольких десятков до сотен рублей. Но их требовалось много! Императрица Елизавета Петровна оставила после смерти 15 тысяч платьев и два сундука шелковых чулок; перед этим во время пожара во дворце у нее сгорело четыре тысячи платьев. А сколько было по России дворянок, желавших красиво одеваться! Вот и посчитайте, во что обходились крестьянину барские шляпки. По ценам того времени, лошадь стоила 10 рублей, корова – 5, овца – 1 рубль, здоровый мужик мог заработать в год не более 20 рублей. Год работы ради одного модного платья!.. Народ хирел, государство пухло, отмечал В.О. Ключевский. Все это приводило к озлоблению народа против господ. Ужасающую бедность и грязь нарисовал автор описания мордовского с. Наскафтым («Советская этнография», 1938 г., №1, с.82–97). В этом большом селе в 1855 г. сапог имелось не более пяти пар, башмаков – не более трех. «Весь Скафтым (Наскафтым) состоит из черных изб, исключение составляют дома духовенства, писаря и трех мордовских». Пол в избах на аршин завален нечистотами, стены черны от копоти. «Свирепая бедность дозволяет скафтымцам есть скоромную пищу только в великие годовые праздники, а в прочие дни повсюду господствует великий пост». Более благополучная жизнь была в М. Сердобе. Относительный достаток, личная свобода, отсутствие старообрядцев, игравших важную роль в крестьянских войнах XVII и XVIII вв., определило относительно пассивное поведение пахотных солдат во время Крестьянской войны 1773–75 гг.

5 августа 1774 г. Пугачев прибыл в Петровск. Горожане во главе со священниками устроили ему торжественный прием как императору Петру III. Пугачев назначил воеводой молодого человека, дворянина, поручика Ивана Гавриловича Юматова. Дело скандальное, получившее широкую огласку: утверждают, будто Юматов стал прообразом Петра Гринева в «Капитанской дочке» Пушкина. В следственном деле Пугачева отмечалось, что от Пензы его войска пошли на Петровск. Не дойдя до него, Пугачев послал своего сподвижника Чумакова с казаками в город со своим «злодейским манифестом» о воле. Жители отнеслись к нему благосклонно. Когда Пугачев сам подошел к городу, его встретили поп и жители с крестом и хлебом-солью. В крепости он встретил лишь четверых волжских казаков, а также воеводу и поручика Ивана Юматова. Воеводу велел повесить, потому что на него жаловались горожане, «а о порутчике сказали, што он – человек доброй». Тут явились четверо донских казаков, посланных на разведку от команды в 60 человек, расположившейся между Саратовом и Петровском. Поговорив с ними, Пугачев направил к команде парламентера, «чтоб оне, не дравшись, приклонились, а ежели дратца станут, то он их всех казнит». А вскоре во главе отряда поскакал к донцам, и те ему покорились, наклонив знамя и сказав: «Мы тебе, государь, служить рады». Обнаружив измену, их главный, майор, с есаулом и сержантом поскакали в Саратов, «за коими он, Емелька, послал погоню, ис коей сержанта, догнав, казаки убили до смерти, а маэор и есаул ускакали».

Таково описание событий со слов самого Пугачева. Остается добавить, что, когда «государь-анпиратор» находился в лагере под Петровском, к нему на службу было мобилизовано 339 пахотных солдат. По-видимому, среди них были и малосердобинцы. Сохранился документ об участии в восстании Герасима Егоровича Заварзина и Ионы Яковлевича Поснова, одного из села Лох, другого из М. Сердобы. Который из двоих сердобинский, из дела понять нельзя. 6 августа они участвовали в штурме Саратова. Взяв Саратов, Пугачев послал Заварзина в Петровск на разведку, где его схватили каратели. Что стало с ними, материалы следствия умалчивают. Наверное, то же, что и с другими участниками восстания, – их вешали; тела качались на веревках до полного истления. Самое легкое наказание – 60 ударов палкой. После поражения под Царицыным пленных пугачевцев вели колоннами вели в Пензу для суда. Из сотен доходили единицы, остальные гибли от побоев, голода, холода и болезней.

В дни Пугачевщины в Малой Сердобе побывал один из карателей, командир гусарского полка И. Г. Древиц.

Наша справка

Древиц (Древич) Иван Григорьевич (?—1783),  происходил из сербских дворян, в русскую военную службу вступил в 1759 году. Во главе Сербского гусарского полка принимал участие в войне с польскими конфедератами и 3 февраля 1770 года был награждён орденом св. Георгия 3-й степени. Затем командовал Белорусским гусарским полком. 22 сентября 1775 года, вероятно, за отличие в карательных действиях против крестьян, поддержавших Е. И. Пугачева, был произведён в бригадиры. В 1777 г. получил чин генерал-майора. Умер в мае 1783 года.

 

ДОКУМЕНТ

Донесение полковника Древица графу П. И. Панину

По отправлении от меня к вашему сиятельству от 11-го и 12-го чисел сего месяца рапортов, я следовал верст блиско двухсот и прибыл сего числа в Малую Сердобу… В марше моем везде по деревням и селам мужиков збирал для слушания вашего сиятельства объявления и приведения их к присяге. Те, кои в жилищах находятся, дома, ис крестьян, показывают жалостной вид обо всем происшедшем и обещаются быть верными подданными по-прежнему. Однако ж ни одного села и деревни нет, ис которой бы от двадцати до двух и трех сот душ не пошли з злодеями и поныне еще не возвратились.

Из дворянства нигде ни одного человека не нашел; а при вспрашивании моем их мужиков объявлено было мне, что оные все перевешаны и переколоты; а были ль тому причиною их мужики, о том справляться не у кого, ибо сами мужики не признаются. В некоторых селах сыскиваются недоросли, дворянские дети, кои у мужиков для содержания розданы; и я в тех местах, где сих мне случалось находить, приказал, чтоб об них воеводским канцеляриям донесли. Зборищ разбойников при сем моем следовании нигде не найдено, и известиев об них не мог получить… Я отсюда марш продолжать буду чрез Славкино, Даниловку, Козловку, Лапатино, Камишкеры до Нарышкина (ныне г. Кузнецк), оттуда вашему сиятельству о дальнейшем моем движении донести честь иметь буду. Присланные от вашего сиятельства ко мне печатные объявления уже розданы в принадлежащих местах; для того прошу вашего сиятельства присылкою оных ко мне не оставить, ибо я примечаю, что оные служат к большой пользе черни.

Полковник Древиц. Сентября 17 дня 1774 году. Село Малая Сердоба.

 

Пугачевцы побывали в Старом Славкине, где повесили священника Стефана Иванова, его жену и сына дьякона. Священник, скорее всего, поплатился за усердие по искоренению языческих обрядов. Памятью о Пугачевщине долгое время оставалась каменная церковь в Ключах, освященная 28 января 1776 г. в память святых Бориса и Глеба. А.С. Пушкин в «Истории Пугачева» упоминает нескольких Ермолаевых, убитых повстанцами. Возможно, среди них есть ключевские помещики. Имена святых Бориса и Глеба востребованы как аналог мученической смерти: подобно ростовским князьям, они бежали и прятались от убийц, но были обнаружены и не пощажены. Повешен приказчик подпоручика Николая Зыбина, служащий имения, в состав которого входило село Николаевка, Зыбино тож. Около Чернавки повешена барыня Олёна. На территории Пензенской области пугачевцы истребили до 500 человек, в том числе дворян – около 400, включая женщин и детей. Вот перебьем господ с наследниками, и станем свободными, рассуждали мужики. Если оставить дитя, оно вырастет и станет барином, нас будет мучить. Поэтому в петлю его! От Пугачевщины остались глухие отзвуки в одном из сердобинских преданий.

Предание

На каторге подружились старик-пугачевец и молодой каторжник. Вот старый засобирался помирать. Позвав молодого, попросил выполнить последнюю волю. Тот обещал. «Был я, – рассказал старик, – злодеем, много невинной крови пролил. И спрятал золотой клад под горой у родника. Вырой да построй церковь, да каждый год службу заказывай батюшке, чтобы он просил Бога простить меня. Себе же денег возьми, сколько в горсти унесешь, а больше не бери, не будет от них счастья». Схоронив старика, молодой, не дождавшись конца срока, бежал с каторги. Пришел на то место, где спрятаны деньги – у родника, что под горой Кораблик, – выкопал бочонок, а вытащить не может – сильно тяжел. Позвал пастуха, пасшего неподалеку стадо, пообещав дать ему много денег за помощь. Вдвоем достали бочонок, оттерли от земли, и прочитал каторжанин страшную надпись на крышке: «Кровью взято, кровью и взыщется». Сбили крышку, пастух сунулся лицом в бочку, дивясь богатству, а каторжанин думает: «Как бы он не рассказал кому про клад, тогда мне опять на каторгу идти». Убил пастуха лопатой, а кровь с денег смыл. Про завет старика и думать забыл. Выстроил дом, работников завел, стал торговать. Вот как-то вечером сын говорит:

– Тятька, я видел в нашем саду мужиков в красных рубахах. Я боюсь. Давайте нынче не ночевать дома, уйдем к соседям.

Отец смеется:

– Кто к нам залезет, у нас вон какие запоры!

Сын ушел, а отец с матерью остались. Утром приходит сын – двери настежь, мать с отцом убитые. Крикнул людей в погоню, мужики поехали верхами по Бакурской дороге, почти догнали разбойников.  А те давай выбрасывать на дорогу деньги из бочонка, что взяли в дому. Мужики соскочили с коней, побросали ружья, да деньги подбирать. Толкались-толкались – подрались. Ну, а убийц след простыл. Мужики поехали домой, у каждого в кармане деньги и каждый при этом думает, что у соседа больше. Друг на друга и не глядят, злые-презлые. Тут навстречу нездешний старичок, спрашивает: «Много ли добра везете?» Ему грубо так отвечают: «Иди-ка ты своей дорогой, старый черт!» Проехали сколько-то, а потом думают: «Откуда он про добро-то знает?» Вкруте повернули лошадей, а старик как сквозь землю ушел, хотя только что на видке был.

Приехали. Только с тех пор не стало между ними ладу. Что ни сход, то ругань, брань, клочья из бород летят. Нет-нет, да вспомнят старичка на бакурской дороге: «Много ли добра везете?»

 Известия о разбойниках в окрестностях Сердобы попадаются за много десятилетий до Пугачевщины. Например, такое: «В Петровском и Пензенском уездах разбойники шайками от 60 до 150 человек разбивали и жгли дома, резали людей», сообщает документ под 1730 годом. «Многие разбои и воровства от злодеев происходили и ныне происходят, – информировали дворяне императрицу о действиях беглых крестьян, собирающихся в шайки разбойников. – Кого из помещиков в домах своих застанут, мучат злодейски, путают (связывают), жгут огнем, режут и на части разрубают и прочими бесчеловечными мучениями... умерщвляют; а наконец домы их выжигают, что почти ежегодно в здешней провинции происходит. То же чинится и от собственных помещиковых крестьян, отчего помещики страхи претерпевают, и многие, а особливо в ночное время, в домах своих не бывают, а укрывают себя в неизвестных никому местах». В 1764–65 годах по Хопру гуляла разбойничья ватага, имевшая кой-где «укрепленные пункты». Раззадорившиеся разбойники доходили до Саратова и Керенска, «грозя перебить всех помещиков».

Любопытно, что задолго до Пугачева окрестные помещичьи крестьяне относились как к разбойникам и к самим станичникам. Мы уже упоминали о воровстве невест в Старом Славкино, налетах служилых людей с целью грабежа, уничтожение помещичьих построек. В Топлом записано предание о кургане, что в 3 км от села. «Более двухсот лет тому назад, – рассказывал старожил в 1911 г., – курган насыпан известным разбойником Молыкой, у которого на этом месте был разбойничий стан. Второй стан был на поле с. Комаровки Бакурской волости, где имеется такой же курган. Разбойники с одного на другой стан передавали сигналы маяками, выставляя на курган жердь – днем с варом (дымом), а ночью с разноцветным фонарем». Этот живописный рассказ целиком относится к системе передачи сигналов станичниками.

 

 

III

 «Картофельный бунт». В Россию первый мешок картофеля привез из Голландии Петр I. При Екатерине II «земляная груша», «тартуфель» начал внедряться как средство борьбы с голодом. 8 февраля 1765 г. императрица приказала губернаторам лично заботиться о разведении клубней. Но сельские власти отнеслись к делу формально. В отписках в Петербург они сообщали: «Оных яблоков ноне в появе не было», «по Божескому изволению ни единого того яблока урожаю не оказалось», «яблоко то мирянам не показалося», «не только приплоду, но и что посажено в земле не оказалося». Первую кампанию принуждения к посадке картофеля правительство проиграло. В 1841 г. за дело взялся Николай I с присущей ему непреклонностью. При нем вкус картофеля под свист плетей узнала и М. Сердоба. Сопротивление крестьян сеянию «чертова яблока» лишь в малой степени связано с религиозной верой, причина волнений заключалась в опасности закрепощения. В Сердобу, Старое Славкино, Саполгу и другие селения казенных крестьян прислали печатные «Наставления», согласно которым под посадку отводилась общинная земля, на которой вводилась общественная запашка. Такая же система организации производства бытовала в помещичьих имениях – месячина, и у казенных поселян сразу возникла ассоциация с барщиной. Опасение стать «барскими», а не одна только темнота крестьян послужили причиной бунта. Пензенские крестьяне начали сажать картофель, по крайней мере, с конца XVIII века. Многие сердобинцы работали в барских экономиях, служили в армии, совершали дальние поездки, и они, конечно, не только видели картофель, но и пробовали на вкус.

Пытаясь понять причину мятежа, важно подчеркнуть, что губернатор в донесении Николаю I акцентировал внимание именно на опасении закрепощения. Такие слухи стали циркулировать с осени 1840 г., когда крестьян в указном порядке стали принуждать к посадке картофеля. Малейший шаг в сторону нововведения лишь укреплял их худшие подозрения. И вот в марте 1841 г. крестьяне М. Сердобы отказались засаживать картофель, заявив, что не желают быть барскими. Получив известие о неповиновении, приехал окружной начальник Бер, кое-кого выпороли розгами. Волнения было прекратились, но уже в апреле крестьяне выбрали ходоков, те объехали соседние села и подбили на неповиновение старославкинцев, Саполгу, Новое Назимкино и Новое Демкино, добившись общемирского решения всех казенных крестьян округи «стоять заодно и не сажать картофеля». Чиновники арестовали нескольких крестьян, однако собравшаяся толпа силой освободила их. 25 мая в Новом Славкине крестьяне потребовали от писаря вернуть начальству «Краткое наставление» о посеве картофеля, понесли книжицу на проверку к попу (не фальшивая ли?), выбрали ходоков для отсылки наставления в Малосердобинское волостное правление. На следствии ходоки заявляли: мы «опасались, чтоб книжка не дожила до худых времен и чтобы не пришлось платить им за то какого-нибудь штрафу».

Волнения перекинулись на Бакуры, Комаровку, Панкратовку, Кручи, на реку Узу. Увещевания чиновников и проповеди священников оказались бесполезными, в ответ слышалось мощное: «Не желаем, хотим жить по-прежнему!» Крестьяне отказывались идти на допросы, платить вновь наложенные сборы, избивали старост и сотских, когда те выгоняли их на общественную работу. В движении приняло участие до 10 тыс. человек, среди зачинщиков мятежа был волостной старшина Леонтий Анисимов. Именно он распускал слухи, будто неподалеку строится сахарный завод, куда крестьяне будут ходить на барщину. В результате такой пропаганды сбор податей и отбывание общественных повинностей полностью прекратились. Попытки администрации усмирить волнение с помощью небольших воинских отрядов в 25–50 солдат не имели успеха: крестьяне угрозами заставляли их покинуть село. Прибыл чиновник особых поручений из Саратова, но и он убрался восвояси. На пороге замаячила новая Пугачевщина. Можно представить, во что вылилось бы восстание десяти тысяч крестьян, к которым уже по иным мотивам могли присоединиться тысячи крепостных. Прибыл сам губернатор с главой жандармского ведомства в сопровождении батареи орудий и пехоты. Созвали сход в числе 1000 душ, оцепили солдатами и понятыми из соседних деревень.

Из «Краткой записки департамента полиции» об усмирении бунта в М. Сердобе

Пригласив штаб-офицера корпуса жандармов и сельского священника, губернатор еще раз испытал над крестьянами средства кроткого убеждения и вразумления, но видя, что они действуют весьма на немногих, приказал наиболее упорствовавших и дерзкими словами поддерживавших упорство в толпе, взять, заковать и отправить для предания суду. Прочих же, более других упорствовавших, подвергнуть полицейскому наказанию розгами. После умеренного наказания нескольких десятков человек главная масса непокорствовавших пала на колени, просила прощения и покорилась воле начальства. Остались непреклонными несколько человек по какому-то невежественному ожесточению, которому объяснить причины не могли. Они были также взяты под стражу и преданы суду.

Пока на церковной площади свистели розги, явилась депутация из села Саполги, староста, писарь и 20 рядовых, привезшие, как и славкинская мордва, «Краткое наставление». Сняли шапки, сказали, что общество приговорило в посадке не участвовать. Их тут же высекли розгами, а староста с писарем пошли под суд как «зачинщики непослушания». Все эти события происходили в двадцатых числах мая (по старому стилю). Ясно, что с посадкой картофеля в этом году Сердоба безнадежно опоздала, и клубень, конечно, не вырос.

Дело о бунте рассматривали губернатор, Сенат, Госсовет, суд. «В крестьянах с. Малой Сердобы издавна был замечен еще прежним управлением дух строптивости, буйства и непослушания.., оттуда оный распространился и на другие селения – Старое Славкино и Козловку... Пример таковой строптивости между казенными крестьянами весьма вреден и, так сказать, заразителен», – докладывал в Петербург саратовский губернатор. За «картофельный бунт» осудили 60 человек. По приговору Сената 11 его участников наказаны розгами от 20 до 50 ударов. Через пять лет Николай I на деле о сердобинских волнениях начертал: «снисходя к невежеству крестьян», он их прощает, но если подобное повторится, – ослушников отдавать в рекруты, а непригодных к военной службе – в крепостные работы.

 

 

«ВЫШЕД, ЯКО СИЛЬНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ»

Экономика района в XVIII веке. Крестьянские реформы 1861 и 1866 годов. Тысяча верст с сохой в руках

 

I

Экономика района в XVIII веке. Всю первую половину XVIII столетия М. Сердоба оставалась одним из богатейших селений в уезде. Это видно по окладным сборам за 1735 г. «По салдацкой Сердобинской слободе» таможенный оклад составил 2,5 рубля, кабацких денег – 44, конских пошлин – 1,5, подымных сборов – 1,2 рубля. Ниже слободы на р. Сердобе стояла большая мельница, налог с которой составил 9 руб. 89 коп. Еще одна, наливная, с толчеей о шести пестах, была в трех верстах от первой на Сердобе; сбор с нее составлял 1,2 руб. Итого 60 руб. 29 коп. Несколько большие сборы, 88 руб. 61 коп., показаны по Бурасской слободе, но здесь 29 рублей приходилось от сборов за платный проезд через мост. 11 руб. 44 коп. налогов собирали по Архангельской слободе, Иткара тож (Аткарск), 7 руб. 66 коп. – по Рождественской слободе, Вершаут тож. Таким образом, по окладным сборам Сердобинская слобода опережала все прочие солдатские селения, что дает основание говорить о ее известном экономическом процветании на уездном уровне.

Наша справка

Внутренние таможенные сборы (пошлины) существовали в России до Таможенной реформы 1754 г., в результате которой стали облагаться налогами только иностранные товары или российские, вывозимые за рубеж. До этого пошлинами обкладывались товары и на внешнем, и на внутреннем рынках.

Низкий таможенный сбор в два рубля с полтиной говорит об отсутствии базара, на котором он обычно взимался с приезжих торговцев. Значит, в низовой части Сердобы еще не было базара. Умолчание о сборах с бань, лавок, кузниц могло бы свидетельствовать об их отсутствии в селе. Но «подымные сборы» в 1,2 рубля, возможно, и есть налог с бань и кузниц. Дело в том, что подымщина (налог с избы) был отменен в 1724 г. в связи с переходом на подушную подать, поэтому упоминание о нем в 1735 г. не может быть связано с жилищем. Значит, бани и кузницы все-таки были? Первыми промышленными заведениями стали водяные мельницы. Из чего можно сделать вывод о хлебопашестве как основном занятии. Крупный рогатый скот, овцы обеспечивали нужды самих крестьян. Отсутствие упоминания о сборах за выделку кожи, продажу мяса и шерсти, шитье шуб и кожаной обуви, крашении одежды и ее пошиве также достаточно красноречиво. В селе преобладали примитивные экономические отношения, при которых каждый двор обслуживал только себя. Кое-кто знал бондарное ремесло и делал ведра, бочки, квашни, но это был подсобный промысел, за который расплачивались хлебом или отработкой в хозяйстве мастера.

Экономические сведения первой половины XVIII века, касающиеся других сел района, пока не обнаружены. Зато их довольно много за последнюю четверть того века. Особенно впечатляют описательный и статистический контексты «Экономических примечаний» к материалам Генерального межевания, составленные по нашему району около 1795 г.

В селе Архангельском, Малая Сердоба тож, – говорится в этом документе, – 92 двора и 333 души мужского пола черносошных крестьян, 486 дворов и 1.811 душ мужского пола пахотных солдат, 3 двора и 12 душ мужского пола казенных малороссиян (украинцев). Всего 581 двор, 2.156 ревизских душ. Село занимало площадь 382,1 десятины. У крестьян пахотных земель – 13631,5 десятины, 12615 десятин сенных покосов, 3751 десятина леса, 558,2 десятины неудобных мест (овраги, болота и т.п.). Всех земель – 30939,8 десятины. «Поселено по обе стороны речки Сердобки, впадающей в оную речки Саполги, оврага Драгунского и по левую сторону течения оврага Безымянного, впадающего в описанную речку» (Тюнбай). Без огородов М. Сердоба занимала в конце XVIII столетия 382 десятины. Для сравнения: сегодня она занимает без огородов и крупных промышленно-хозяйственных зон около 1700 десятин. Таким образом, жилая зона села увеличилась за двести лет в 4,4 раза. Тогда еще не существовало улиц Макаровки, Попятовки, Нижней Саполги, Серповки, Умета. Верхняя Саполга была короче примерно в три раза, Кузнецовка имела один порядок и то лишь до ручья Тюнбай. «Базарская» часть села состояла из 95, Горы (Драгунка, Посад, Щербаковка, Погановка, Лысовка) – из 486 дворов.

Документ, датированный 1799 годом, описывает земельные грани пахотных солдат и черносошных крестьян М. Сердобы.

ДОКУМЕНТ

В вышеписанном селе Малой Сердобе состоит две церкви: 1-я – во имя св. Николая Мирликийского Чудотворца, 2-я – во имя Архистратига Михаила; без приделов, деревянные; питейная контора и два казенных питейных дома деревянные ж. Предписанное село положение имеет у реки Сердобы, оврага Жеребцова на правой, а речки Липовки на левой и по обе стороны реки Сердобы, речки Саполги и отвершка безымянного.

А дачею простирается означенной реки Сердобы, речек Абадима, Шингала, Пещанки, Гремячки, Саполги и Самбека, оврагов Безымянного, Козина, Вахнина и Селиверстова, двух отвершков Шингальского и Безымянного, осьми оврагов безымянных же, Сломова, девяти отвершков, Самбекских трех отвершков, от речек Саполги, Гремячки и Пещанки двух лащин  безымянных, пяти отвершков безымянных же и двух от речки Абадима по обе стороны.

…Река Сердоба  в самое жаркое летнее время глубиною бывает в 3 аршина, шириною в 8 сажен; речка ж Абадим глубиною в один аршин, шириною в 6 сажен, а Шингал – в поларшина, шириною – в 1 сажень, в коих ловится, окромя Шингала, рыба – щуки, окуни, плотва, караси, гольцы, пискари и ерши, которые употребляются оного села для жителей. А речки Пещанка, Гремячка, Саполга и Самбек течение имеют малое. Вода в означенной реке Сердобе, речках Абодиме, Шингале и Саполге людям и скоту здорова, из которых на реке Сердобе состоит четыре мукомольные мельницы с толчеями о двух, на речке Саполге – три с толчеями об одном поставах. Действие имеют во все почти годовое время, кроме полой воды и повреждения запруженных на них прудов, с коих собирается в доход  помолу на Сердобе – до пятидесяти, а на Саполге – до тритцати четвертей.

Земля грунт имеет чернозем, а местами и пещаной. Из посеянного на ней хлеба лутче родятца рожь, овес, греча, пшеница, ячмень. А прочие семена к плодородию не весьма способны. Сенные покосы по ниским местам, против других мест, нарочиты (порядочны, велики). Лес растет дровяной березовой, дубовой, осиновой, а в некоторых местах и мелкий кустарник, в котором бывают звери – волки, лисицы и зайцы, птицы  – орлы, тетерева, стрепеты, ястреба, грачи, вороны, сороки, галки, скворцы и дрозды, при водах – дикие утки, а в полях – журавли, жаворонки и перепелки. Крестьяне вышеписанного села состоят на положенном казенном оброке, торгу никакого не имеют, а упражняются в хлебопашестве, запахивают землю всю без остатка на себя. Женщины сверх полевой работы упражняются в рукоделиях: прядут лен и шерсть, ткут холсты и сукна для своего употребления, а не на продажу.

 

В «Экономических примечаниях» приводятся описания и других сел и деревень района, среди них Николаевка, Шингал и Хрущи.

ЕЩЁ ДВА ДОКУМЕНТА

Деревня Николаевка, Шингал тож, и Хрущовка – общего владения тайного советника и кавалера Федора Федоровича Желтухина и майора Павла Дмитриева сына Хрущова. Деревни положение имеют: Николаевка, Шангал тож, – при овраге Безымянном и при запруженном на оном небольшом пруде; Хрущовка – между двух косогоров, при отвершке Безымянном, на коем запружен небольшой пруд. А дача простирается: трех оврагов Безымянных и двух косогоров по обеим сторонам. В пруде водится рыба – караси и плотва. Вода к употреблению людьми и скоту здорова. Грунт земли – черной (чернозем). Из посеянного хлеба лучше родится овес, греча и прочие, семена и травы – посредственные. Лес – строевой и дровяной дубовый, березовый, осиновый, ивовый, в нем птицы – кукушки, тетерева и мелкие разных родов; в полях – стрепета, жаворонки и перепелки. При воде птиц не имеется. Крестьяне состоят на изделье, землю обрабатывают для господ и себя всю без остатка, к чему и радетельны. Женщины занимаются в зимнее время – ткут холсты и сукна для себя, а частью на продажу.

(«Полное экономические комеральное примечание Саратовской губ. Сердобского уезда, сочиненное в 1829 г. в генваре месяце», по данным 1795 г.).

Местность, где теперь Колемас и прилегающие в сторону Колышлея земли, была земельной дачей «села Богородского, Александровка тож, и часть села Рождественского, Калышлей тож, с деревнями Заречной и Алексеевкой, владение секунд-майорши Александры Львовны Ермолаевой». У нее пашни – 3348 дес., сенных покосов – 2489, леса – 165, под поселением – 25 дес., всей земли – 7672 дес. По переписи 1795 г. у нее 345 душ мужского пола.

Положением состоят: село (Богородское, Колемас) – речки Колемаса по обе стороны, в нем церковь деревянная во имя Казанской Пресвятой Богородицы. Часть села (Рождественского, по-видимому, нынешнее Трескино) – (у) речки Колышлея на правой (стороне, берегу), (местоположение) деревни Заречной – (у) оной же речки (Колышлей) на левой стороне при болотистом месте (сселенная в 1970 г. д. Заречье в 8 км к югу от Трескино, в 5 км к западу от с. Степного); Алексеевка – (у) речки Колемас на правой (его стороне). А дача оных простирается (у) речек Калимаса – на правой, оврага Ржавца – на левой, речек Казмолы, Колемаса – на правой, частьми Колышлея – на правой и на левой, оврага Безымянного – на левой и по обе стороны сказанных речек Калышлея, Калемаса, оврага Куньева и многих безымянных оврагов и отвершков. Сказанные речки в летнее жаркое время бывают: Колышлей – глубиною до 2 арш., шириною – до 7 саж., Казмола – глубиною в аршин, шириною – в 3 саж., в ней рыба мелкая – окуни, плотва и ерши, а в протчих по мелкости рыбы нет. Вода к употреблению людям и скота здорова. Грунт земли черный, частью и солонцеватый. Из посеянного на ней хлеба лучше родится рожь, пшеница, овес и греча, а протчие семена средственны. Сенные покосы хороши. Лес растет дровяной – березовый, дубовый, осиновый и мелкий разного рода. В нем набегом бывают звери – волки, зайцы, птицы – тетерева, кукушки, ястреба, в полях – жаворонки, перепелки, стрепета и разных родов протчия; при водах бывают дикие утки, кулики. Крестьяне состоят на хлебопашестве, землю обрабатывают для госпожи и для себя всю без остатка, к чему радетельны. Женщины сверх полевой работы упражняются в домашних рукоделиях: прядут лен, шерсть, ткут холсты и сукна для своего обиходу, частью и на продажу.

(«Полное экономические комеральное примечание.., сочиненное в 1829 г. в генваре месяце», по данным 1795 г.).

 

Мерой урожайности в прошлом были «сáмы» – отношение полученного урожая к высеянному объему. Если мужик высеял 10 пудов, а получил 50, он говорил: «У меня ноне 5 самов ржи». Средняя урожайность на сердобинских землях в конце XVIII – начале XIX века составляла в «самах»: рожь – 4,5, овес – 3, полба – 1,7, горох – 4,6, просо – 7,5, конопляное семя – 3,6. По общероссийским меркам такая урожайность была довольно высокой. Сеяли также коноплю, немного полбы и пшеницы. Одну треть земельной площади занимала рожь. Ее высевали осенью. Другую треть отводили под яровые – овес, просо, горох, гречиха, полба. Последняя треть – пар – пустовала, «отдыхала».

Закончив весной сев яровых, крестьянин пахал пустую треть поля, оставшуюся с прошлого года после уборки яровых, – пар. В августе мужик засевал пар рожью, а только что сжатое яровое поле уходило под снег с пожнивными остатками. Осенью на нем пасли скот. Удобрений (навоз, посев трав) крестьяне не то чтобы не признавали – не хватало времени вывозить на поля навоз, а на многолетние травы не было семян. В конце XVIII в. у сердобинской общины на один двор приходилось 3,7 мужчины (с мальчиками и стариками), среднедворовый надел составлял 23,4 десятины. Озимая рожь занимала 7,8 десятины, яровые – 7 (овес – 3,74, просо – 0,76, горох – 0,67, полба – 1,9 десятины). На 80 сотках сеяли гречку, ячмень для киселя и пшеницу.  Таковы средние цифры.

Коноплю выращивали между двором и гумном. Из ее  семени били масло (подсолнуха еще не было), из «мужских» стеблей после вымачивания, сушки, мялки получали волокно, затем пряжу и ткали посконь, из которой шили. Посконная одежда отличала крестьян от представителей господствующего класса.

Сколько мог получить хлеба в Сердобе один двор в конце XVIII века? Воспользуемся вместо пудов и«самов» современной метрической системой.

 

 

Посев

Урожай

Остаток

десятин

кг

«сам»

кг

кг

Рожь

7,8

2.246

4,5

101.107

7.861

Овес

3,74

1.466

3,0

4.398

2.932

Полба

1,9

820

1,7

1.394

574

Горох

0,67

160

4,6

736

576

Просо

0,76

60

7,5

456

396

Всего

14,87

4.752

21,3

17.091

12.339

 

Таким образом, на 14,87 дес. озимых и яровых одна семья могла произвести (без учета хлеба, оставленного на семена) 12,3 тонны зерновых. За вычетом овса  – 9,4 тонны. На питание человека в течение года необходимо 400 кг хлеба. Состав среднестатистической семьи: дед, бабка, муж, жена, взрослые сын и дочь и два ребенка или подростка. Детей условимся считать за одного едока. Таких образом, 7 «полным» едокам на еду требуется 2800 кг (7 х 400 кг). Вычтем еду из валового сбора (без овса): 9407 – 2800 = 6607 кг. Отложим на подушную подать; в 1794 г. ее размер равнялся 1 руб., оброчная подать – 3 руб., итого 4 руб. Чтобы расплатиться, следовало продать 20 пудов (320 кг) ржи (пуд ржи стоил 20 коп.). Расходы на содержание волостного правления, на рекрутов, другие общественные и церковные нужды – 500 кг. Товарный остаток составит: 9.407 – 2.800 – 320 – 500 = 5.787 кг. Переведем это на деньги, умножив на 1,25 коп. (если пуд хлеба стоил в среднем 20 коп., то 1 кг – 1,25 коп.): 5.787 х 1,25 коп. = 72 руб. 34 коп. На эти деньги крестьянин мог купить 6 лошадей, или 12 коров, или 60 овец.

Примечание

В книге «Драгунские горы» (Саратов, 1999) автор из-за невнимательности не перевел стоимость пуда ржи в стоимость килограмма. В результате получилась завышенная в 16 раз цифра экономического эффекта. В настоящем подсчете оплошность исправлена.

 

То есть за год энергичного труда он мог стать довольно богатым человеком. Но отсутствовал рынок сбыта! Ближайшие города, где существовала оптовая продажа зерна, – Саратов и Пенза – находились за сто и более верст, а в Петровске и Сердобске свои городские крестьяне «заваливали» хлебом весь рынок. Поэтому сердобинский мужик весь XVIII век производил хлеб почти исключительно исходя из потребностей семьи и домашнего скота. Часть ржи скупали помещики на винокуренные заводы в Бузовлево и  Даниловке. Еще больше его сгнивало в скирдах.

Безалаберность государственных (казенных) крестьян, испорченных переизбытком земли, отсутствие у них коммерческой жилки вызывало справедливое возмущение просвещенных русских людей.

 Из мемуаров помещика и агронома Андрея Болотова

Вчера, выкормивши лошадей в селе Лысых Горах, выехали мы из него довольно рано. Как подле самого его надлежало въехать на превысокую гору, то взошел я на нее пешком и, окинув с ней оком все сие огромное село, сидящее внизу вдоль реки, сквозь его текущей, не мог я смотреть без досады на глупые строения живущих в нем однодворцев.

Представьте себе селение, состоящее из 4 тысяч душ и имеющее в себе 4 церкви. Все домы в нем крыты дранью, жители все вольные, работы господской не отправляющие, владеющие многими тысячами десятин земли и живущие в совершеннейшей свободе. Не остается ли по всему сему заключить, что селу сему надобно быть прекраснейшему и походить более на городок, чем на деревню; но вместо того оно ни к чему не годное, и нет в нем ни улицы порядочной, ни одного двора хорошенького.

Там двор, здесь другой, инде дворов пять в куче, инде десяток. Те туда глядят, сии сюда, иной назад, другой наперед, иной боком, иной исковерканный стоит, и ни одного из них живого нет. Избушка стоит как балдырь, правда, покрыта дранью, но только и всего. Дворы их истинно грех и назвать дворами. Обнесены кой-каким плетнишком, и нет ни одного почти сарайчика, ни одной клетки, да и плетни – иной исковерканный, иной на боку, иной избоченяся стоит, и так далее.

Взирая на все сие и крайне негодуя, сам себе я говорил: «О талалаи, талалаи негодные! Некому вас перепороть, чтоб вы были умнее и строились и жили бы порядочнее. Хлеба стоят у вас скирдов целые тысячи, а живете вы так худо, так бедно, так беспорядочно! Вот следствие и плоды безначалия, мнимого блаженства и драгоценной свободы. Одни только кабаки и карманы откупщиков наполняются вашими избытками, вашими деньгами, а Отечеству один только стыд вы собою причиняете».

Малосердобинские крестьяне. 1920-е годы.Хотя речь идет о рязанском селе, но ведь то же было и в М. Сердобе! Стоит только сравнить картину, увиденную Болотовым, с описанием Сердобы 1911 г.: «Общее впечатление портят построенные прямо на улицах каменные или глиняные мазанки, покрытые соломой. Так что некоторые улицы – например, Верхняя Саполга и другие – выглядят как задворки, до того они загромождены мазанками». Отсюда видно, что сердобинцы строились как попало, ровной черты улиц не существовало, избы размещались «кустами», вперемежку с хлевами и гумнами. Сердобинец стал испытывать стеснение лишь к началу XIX века, когда увеличилось налоговое бремя, а рынка сбыта не было. Индикатором экономического неблагополучия стало основание поселков Асметовки, Турзовки, Шингала и Липовки: лучшей доли крестьяне ехали искать за околицу.

 

Горские крестьяне. Фото 1920-х годов. (Из фондов Малосердобинского районного музея).

 

К сожалению, совершенно не изучено из-за недостатка цифровых показателей помещичье хозяйство малосердобинских сел в XVIII веке. По-видимому, в большинстве из них господствовала барщина: 3 дня работы на господина, остальное время на себя. Обычно в учебной литературе почему-то акцентируется внимание на «несправедливости» барщины: крестьянину-де надо работать на себя, а он пахал поле помещика. Историки забывают, что на своем поле крестьянину попросту нечего делать, не было земли! В Топлом на одного мужчину в рабочем возрасте (18–60 лет) приходилось по 1,1 десятины пашни. Мизерные площади имели крестьяне Николаевки, Хрущей, Марьевки и т.д. В системе трехполья на наделе площадью 1,2 десятины 0,4 дес. у них занимал пар, 0,4 – озимые и 0,4 – яровые. Сильный мужчина вспахивал эти сорок соток за полдня! На крестьянский двор приходилось 2–2,5 дес. На них можно было получить ржи, проса, гороха и пр., без овса, 120–150 пудов, или 1920–2400 кг. В то время как на год семье из 5–6 человек требовалось на питание 2000–2400 кг. А ведь часть урожая надо оставить на семена, да платить подати, да делать покупки, приобретать дрова, скот, инвентарь и т.д. Поэтому мизерное личное хозяйство барского крестьянина никак не могло обеспечить его семью. Работа на барина была экономически необходима как средство заработка.

 

II

 Крестьянские реформы 1861 и 1866 годов. В XVIII веке Малая Сердоба переходила от степной службы к оседлому земледелию. Когда у станичников отобрали сабли, и они стали платить подати как простые мужики, это показалось им тяжелым потрясением. Ведь чтобы заплатить, надо заработать, а работать не хотелось. Сравните описание в повести «Тарас Бульба» быта казаков с их презрением к комфорту, привычкой к пьянству, страстью к грабежу. Казак только на войне был «в своей таралке». «Хлеб сгниет в скирде? Еще вырастет!», –  думал сердобинский потомок станичника. Нужно было время и терпеливая работа правительства, чтобы направить самолюбие, бесстрашие, выносливость пахотного солдата в мирное русло. Государство обязано было задуматься над тем, как сделать цивилизованным государственного крестьянина. Правительство этого не делало, лишь увеличивая бремя налогов.

А они возростали вдвое каждые 10–20 лет. В 1724 г. платили ежегодно с ревизской души 70 коп. общей подати и 40 коп. оброка, итого 1 рубль 10 коп. Общая подать оставалась почти неизменной весь XVIII век, зато оброчная возрастала: в 1760-м – 1 руб., 1768 –  2 руб. серебром, далее ассигнациями: в 1783 – 3 руб., 1797 – 5 руб. 10 коп., 1810 – 8, 1812 – 11 руб. Ассигнации введены в 1769 г., их курс постоянно менялся. По нашим подсчетам, 1 рубль серебром в обозреваемый период в среднем был равен 2 рублям ассигнациями. Качество земли ухудшалось, техника земледелия, породы тяглового скота, орудия труда оставались прежними, рынок сбыта почти не развивался, а совокупный налог за сто лет увеличился с 1 руб. 10 коп. до 5,5 руб. серебром, или в 5 раз. Цены же на сельскохозяйственную продукцию росли медленнее: на плоды земледелия они поднялись в 3–4 раза, скота – в 1,5–2 раза, в среднем в 3 раза. Чтобы расквитаться с государством, крестьянин должен был трудиться при императоре Александре I интенсивнее, чем даже при Петре I.

В 1797 г. Сердоба стала центром Малосердобинской волости. Помещичьи села до реформы 1861 г. управлялись владельцами, поэтому Александро-Юматовская, Камышинская (Топлое), Колемасская, Чубаровская (Николаевка, Хрущи), Вторая Варыпаевская (Ключи, Б. Чернавка), Даниловская (Александровка) волости были образованы лишь после отмены крепостного права. Волости делилась на сельские общества. Малосердобинское общество поначалу состояло из двух общин. Одну составляли бывшие пахотные солдаты (Горы), другую – бывшие черносошные крестьяне («базарские», Саполга). Со временем первая разделилась на Горскую и Макаровскую общины, вторая – на Кузнецовскую и Саполговскую. По причинам, о которых говорилось, горские образовали с. Шингал. Сначала при овраге Слом (Разломовка) построили три двора. Помещик Хрущев их сломал и поставил свои, но тут уж сердобинцы осерчали и сломали барские срубы. Судебная тяжба закончилась в пользу крестьян. После этого в 1814 г. в Шингал ушли с охотой многие. В Малосердобинскую волость были включены Асметовка и Турзовка, образованные в конце XVIII в. как выселки из  Сердобы. В Старославкинскую волость, образованную примерно в 1866 г., были включены выделившиеся из Малосердобинской окрестные мордовские села, а также Новое Славкино и Саполга.

В 1837 г. учреждены полицейские станы. Центром 1-го в уезде стала Малая Сердоба. Станы возглавлялись приставами. В их подчинении находились урядники и стражники. Приставы имели небольшой дворянский чин, заработанный на военной или жандармско-полицейской службе.

Станичники, затем пахотные солдаты решали проблемы внутреннего управления методами военной демократии. С 1760-х годов появился институт мирского схода, на первых порах мало чем отличавшийся от казачьего круга, вопросы решалось «горлом» – кто кого перекричит. Открытое голосование производилось по сценарию: кто считает, что дело надо решить так, – отойди к крыльцу, кто «супротив» – к плетню. Так продолжалось и весь XIX век. Тайное голосование «шарами» (бумажными шариками: белый – «за», черный – «против») и открытое – поднятой рукой освоены лишь в первом десятилетии ХХ века.

Глазами современника

Каждый кто был на волостном сходе, а в особенности в нашей многолюдной Сердобе, тот, вероятно, выносил после схода впечатление бестолковщины, царящей с начала до конца.  «Бестолковщина» обыкновенно начинается с того времени, когда волостное правление разошлет по деревням повестки о времени схода. Собравши сельский сход, староста объявляет «выборным» старикам о сходе и о тех вопросах, которые должны решаться. Если дела, подлежащие обсуждению, близко касаются деревни, то «выборные» охотно собираются и едут в волость на сход, деятельно рассуждая о них. Но если же на сходе не предназначаются дела деревни, а всей волости, то старики в большинстве случаев просто отказываются от поездки на сход, придумывая для этого какие-нибудь причины. В назначенный день к волостному правлению съезжаются и сходятся «выборные» старики и начинают собираться кружками, рассуждая о делах почти без уяснения сущности. Почти постоянно дела решают только те, у кого зычный голос, да несколько человек приверженцев. Масса присутствующих (не ошибаясь, можно сказать, 2/3) остается без всякого сознательного изъявления своего голоса при решении вопроса, если только он не касается близко и не задевает личных интересов. «Как мир, так и я» – вот фраза, которой обычно решаются дела волости. Мир же в данном случае состоит из какого-нибудь десятка горластых мужиков.

На сходе постоянно бывает, когда стоящие в задних рядах не знают, о чем толкуется у большого стола, где стоят старшина и десяток «выборных», представляющих из себя мир. Закричат у стола: «Не согласны!» – и остальные все кричат «Не согласны!» Услышат сзади стоящие: «Желаем!» – и тоже кричат «Желаем!», сами не зная, на что «не согласны» и чего они «желают». Иногда тот, кто кричал «не согласен», переходит на сторону «согласных» и наоборот, и все это только благодаря тому, что большинство не знает, о чем идет речь.

Крестьянская реформа 1861 г. внесла большие изменения в жизнь помещичьих крестьян. Крепостные земледельцы получили личную свободу, их приравняли в правах к сословию государственных крестьян. Но экономически они продолжали зависеть от барина. Фактически крестьянин обязывался купить в рассрочку до 1910 г. экономическую свободу на условиях, продиктованных помещиком. Причем цена оброка была вдвое выше рыночной.

Земледелец имели право выбора: либо получить бесплатно маленький дарственный надел, либо большой, но за ежегодный оброк помещику. Дарственников на территории района оказалось немного: Топлое, Николаевка (Шингальская), Алексеевка Александро-Юматовской волости и Александровка (родина Руслановой). Они получили в дар по 1,1 дес. на ревизскую душу. Лес, луга, пастбища остались у помещиков. Так, князь Гагарин в Топлом и Камышинке имел 6 тыс. десятин пашни, 1060 дес. лугов и 860 дес. леса, мощную производственную базу. Обладая лишь небольшими клочками пашни, бывшие крепостные Гагарина были вынуждены работать на тех же барских полях и в скотоводстве уже как наемные рабочие. Крестьяне-собственники, в отличие от дарственников, выплачивали ежегодный оброк с тем, чтобы выкупить отведенную им помещиком землю. Выбор формы выхода «на волю» во многом зависел от помещика. А он в свою очередь руководствовался экономическим состоянием хозяйства. Если оно прочно – помещик был заинтересован в том, чтобы крестьяне получили дарственные клочки пашни. Ведь на них не прокормишься, мужик все равно предложит свой труд барской экономии. С другой стороны, богатому помещику ничего не стоило выделить из своих многих тысяч десятин несколько сот десятин в «дар» крестьянам. А вот, если дела у барина шли худо, то он стремился дать крестьянам землю в собственность, чтобы получать с них, хоть небольшие, но гарантированные деньги.

Параллельно шла другая реформа, затронувшая большинство крестьянского населения района. В 1866 г., по закону «О поземельном устройстве государственных крестьян», малосердобинцы, старославкинцы и другие жители, входившие в состав этой социальной группы, были переведены в разряд крестьян-собственников. На первый взгляд, это было выгодно, однако фактически и здесь заключалась ловушка. По новому закону бывшие казенные крестьяне, например, не могли рассчитывать на бесплатную прирезку полей для обеспечения землей прибылых душ (раньше этой нормой они широко пользовались). В результате роста численности населения заметно стали сокращаться площади среднедушевых наделов, подорожала пашня. Вместо подушной подати стал взиматься государственный платеж.

Имея опубликованные земскими статистиками таблицы по материалам хозяйственной переписи 1884 г., нетрудно составить представление как о налоговом бремени, так и о благосостоянии селян, сравнить жизнь государственных и помещичьих крестьян. В среднем бывшие государственные села имели на одного работоспособного мужчину в возрасте от 18 до 60 лет 10,2 десятины пашни и 1,11 лошади в то время как барские имели на мужчину рабочего возраста 3,98 дес. пашни и 0,93 лошади. Бывшие государственные располагали на 100 дворов 130 коровами, 565 овцами, бывшие помещичьи, соответственно, – 95 и 263. Любопытно сравнить свиное поголовье. Как известно каждому сельскому жителю, свинью кормят остатками пищевых продуктов. Поэтому тот, кто голодает, свинью не держит. Не случайно в голодные 1891-92 годы крестьянское свиноводство в районе сошло на нет. А вот в благополучном 1884 г. бывшие казенные крестьяне имели 140 свиней на 100 дворов, тогда как бывшие помещичьи лишь 73. Таким образом, сравнительный статистический материал говорит о том, что государственные крестьяне и через 20 лет после «манифеста о воле» жили лучше, сытнее вышедших из крепостной зависимости.

 

III

 Тысяча верст с сохой в руках. Александр Николаевич Радищев сравнивал жнецов с ополченцами, а жатву – с битвой: «Настал день жатвы... Селяне оставляют дома свои и вышед, яко сильное ополчение, из-за оград жилищ своих, распростираются по нивам своим, где согбенны до земли и в поте лица своего подсекают волнующуюся жатву», – писал он, наблюдая за работой своих крестьян в Кузнецком у. Экстремальность жатвы вызывалась ее ограниченными сроками. Как верно отмечают современные ученые, уровень жизни в России был ниже, чем в странах Западной Европы, и 300, и 500, и 1000 лет назад. Причина отставания в природно-климатических условиях. По оценкам российских и американских историков, западноевропейский крестьянин имеет на 50–100% больше времени на полевые работы, чем наш. Иными словами, чтобы жить так, как живет западный фермер, российский пахарь должен трудиться в 1,5–2 раза интенсивнее.

Специфика климата делала календарь основных сельскохозяйственных занятий крайне напряженным. Посчитаем трудозатраты на самый тяжелый вид работ – пахоту в системе трехполья, по данным 1884 года. На каждого трудоспособного рабочего от 18 до 60 лет в М. Сердобе приходилось 12,6 десятины пашни (по 4,2 дес. в каждом поле: пар, озимые, яровые), или 14 га, 140 тыс. кв. м. Захват сохи – 20 см. Представьте себе поле шириной 100 м, длиной 1400 м. Такую площадь пахарь должен пройти пешком, крепко держа ручки сохи, по меньшей мере, дважды. Весной пахали под посев яровых, затем сдваивали (пахали поперек), сеяли и запахивали семена. Получалось три прохода на площади 4,2 дес. Правда, овес и горох часто сеяли по стерне и запахивали. За вычетом этого, по яровым пахарь проходил в апреле-мае не менее 500 км. В мае-июне он вспахивал 4,2 дес. пара, после жатвы сдваивал его, потом сеял рожь и запахивал семена. Это плюс еще 700 км. Итого 1200 км с сохой в руках! Путь от Сердобы до Москвы и обратно! И так каждый год. Естественно, пахарю помогали дети в возрасте до 18 лет, старик-отец, которому за 60 лет. Поэтому на практике вряд ли сердобинский пахарь имел такую нагрузку. Но даже если она составляла 75% от расчетной, все равно получается почти 1000 км! При скорости 3 км/час непрерывной работы на вспашку борозды такой длины потребовалось бы более 300 часов, при 12-часовом рабочем дне – 25 суток. Такой трудовой ритм способен выдержать далеко не каждый человек. Вспомните, как устал герой романа М.А. Шолохова «Поднятая целина» Семен Давыдов, вспахавший одну десятину на паре быков. В конце дня он еле волочил за собой ноги, его тошнило, все плыло перед глазами. А ведь Давыдов был физически крепким человеком. На паре быков он еле осилил десятину, а мы будем считать, что наш пахарь на лошадке поднимал полдесятины в день – все же соха не плуг, а лошадь не так сильна, как быки. Таким образом, сердобинский мужик проводил за сохой более месяца ежегодно.

Из описания Колемасской волости, 1890 г.

Система хозяйства трехпольная, с обязательным паром. Полевая земля не навозится. Под овес пашут на «зябь», в октябре. Все хлеба сеют под соху, яровые затем заскораживаются (боронуются). Овес и горох чаще сеют  по жниву, под соху с бороною, и лишь иногда затем снова перепахивают их сохою с бороною. Под рожь иногда три раза пашут. Взмет пара производится с 5 июня. Боронуют (пар) первый раз за неделю до двойки, двоят с 1 июля сохою с бороною и сеют озимые под соху между 1 и 15 августа. Чаще под рожь делается лишь одна предварительная вспашка. Под гречу и просо делаются две вспашки и 2 бороновки.

Были и другие трудные виды работ. К концу весеннего сева подрастали травы, начинался сенокос, продолжавшийся до трех недель. В М. Сердобе получали до 120 пудов сена с десятины, с богара – 60–80. Сено давали ягнятам, овцам. Лошадей и коров сеном не баловали, кормили сечкой – мелко резаной ржаной соломой, посыпанной отрубями, политой горячей водой. В дальнюю дорогу брали овес, тем же овсом подкармливали коней накануне и во время полевых работ. В общем, лошадь в Сердобе сытно питалась только пока работала, в остальное время грызла плетни. Времени для заготовки достаточного количества сена также не хватало. Как писал доктор Кушев, в некоторые годы на разверсточную единицу приходилось 50 пудов сена, что считалось очень много. По подсчету же академика Л.В. Милова («Великорусский пахарь»), для заготовки 600 пудов сена одному косцу необходимо 40 дней чистой косьбы, а ведь нужно еще ворошить рядки, метать копны, перевозить сено домой. На очереди вспашка пара, жатва. На грех, один-другой дождик перепадет, нарушая ритм заготовки, испортив какую-то часть сена. Россия не Европа, где можно косить сено и пахать зябь даже в декабре, да и зимнестойловый период в Европе вдвое короче, поэтому германскому бауэру и 300 пудов сена хватало на зиму. А у нас из-за плотного графика весенне-летней работы многие крестьяне сено не косили вообще, либо обеспечивали им только телят и ягнят. По данным Ветеринарного отделения Саратовской губернской земской управы (1897 г.), из 32 сел, деревень и хуторов, входящих ныне в состав Малосердобинского района, сено заготавливали лишь в 20-ти. В М. Сердобе из 1266 семей этим занимались в 911, не имело скота 124 семьи. Из семей, имевших скот, заготовкой сена занималось 80% семей. По другим крупнейшим селениям ситуация такова (без учета хозяйств, не имевших скота, и без отсутствующих семей), государственные селения: Чунаки и Вшивка – 100%, Шингал и Комаровка – 99%, Саполга – 96%, Н. Славкино – 91%, Липовка – 85%. В мордовских селах сено почти не заготавливали (из-за отсутствия традиции?). По бывшим помещичьим селам больше всех занимались заготовкой сена в Александро-Юматовке – 96% семей, Петровках – 94%, Круглом – 88%, Николаевке (на Шингале) – 86%. Крестьяне крупных помещичьих сел для своего скота трав косили мало: в Ключах – 69% семей, Топлом – 65%, Колемасе – 25%. У них не хватало сенокосных угодий.

Жать рожь начинали с 7 июля. В основном ее снимали серпом. По словам стариков, косой валили в рядки только в засуху, когда рожь низкая и ее трудно вязать в снопы. Снопы с ближних полей сразу везли домой. Если нива находилась далеко, приходилось молотить прямо в поле, расчистив небольшой ток. Зерно везли домой, солому с дальних полей считалось более выгодным продать мужикам соседних сел, а для себя купить у кого-нибудь дома. Как зеницу ока берегли лошадей, без них крах хозяйству, голод и нищета. Чтобы сердобинскому крестьянину вывезти с Вехи десятину ржи в снопах, необходимо было проехать взад-вперед 10–12 раз по 20 км, а всего 200 верст. На это уходила неделя или 10 дней при чудовищной нагрузке на лошадей.

Рожь жали женщины, эта работа требовала  не силы, а сноровки, низкого роста и гибкости стана. Лишь немощные старики оставались дома с малышами, в некоторых семьях жалели и невесток с грудными детьми. В Малой Сердобе рассказывали забавную историю про женщину, никогда не покидавшую своего двора, разве что в церковь по большим праздникам. Она каждый год рожала по малышу, бойко убиралась по дому, и свекор, жалея бойкую сноху, не велел ее брать на жатву. Так она прожила лет до тридцати. Наконец, в родах случился перерыв, ее взяли в поле. Жали на Вехе. Сноровистая, она быстро приспособилась и пошла, согбенная до земли, впереди всех, только снопы летели из-под нее. Наконец, жницы достигли верхнего гребня Вехи. Сноха выпрямилась, чтобы перевести дух. И тут увидела под горой Асметовку. Сильно озадаченная, она всплеснула руками и воскликнула: «Батюшки, и тут люди живут». Она думала, люди живут только в Малой Сердобе.

Дома рожь молотили между 10 июля и 26 сентября. Выгоднее считалось обмолотить как можно быстрее, пока на рынке стояли высокие цены. Поторапливались бедняки: у них старая рожь кончилась, нечего стало кушать. Желание поскорее обмолотить рожь и овес стало основной причиной покупок молотилок, а не стремление к сбережению физических сил. Их никогда не жалели. Молотилку покупали вскладчину с участием соседей, родни; в 1894 г. она стоила 135 рублей – деньги немалые. Многие семьи молотили рожь зимой, особенно при богатых урожаях. Как только выдавалась свободная от других работ минута, хозяин командовал: «Гришка, Микишка, Манька, Паранька, со мной с утра молотить». Крестьянка из Большой Чернавки Анастасия Алексеевна Горынина вспоминала, что в двадцатые годы 11–12-летние мальчики уже молотили, а девчонки пряли и ткали. Обмолот яровых продолжался с 28 июля по 24 сентября, подсолнуха – с 1 по 25 сентября. Последним занимались подростки и дети лет с пяти: срезали шляпки, сушили на солнце, в дождь – на печке и где-нибудь в риге стучали палками по шляпкам. Хозяин вез зерно на маслобойку.

Рекордным урожаем порадовал 1899 г. В Петровском у. рожь дала по 175–200 пудов с десятины, овес – 150, просо – 150–200. Старожилы не помнили такого урожая. Но упали цены на зерно. В середине августа, по сообщениям газет, пуд ржи покупали за 47–48 коп., овса – 33–37 коп. Сравните: фунт чая стоил 3 руб. Чтобы его приобрести, требовалось продать 6 пудов ржи! Вот какая дискриминация сельского труда наблюдалась в России в период капитализма.

Малосердобинский район – издавна овцеводческий. Овец водил почти каждый. В 1897 г. их насчитывалось на территории района 27 тысяч голов, не считая ягнят. Суровый климат вынуждал выделывать овчину для шуб, тулупов, шапок, шерсть – для валяния потников, подстилок для сна, изготовление чапанов, вязания чулок и варежек. С середины XIX века появились валенки, шерстяное тканье. Словом, овца – ходячая теплица россиян, без нее зима долгой покажется. Главное, чтобы скот был здоровым. Болезнь коровы или лошади переживалась всей семьей, иногда острее, чем заболевание родственников. Во время эпизоотии каждый день шли молебны, бабы и мужики часами били поклоны перед иконами. Долго сохранялся и такой обычай, как проведение сохой борозды вокруг села. В полночь в соху запрягалась пара обнаженных женщин, перемазанных сажей, лохматых – «чтобы смерть испугать», – и под дикие вопли, с помощью других женщин, при свете факела, соха проволакивалась вокруг села, или его части. Считалось, что через проделанный сохой круг смерть не переступит. Древние обряды не помогали. В 1884 г. в одной М. Сердобе погибло от чумы 1042 головы крупного рогатого скота, в Шингале – 502, Чернавке – 349.

 

IV

 Экономика района в начале ХХ века. Ценным источником об экономическом положении жителей района являются отчеты за 1912 г. волостных старшин уездному податному инспектору. В них представлены хозяйственные показатели и поступление местных денежных сборов. Последние состояли из трех видов: государственная подать, оброчная подать, направлявшиеся в госбюджет, а также местные сборы, состоявшие из сборов земских (уездных), волостных (оставались в волостной кассе) и общественных (оставались в сельских крестьянских общинах). В отчетах отражены лишь местные сборы. Так, за 1912 г. в  Сердобе собрано волостных сборов 5338 руб. 90 коп., сельских – 8589 руб. 31 коп. Недоимок почти не было. В целях пополнения недоборов, сообщал старшина Никита Васильевич Патенцев, опись имущества неисправных плательщиков составлялась 486 раз. Вот сколько было бедняков на 2617 дворов в волости: каждый пятый хозяин был неплательщиком! Поражает мизерная сумма, вырученная от продажи их имущества, – 979 руб. 23 коп., в среднем по 2 руб. на двор. То есть у них и продать нечего: вероятно, у одного свели на базар последнюю овцу, у другого – гуся или курицу. Такая же ситуация в Старом Славкине, где, по словам старшины Ф. Дружаева, недоимщики так бедны, что «с них нечего взять». В этой волости «понудительные меры» для взыскания налогов применялись 946 раз.

Помимо денежных сборов в государственную, волостную и сельскую общинную казну крестьяне поочередно исполняли натуральные повинности: несли ночные караулы на улицах и у общественного склада со страховыми запасами зерна, ремонтировали мосты, гати, дороги, выделяли подводы для других неотложных общественных работ. Крестьянин имел право нанять за себя другого человека или заплатить старосте в общинную кассу тут или иную сумму. В Малосердобинской волости вообще все натуральные повинности исполнялись в виде найма. Из отчетов волостных старшин района видно, что натуральные повинности не считались обременительными. Причина, видимо, в недобросовестном их исполнении: мосты и дороги ремонтировались кое-как, на внешний вид улиц и общественных зданий не обращали внимания. В Ал.-Юматовке в 1912 г. натуральные обязанности оценивались эквивалентно в 600 рублей в год, это примерно 50 коп. на одного трудоспособного мужчину. Такая сумма адекватна заработку одного мужчины (без лошади, на хозяйских харчах) за полдня работы на уборке урожая. Общины, кроме того, были обязаны вести уход за престарелыми и сиротами, не имевшими родственников. В Александро-Юматовской волости на эти цели расходовалась треть волостного и сельских бюджетов.

Урожай в 1912 г. был выше среднего. Общественные амбары (их называли также магазинами), где хранился страховой запас зерна крестьянских общин, повсюду пополнились новым зерном. В среднем бывшие казенные крестьяне сдали от каждого едока по пуду зерна. Общественные магазины были очень ценным изобретением. Они появились в конце XVIII века. 1911 г. выдался неурожайным, в Поволжье многие крестьяне голодали, и Малосердобинское общество выдало из общественных магазинов зерновой ссуды 112 тонн. Те, кто ее брал, возвратили ссуду в ближайший урожайный год. В данном случае мы наблюдаем несомненную пользу общинного самоуправления: мир не даст пропасть. Не зря про него сложена дюжина похвальных поговорок. Или пожар. Например, в Чунаках в 1912 г. сгорело 160 домов с хозяйственными постройками, сумма ущерба оценивалась в 30 тысяч рублей. Погорельцев выручил общественный магазин, давший им хлеб на пропитание и сев.

Капиталистические отношения, однако, все глубже проникали в крестьянскую среду. Власть общины вытеснялась властью денег. За три предоктябрьских десятилетия снизилась численность крупного и мелкого скота в расчете на единицу населения. Соотношение показателей между 1884 и 1912 годами составило в М. Сердобе по лошадям 1 : 1, коровам – 1,3 : 1, овцам – 1,5 : 1. Еще больше упала численность поголовья в расчете на один двор. Следовательно, углубилось имущественное неравенство, часть населения (25 процентов безлошадных хозяйств) находила более выгодным сдавать землю в аренду богатым односельчанам, а самим наниматься батраками. Экстенсивный потенциал развития был исчерпан.

Разрыв по доходам отразился на внешнем облике населенных пунктов. Рядом с просторными домами с железной кровлей ютились покосившиеся избенки под соломой. В Малой Сердобе появились первые каменные жилые дома – двухэтажный купца Муравлева в центре и два одноэтажных на Нижней Саполге. Напротив Никольской церкви перед Первой мировой войной выросло реальное училище. На окраине раскинулась в окружении молодых сосен одна из лучших в губернии по благоустройству земских больниц. Вокруг нее проложены деревянные тротуары. В церковном сквере, напротив реального училища, в 1912 г. был открыт первый в районе памятник Александру II. Всего под жестью имелось в М. Сердобе около 200 домов, остальные 1600 – под соломой, смешанной в целях пожарной безопасности с глиной. Функционировало два «чугунолитейных заведения» – большие кузницы, – на которых осуществлялось простейшее литье и ковка крупных изделий: на каждом трудилось по 2–3 рабочих. На всю волость была одна паровая и 8 водяных мельниц, 5 маслобоек, 11 просорушек, трактир, 2 пивные, казенная винная лавка, 9 мануфактурных и железных (хозяйственных) лавок, 17 бакалейных лавок, 7 постоялых дворов. Действовал земский сельскохозяйственный склад, где можно было взять напрокат или купить аграрную технику. Все сердобинцы знают кирпичное здание ветеринарной лечебницы на пустыре между Тюнбаем и Никольским кладбищем. Но мало кому известно, что этот дом построен как вокзальное помещение для будущей станции на железнодорожной ветке Кузнецк – Балашов, спроектированной перед Первой мировой войной. Если бы не война, Сердоба стала бы городом уже к 1920 г., ведь по численности населения она опережала многие уездные центры.

 

ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА

Церкви и священники. Крещение мордвы.Старообрядцы. «Живоцерковники». Репрессии против Церкви

 

На Никольском кладбище М. Сердобы лежит чугунная плита с надписью: «Здесь покоится прах диакона Иоанна Орлова, прослужившего при сей церкви 59 лет, умершего 85 лет, и жена его Елизавета Егоровна, 78 лет. Оба скончались 1897 г. 1-й 30-го, а 2-я 11 марта». Как явствует из надписи, плита раньше находилась на могиле супругов при Никольской церкви. Прежде при храмах существовали кладбища священнослужителей и местных знаменитостей. Кто-то перенес плиту на новое кладбище из добрых побуждений. Она, кажется, единственная вещественная память, оставшаяся от обеих сердобинских церквей, не считая икон, разобранных по домам. На месте Никольской с середины тридцатых стоит дом культуры, а где находилось церковное кладбище – теперь танцплощадка, построенная на костях священников и членов их семей.

 

Михайловская церковь на Горах. Фото 1950-х гг. (Из фондов Малосердобинского районного музея).

 

Первая церковь в Сердобинской слободе построена на Горах в 1705 году с престолом во имя Михаила Архангела. В записной книге Патриаршего приказа говорится о доставке в церковь антиминса – плата с изображением положения во гроб Иисуса Христа. «Сентября в 7 день выдан антиминс в новопостроенную церковь Архангела Михаила в Петровской уезд, в Сердобинскую слободу. Того ж уезду Рождественской поп Федор Алексеев антиминс взял и росписался», – констатировала запись. Возведение храма Божьего спустя семь-восемь лет после основания Сердобинской слободы свидетельствует о слабой религиозности станичников. Будь они примерными христианами, они построили бы ее раньше. В августе 1717 г. церковь сгорела во время налета кубанцев. Новую строить опять не торопились. Лишь в 1730-м подьячий Синодального казенного приказа записал в исходящей книге: «Июля в 16 день запечатан указ о строении церкви… по челобитью Петровского уезда Сердобинской слободы Архангельского попа Андрея Васильева: велено вместо оной Архангельской сгорелой церкви построить вновь церковь во имя тот же престол, деревянную». Этот храм простоял свыше 160 лет. Последний раз церковь на Горах построена в 1890 г. «вместо прежней, ветхой, существовавшей с 1725 года». Чудо, что старый храм полтора столетия служил людям без заземления и не был сожжен молнией. А ведь на горé! И, как гласит документ, «со времени ее основания не подвергалась пожарам». Между прочим, и следующая прослужила без единого пожара 70 лет.

Храм во имя Николая Чудотворца в центре М. Сердобы освятили в 1751 г., затем перестроили. «Никольская церковь в Малой Сердобе построена в 1881 году на средства прихожан, деревянная, крепкая; престолов в ней, кроме главного (во имя Николая Чудотворца), один – в приделе, во имя преподобного Сергия Радонежского Чудотворца», – отмечается в описании. С давних времен на реке Саполге находилась часовня при Богомольном роднике. О ней упоминается в описании села 1877 г. Богомолье здесь открылось в связи с тем, что якобы кто-то из крестьян видел тут «явленную икону». «Этой иконе крестьяне придают свойства исцеления и ежегодно накануне Вознесения туда стекаются не только  местные крестьяне, но и богомольцы из соседних уездов, где священниками Малой Сердобы целый день совершается богослужение, – сообщал урядник Сыркин. – На этот день здесь устраивается нечто похожее на ярмарку. Кроме того, в противоположной стороне, в 2-х верстах, есть другой родник, но без часовни и не так чистый». В 1924 г. к Богомольному роднику, если верить газете, собирался ползти из Асметовки крестьянин Григорий Пчелинцев, давший обет принять страдание и на роднике помолиться о дожде. Заметку можно было бы принять за выдумку атеистов, если б не роман «Гноище Иовы» Ефима Сорокина, по сюжету которого иерей из Милой Сердоболии для искупления грехов полз на коленях до этого родника.

18 октября 1740 г. умерла императрица Анна Иоанновна. За месяц до смерти она подписала указ о крещении «инородцев-язычников». В Казанской губернии, в которую входила пензенская территория, основная масса «инородцев» «восприяла учение Христа» в 1740–1749 годах, когда было крещено 296 тыс. человек. Краешек истории этого периода развернет перед нами челобитная Петра Самылкина в Сенат 28 сентября 1747 г. Он просил убрать из Старого Славкина новокрещен, приписанных из других деревень, и не взыскивать с приверженцев языческой веры подушных денег за крещеных пришельцев. Видимо, челобитная произвела положительное действие. Новокрещены основали Новое Славкино, Новое Назимкино, Новое Демкино, возродили Саполгу. По указу императрицы Елизаветы Петровны, они освобождались на несколько лет от уплаты податей. Налоги платила вместо них мордва, не принявшая христианства. Наш челобитчик как раз и протестовал против этого тем более, что славкинские язычники платили подати за новокрещен чужой общины, подселившихся к ним.

 

Челобитная

Всепресветлейшая, державнейшая великая государыня императрица Елисавет Петровна, самодержица Всероссийская, государыня всемилостивейшая! Бьет челом Пензенского уезду деревни Славкиной выборной от всего миру мордвин Петр Самылкин, а о чем, тому следуют пункты:

1. В прошлых годех после прежней (1718–1719 г.) переписи перешли к нам в деревню нашу Славкину мордва того ж Пензенского уезду из Засурского стану из деревни Еги да Тешняри мужеска полу с семьдесят душ и больше за умалением (из-за уменьшения) в тех их деревнях земли и поселились с нами на старинной нашей земле, и подушные деньги платили они сами. А в нынешнюю ревизию (1747 г.), по наезду перепищика, написаны они в той нашей деревне Славкиной, и после той ревизии те, вновь пришедшие и к нам приписные мордва, крещением восприняли веру греческого исповедания. Также и из нашей деревни мордвы несколько душ крестились же.

2. И за оных приписных к нам из других деревень мордву, которые крестились, за все души, по нынешней ревизии, подушные деньги и рекрут и лошадей взыскивают с нас, за которых с нынешнего 1747 году и платеж податей мы имели с немалою тягостию, а мы за них платить неповинны, понеже они приписаны к нам по ревизии того ж уезду из деревень других, а не наши старинные. К тому же те, новокрещенные, нас, старинных той деревни мордву, притесняют и бьют, и в земле, и в покосах во всем обижают, и выбивают нас ис той деревни вон, а нас, именованных, в той деревне, против крещеных вдвое и больше. И по указам повелено из таковых деревень новокрещен, ежели их меньшая половина, выводить к другим таким же новокрещенам в другие новокрещенские жительства.

А имеющий(ся) в Пензенском уезде у новокрещенских дел управитель капитан Михайла Глядков напредь сего, будучи в Петровску воеводою, приезжает сам нагло и присылая от себя в помянутую нашу деревню, мимо своей команды, в чюжой уезд (Славкино в 1747 г. входило в состав Пензенского уезда), чинит нам великое раззорение, о чем на него и челобитье наше имеется в Казанской губернской канцелярии с немалым иском. Точию (только) от скудости нашей то ево раззорение остается без отыскания. И за то наше челобитье он, Глядков, злобствуя на нас, не токмо в силу указов крестившихся от нас вывесть в другие новокрещенские жительства, но сверх того он, Глядков, на ту нашу землю, к тем крещеным принимает якобы новокрещен же, и не токмо Пензенского, но и других уездов неведомо каких пришлых людей, что весьма противно указам, желая тем своим набором в той нашей деревне новокрещен умножить больше нас, чтоб за ту свою злобу нас ис той нашей деревни вон выжить и нас старинной нашей земли лишить, а набором населить, между которыми могут быть какие подозрительные и беглые, от чего и нам не без опасности. А в близости от нашей же деревни в наших же дачах имеются новокрещеные жительства без иноверцов сельцо Покровское (Новославкино) и другие многие деревни, в которых и попы, и прочие (духовные) учители есть. И ис той нашей деревни крестившихся, по силе указов, должно вывести в те новокрещеные жительства.

3. Он же, капитан Глядков, всегда к нам приезжает с угрозами и ездит многолюдством на наших деревенских подводах безо всякого платежа прогонов, а своих лошадей водит в заводных токмо для содержания нашим мордовским кормом. Тако ж и сам с командою завсегда бывает в нашей деревне на нашем коште, от чего несем крайнее раззорение и пришли в скудость.

И дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было за вышепомянутых приписных к нам из других деревень мордву, которые крестились, подушных денег с нас не взыскивать, и тех новокрещен из нашей мордовской деревни вывесть в другие новокрещенские жительства, как о том указы повелевают. А помянутого Глядкова за многие его к нам обиды и раззорения от ведомства нас отрешить, дабы мы и вовсе от него раззорены быть не могли.

В Саратовском госархиве сохранилось дело по прошению крестьян  Большой Чернавки об обращении их православного храма в единоверческий. Суть прошения чернавцев заключается в следующем. В 1802 г. они построили деревянную церковь с колокольней и оградой, а в 1830-м в селе выявлены раскольники: помещик привез из северных уездов большую партию крестьян-старообрядцев Поморского согласия, их влияние стало преобладающим, и большинство крестьян перешло в старую веру. Из-за несмотрения церковь обветшала, в 1873 г. ее закрыли. К 1890 г. оказалось, что в Чернавке уже «все православные заражены духом раскола». Крестились они двоеперстием, свечи заводского изготовления игнорировали, обходясь самодельными. Теперь чернавцы подали прошение архиепископу о возобновлении работы старой церкви, но уже на правах единоверческой. Единоверием называлась политика по вовлечению старообрядцев в сферу влияния официальной Церкви. Они получали право вести богослужение по старым, дониконовским церковным книгам, креститься двумя перстами и т.д., но при этом принимали обязательство духовно окормляться у священников, назначаемых архиереями.

«Где истина? В Церкви православной или у нас? – вопрошали авторы прошения. – Мы по темноте своей и непросвещенности недоумеваем, и томится дух наш, обуреваемый сомнениями и страхом за спасение вечное. Вследствие чего, неоднократно обдумывая на своих сельских собраниях, а тем паче на последнем, 24 марта сего 1890 года, мы, нижеподписавшиеся, постановили сим ходатайствовать пред Вашим преосвященством и усерднейше просим: благоволите разрешить нам имеющийся Храм наш открыть для совершения богослужения на правах единоверия...».

После Октября 1917 г. духовные лица стали претерпевать гонения от властей. Во время Гражданской войны и в двадцатые годы о расстрелах священников в нашей местности неизвестно. В других селах служители церкви часто страдали из-за того, что предоставляли кров и пищу офицерам, тайно пробиравшимся к Деникину на юг. В монастырях находили тайники с оружием. Ясно, что пособников белых не жалели. На войне как на войне. Будь ты трижды пролетарий. Сердобинских попов спасала отдаленность села от железных дорог, вдоль которых шли основные боевые действия. Но в области антирелигиозной пропаганды наблюдалась большая активность. Постоянно проводились лекции «Дурман религии» и «Кто Иисуса сделал Богом?» Оппонентами выступали священники. Из крестьян приезжих лекторов мало кто поддержал.

О терпимости к религии в первые послеоктябрьские годы говорит тот факт, что в 1924 г. в Шашкинском и Вшивском (Майском) сельсоветах висели иконы. Между прочим, Вшивка находилась в 12 верстах от уездного города, на большой дороге. За шесть лет Советской власти эти иконы не раз видели проезжавшие через Вшивку крупные советские и партийные работники. «Приходящие по делам в сельсовет крестьяне продолжают отвешивать поклоны», а потом обращаться к председателям, доносила газета на председателя Вшивкинского сельсовета. В 1918–1919 годах Топловский сельсовет платил попу зарплату, коего признавал как бы советским служащим, в школе, с разрешения уездных властей, преподавался Закон Божий. Так что «превратить храмы божии в нужники», как этого требовали сеятели хаоса в России, в двадцатые годы не удалось.

Тогда партийная верхушка решила внести раскол в православие. В марте 1922 г., по предложению Л.Д. Троцкого, Политбюро ЦК ВКП(б) согласилось начать кампанию по расколу духовенства и их паствы на обновленцев-живоцерковников и «староцерковников» – сторонников патриарха Тихона. В Сердобе Михайловская церковь перешла на обновленческие позиции, Никольский приход раскололся, храм перегородили, в одной половине молились обновленцы, в другой – «староцерковники». 22 марта волисполком составил акт на «староцерковников» и священника Николая Аргентова «за недопущение живоцерковника Благовидова к отправлению обязанностей религиозного культа и произведенное насилие в церкви над псаломщиком Нуйкиным». Со стороны «массы людей, бывшей в церкви», звучали «враждебные по отношению к власти выкрики». 15 января 1924 г. в с. Топлом состоялся съезд духовенства и мирян благочинческого округа. По сравнению с другими округами, здесь дольше сопротивлялись живоцерковникам: из 14 священников шесть, т.е. почти половина, продолжала поддерживать патриарха. Между тем в остальных округах из 81 лишь 9 священников остались тихоновцами, один из девяти.

По-настоящему за уничтожение Церкви взялись в начале тридцатых. В годы Гражданской войны на территории района не было закрыто ни одного храма. В 1921 г. после ухода банды Попова красные расстреляли за пособничество ей несколько человек, но священников не тронули. Начало широкомасштабным гонениям дало постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 30 января 1930 г. «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Наряду с другими мерами ЦК потребовал «срочно пересмотреть законодательство о религиозных объединениях» с целью обеспечения формальной законности при закрытии церквей. В 1931–1932 годах были закрыты все церкви в районе. О судьбе попов и членов их семей мало что известно. В феврале 1932 г. райисполком очередной разнарядкой обязал «зажиточные» семьи сдать по 8 центнеров картофеля, а 65-летнему священнику отцу Алексею Ушакову – 47 центнеров, почти 5 тонн! Он умер от голода.

 

КО ВСЕМ ЗАМКАМ КЛЮЧ

Из истории школ. Писатели-земляки. Русланова и Юматова. Звезда доктора Кушева

 

 I

 Из истории школ района. В XVIII и первой половине XIX веков в Малой Сердобе практически все население, за исключением священников, дьячков и волостного писаря, не умело ни читать, ни писать. Не знали ни одной буквы даже волостные головы. Первая школа в М. Сердобе открылась в 1843 г. при Никольской церкви. Для сельской России столь ранняя дата необычна. Есть основания предполагать, что школу открыли по прямому указанию Николая I. В это время заканчивалось следствие по делу о «картофельном бунте». Оно рассматривалось в Сенате, Госсовете и лично императором. Резолюция царя о помиловании малосердобинцев начиналась со слов: «Снисходя к невежеству крестьян…» То есть царь главной причиной возмущения считал необразованность мужиков. Государь, либо кто-то из высших чиновников, например, граф П.Д. Киселев, занимавшийся реформой управления казенными крестьянами, могли распорядиться письменно или устно об открытии в этом крупном селе народного училища. Совершенно очевидно, это была отнюдь не местная инициатива, а воля высшей власти. Как и посадка картофеля. В 1843 г. сельских школ в России не существовало, они действовали лишь в городах, да и то всего несколько лет. Сердобинская школа – одна из первых на селе во всей России.

Первую сельскую школу в Поволжье открыл в 1780 г. князь Александр Борисович Куракин в селе Архангельском Городищенского уезда и содержал ее на свои средства. В 1817 г. на собственный день рождения он открыл еще одну школу для крестьянских детей в с. Надеждино под Сердобском. Но это скорее экзотические случаи, причуды богатого барина, чем закономерность. Тем более, что вскоре после его смерти школы эти были закрыты. В 1786 г. появились первые гражданские школы в губернских городах Пензе и Саратове – так называемые главные народные училища. В уездных центрах начало школьному делу положено в сороковые годы XIX столетия. В Петровске первые уездные училища основаны одними из первых в российской глубинке в 1840 и 1842 годах.

Сердобинская школа, по-видимому, представляла собой, как и уездные училища, просторную комнату, в которой дети разных классов занимались одновременно за одним длинным столом с двумя лавками. Учились по религиозным книгам. Обучались письму, чтению, счету, Закону Божьему. Скупой свет свечей. Большая скученность, спертый воздух, духота. Словом, атмосфера, далекая от праздничной. В середине шестидесятых в Сердобе открылась земская школа, которая вскоре стала функционировать параллельно с церковноприходскими.

За пределами районного центра раньше других заработала Ключевская школа, дата рождения которой – 1871 г. Она была детищем помещика М.С. Ермолаева, чей образ с теплотой воссоздал Ф. Гладков в «Повести о детстве». В ключевскую школу заглядывали сын барина Константин (в 1917 г. один из лидеров меньшевиков), знаменитая революционерка Вера Фигнер, бывавшая в Ключах в 1878-79 годах у своей подруги, барыни Ермолаевой-Унковской (меценатки сельского училища). В Ключах учил детей и взрослых писатель, революционер Степан Аникин. Следом за ключевской училища открылись во многих селах. В целом по району в 1884 г. насчитывалось 14 земских училищ и 5 церковноприходских. Не было школ лишь в деревнях Круглой, Алексеевке, Николаевке-Старославкинской, Н. Назимкине, Старой и Новой Тресвянках, Липовке, Марьевке, Петровке (открыта в 1893, но к 1911 году закрылась), Александровке-Колемасской, Николаевке-Шингальской, Хрущах и Комаровке.

О том, с каким трудностями приходилось сталкиваться просветителям, рассказывает одна из заметок в газете «Саратовский дневник». В конце декабря 1888 г., говорится в ней, тщанием сельского священника в Шингале открылась церковноприходская школа. «Это было целое событие. Многие крестьяне охотно повели своих детей в школу в надежде, что к весне они выучатся хоть немного грамоте. К сожалению, этим надеждам почти не пришлось осуществиться. Отведенная церковная сторожка оказалась очень плохим помещением. Теснота, сырость заставили некоторых оставить хождение в школу, так что месяца через два учеников было уже немного, а в конце Великого поста занятия и вовсе прекратились». Они возобновились с открытием в Шингале земской школы в 1894 г. на 60 учеников, занимавшихся в трех классах (отделениях). Но из-за бедности крестьян у школы возникали проблемы: в начале года обучалось 50 учеников, а к третьему отделению доходили четыре. Учительницей шингальской школы в 1904 г. была Е.А. Виноградова.

Слабая посещаемость школы объясняется невежественным отношением самих шингальцев. Они говорят: «К чему она нужна? Наши отцы, деды и прадеды и так жили, да еще как жили-то! Бывало, гумно полно хлебом, двор – скотиной, а грамоту ведь не знали». («Саратовские губернские ведомости», 1904 г.).

В д. Круглой, в которой насчитывалось 150 дворов, «своего» училища не было. Немногие дети обучались чтению, письму и счету у местных грамотеев. Поэтому грамотность здесь даже среди мужчин не превышала 8%. А вот в Александровке, где имелась школа, грамотность достигала среди мужчин 21%. Даже в маленьких населенных пунктах открывались школы грамоты. В частности, на хуторе Курносовка обучалось в 1910/11 г. 13 мальчиков и 7 девочек, а грамотных среди мужчин было 12%.

В 1893 г. земство закончило постройку школы в Б. Чернавке, в 1911 году в ней работала даже библиотека. Чернавская школа известна тем, что в ней получил первые уроки грамоты и любви к слову писатель Федор Гладков. В Колемасе среди окончивших школу – воин, поэт Борис Сорокин. В Старом Славкине сохранилась добрая память об учителе Петре Андреевиче Смирнове. В Саполге помнят земского учителя Григория Герасимовича Даметкина. В 1911 или 1912 годах он получил звание почетного гражданина России! 28 лет преподавала русский язык и литературу уроженка Нового Славкина Ксения Васильевна Сероглазова, начинавшая трудовой путь в Саполговской земской школе. Она награждена орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», знаком «Отличник народного просвещения». Как-то в Шингале заболел учитель, и она, 75-летняя бабушка, приехала в ненастье на лошади, в далекую деревню, чтобы подменить коллегу, и жила там недели две. Долг превыше всего!

1 марта 1889 г. при Никольской церкви в Сердобе перед детьми растворило двери новое церковноприходское училище, 9 октября 1889 г. – при Михайловской. Сразу два в один год и оба при церквах! Данный пример иллюстрирует смену приоритетов во внутренней политике России. После убийства народовольцами Александра II время либерализации закончилось,  права земств ограничены. Это сказалось и на образовании: правительство Александра III, известного своими консервативными  взглядами, пыталось сочетать светское образование с религиозным. Отсюда внимание к церковноприходским школам и недоверие к земским. Земцы, в отличавшиеся в Петровске левыми убеждениями, не сдавались. Нередко они, пользуясь личными связями в сферах власти, добивались победы над «церковниками» и при Александре III. Благодаря уездному земству в 1889 году в Малой Сердобе появилась новая, государственная образцовая школа, выстроенная на месте нынешней районной администрации. Весь учебный процесс в ней контролировался государственными органами.

После смерти Александра III в России снова усилились позиции либеральной буржуазии, и училища при храмах перестали рассчитывать на поддержку государства. Наступил закат церковноприходского образования. 1 сентября 1901 г. Никольскую школу в Сердобе преобразовали из смешанной в женскую. 38 девочек занимались с учительницей Варварой Петровной Чернышевой, выпускницей Саратовского епархиального училища. Она учила их не только грамоте, но также рукоделию и светскому этикету. В 1884 г. в М. Сердобе насчитывалось 270 грамотных мужчин и 33 женщины, 78 учащихся. На 6,5 тыс. жителей крайне мало. Тем более, что часть школьников составляли ребята из соседних сел и дети местной интеллигенции. По итогам переписи 1897 г., в  Сердобе насчитывалось уже 453 грамотных (13% среди мужчин и 0,7% среди женщин). Причем из них лишь 17 выучились у грамотеев, 16 – в своей семье и 15 – самоучкой. Это – свидетельство доверия крестьян к школе. В 1910/11 учебном году в районном центре во всех трех школах записан уже 371 учащийся (240 мальчиков и 131 девочка). Образование становилось массовым и равноправным. «Знание – ко всем замкам ключ», – говорили выпускники земской школы.

Учителя занимали, как правило, активную общественную позицию. Среди них знаменитый саратовский революционер, один из лидеров левых сил в Первой Государственной думе Степан Васильевич Аникин, работавший в школах Старого Славкина, Малой Сердобы, Ключей. В октябре 1905 г. местные власти уволили с работы за революционную деятельность 17-летнего колемасского учителя Петра Агрикова. Его авторитет был так высок, что 93 крестьянина подписали протест в губернскую земскую управу, возражая против его отставки. В тот же период полиция арестовала 26-летнего сердобинского учителя Ивана Емельяновича Несудимова. Характерный штрих: в 1905-06 годах боевики сожгли на территории района десятки барских усадеб, домов сельской администрации и зажиточных крестьян. Но церкви и школы не тронули!

Довольно скоро крестьян перестал удовлетворять уровень начального образования. Они стали требовать устройства в крупных селах заведений, раздвигавших более широкие горизонты познаний. Весьма показательно прошение крестьян с. Ключи, направленное в октябре 1904 г. в уездное земское собрание, вскрывающие многие проблемы образования, заключающее в себе просьбу открыть в селе «школу высшего разряду».

Прошение

В наших селах школы открыты более 20 лет назад. Мы все побывали в них: кто кончил курс и кто не кончил. Но дети наши уже все кончают курс… Между тем мы ясно видим, как мало для крестьянина дает эта школа. Пробыв в ней с 8 до 11 лет, дети научаются читать и писать. Но когда человек вырастает, он горько сознает, что читать-то он умеет, но понимает он мало, и подучился бы сам по книгам, но книжку читать не умеет и понимать ее не может. Многие из нас желали бы посылать своих детей, окончивших курс в низшей сельской школе, в городскую школу, но крестьянину это не по средствам… Редкий из нас решается расстроить свое хозяйство, продать необходимый в хозяйстве скот и другие хозяйственные принадлежности, ценою полного понижения благосостояния дать возможность только одному из сыновей получить несколько больше образования, чем может дать наша сельская школа… Мы вполне сознаем, что нам, крестьянам, нужно образование и знание, что выход из нашего жалкого состояния мы найдем тогда, когда будем в состоянии пользоваться научною книгою…

Перед Первой русской революцией грамотные малосердобинцы посещали открытую в 1897 г. на средства земства народную библиотеку. Первым в районе библиотекарем был волостной писарь Гаврилов. Книги выдавались по воскресеньям, по окончании богослужения в церкви. Книжный фонд составлял 670 экз. В библиотеке числилось 102 взрослых читателя, из них две женщины, и 46 учащихся. Ютилась она в здании волостного правления.

Попытка давать крестьянам не только общее низшее, но и профессиональное образование предпринималась Старославкинским волостным правлением. В 1897 г. в селе действовала не только образцовая земская школа, но и ремесленная. Образцовые училища, финансировавшиеся из госбюджета и дававшие общее светское образование, имелись также в Александро-Юматовке, Саполге, Чунаках. В Новом Славкине, Новом Демкине они содержались на средства крестьянских общин и за счет субсидий земства. Огромная по масштабам просвещенческая работа развернется в двадцатые годы, когда в М. Сердобе работало три школы первой ступени, дававших начальное образование одновременно 430 ученикам, и школа второй ступени (семилетка), в которой в том же 1925 г. обучались 68, а в 1927-м – 352 человека. Залечивая раны, нанесенные войной, имея повсюду нужду и голод, государство не жалело средств на образование. Школы первой ступени работали в Шингале, Саполге, Чунаках, Ключах, Майском. Появились вечерние «школы повышенного типа» для взрослых; в Сердобе в такой занимались в 1923 г. 90 человек. К 1937 г. вместо школ первой ступени введены начальные.

В шестидесятые годы была сделана попытка более глубоко совместить в школьных условиях теорию и практику. В 1961 г. в районе насчитывалось 2 средние (Малосердобинская и Старославкинская, которая, кстати, переходила в новое здание), 4 восьмилетних, 6 семилетних и 19 начальных школ, в них 3489 учащихся, в том числе первоклассников – 433. Колхозы выделили для учебно-опытной работы значительные земельные площади. Директору Малосердобинской средней школы Евгению Васильевичу Бочкареву удалось договориться о 43-х гектарах плодородной пашни. Обычно на нем работали ребята из восьмых и девятых классов. Они выращивали гречиху, картофель, кукурузу, свеклу. Причем урожайность была почти на всех делянках выше, чем в колхозе. Кукуруза вырастала порой до размеров выставочных экземляров: самые высокие ребята, подпрыгнув, не могли дотянуться до вершины стебля, а некоторые свекольные корни едва влезали в ведро. Девочки ходили учиться доить коров на колхозную ферму. Пионеры шефствовали над стариками: мыли в их домах полы, бегали за покупками, приносили воды. Малосердобинская семилетняя школа имела 2 гектара сахарной свеклы и собрала с нее 500 центнеров сладкого корня. На 30-гектарном участке кукурузы, с помощью взрослых механизаторов, семиклассники собрали кукурузного зерна по 30 центнеров с гектара. В 1960-61 годах шингальские школьники посадили 40 яблонь, много плодово-ягодных кустарников и 200 березок по селу. Районная газета особо отметила Витю Козина, Ваню Никушкина, Толю Никулина. Заботу государства о школе иллюстрирует такой факт. В 1961 г. средние и 8-летние школы приобрели для своих библиотек 1375 книг одной только художественной литературы, не считая учебников. Новодемкинская школа купила 540 книг, саполговская – 300, Старославкинская – 230.

Мало кто из ребят тех лет связал свою судьбу с сельским хозяйством. Это было поколение амбициозных людей эпохи Юрия Гагарина. Все стремились получить высшее образование и, любя свои деревни, покидали их ради городов, часто навсегда. Но школа сельского труда возвышала душу, закаляла характер, учила не пасовать перед трудностями и не стесняться своего деревенского корня. В 1961 г. лучшим учеником района стал А. Рыбаков, окончивший Малосердобинскую среднюю школу с золотой медалью. Анатолий Иванович приобрел специальность металлурга, стал кандидатом технических наук. Ответ на вопрос, «как закаляется сталь», золотой медалист получил на сердобинских полях. Выпускник Малосердобинской средней школы Виктор Петрович Ермаков был вторым секретарем ЦК российского комсомола, затем стал генеральным директором Агентства малого и среднего бизнеса России. Выпускник Майской средней школы Виктор Григорьевич Осинкин – кандидат сельскохозяйственных наук, выпускница той же школы Татьяна Васильевна Саломатина – кандидат экономических наук. Из хозяйственных руководителей ревностным отношением к школьным делам отличался в 1980-е годы председатель топловского колхоза «Путь к коммунизму» В.Н. Козин. При нем в 1990 г. построено прекрасное школьное здание. При школе работала свиноферма на 15-20 животных, за которыми ухаживали сами ребята. В 1991 г. Виктор Николаевич был удостоен и редкой для хозяйственника награды «Отличник народного образования».

 

II

 Писатели-земляки. Малосердобинская средняя школа с 1983 г. носит имя замечательного писателя Федора Васильевича Гладкова (21.6.1883 – 20.12.1958). В том же 1983 г. на дороге Саратов – Пенза, недалеко от Ключей, состоялось торжественное открытие бюста писателя на фоне книги (скульпторы В.К. Цой и С.Н. Олешня). На юбилейные торжества в М. Сердобу приезжала из Москвы внучка Гладкова Светлана Васильевна. Любопытно, что многие водители автомашин, проезжавшие мимо бюста, убеждены, что это – «памятник учителю». Первая профессия Гладкова и в самом деле связана с педагогикой – он учительствовал перед революцией в Забайкалье и на Кубани. А если вспомнить, что с 1945 по 1948 годы возглавлял Литературный институт, то присутствие книги в оформлении бюста более чем уместно.

Федор ГладковРодился писатель в Большой Чернавке. Первые годы своей жизни в этом селе он с большой художественной силой запечатлел в «Повести о детстве» и «Лихой године». В рукописной автобиографии Гладков вспоминал: «Учиться начал рано у старообрядческого начетчика по церковно-славянской азбуке. Читал псалтырь, пролог, четьи-минеи, сборники сказаний «Цветники». В 1893 г. мальчик пришел в чернавскую школу, в 1895-м окончил. Огромное значение имела в его жизни учительница Елена Григорьевна Парменионова. «Она первая сумела воспитать в некоторых ребятах вкус к художественной литературе, – вспоминал Гладков. – Она читала нам вслух Пушкина, Гоголя, Лермонтова, А.К. Толстого, Некрасова, Шевченко. Тогда же я прочел многие рассказы Л. Толстого, Тургенева, Г. Успенского, Короленко». С родной школой писатель не терял связи до конца дней. Покинув Б. Чернавку в 1896 г., он не раз приезжал на родину в юности в 1913, 1935, 1941, 1948 годах. В тридцатые годы учителя А.Н. Аристова, М.Т. Барышева, Баландина, П.М. Можаева, библиотекарь М.Ф. Банникова переписывались с Гладковым. Писатель слал в Чернавку посылки с книгами, письменными принадлежностями. Он завещал полторы тысячи книг из своей личной библиотеки Литературному музею  в Пензе. Дом Гладковых в Большой Чернавке был пятистенным, под соломенной крышей, рублен из половинок сосновых бревен, но не по правилам: комли по углам связаны на одной стороне, вершины – на другой, поэтому казался кособоким. Гладков сфотографировал свое жилище и членов семьи в 1913 г. Не исключено, что Федор Васильевич был не только первым писателем в районе, но и первым фотографом. По крайней мере, снимков старше 1913 г. пока не обнаружено. В 1936 или 1937 гг. дом разобрали и продали, по слухам, в Даниловку.

В двадцатые годы одной из самых ярких личностей в Малой Сердобе был Вася Козин, ставший впоследствии известным самарским прозаиком. В Центральном госархиве литературы и искусства хранится анкета, заполненная рукой Василия Евдокимовича. Родился, говорится в анкете, в Малой Сердобе в 1906 г., член ВКП(б), образование высшее, место жительства – г. Куйбышев, ул. Красноармейская, 19, кв. 15. Писательский талант паренька начал проявляться в двадцатые годы. По воспоминаниям Лины Филипповны Жуковой, очагами просветительной работы тогда стали народный дом и библиотека. Большим успехом пользовались постановки драматического кружка. Ставили спектакли по пьесам классиков – «Женитьбу» Гоголя, пьесы Островского.

Пьесы на местные темы, пользовавшиеся особой популярностью, сочинял Вася Козин. После каждого спектакля зрители вызывали его на сцену криками «Автора!» и долго аплодировали. Это превратилось в своего рода ритуал. Выражая восторг, зрители привыкли к тому, что если долго кричать «Автора, автора!», на сцену в конце концов выйдет пунцовый от смущения Вася. А однажды, вспоминает Лина Филипповна, ставили «Женитьбу». И когда прозвучали последние слова свахи Феклы Ивановны и задернулся занавес, зрители, выражая бурный восторг, по привычке потребовали на сцену автора. Естественно, Николай Васильевич Гоголь не мог прибыть на свой триумф в Малую Сердобу. А шум не умолкал, зал оглушительно хлопал в ладоши, топал и вызывал, вызывал. Кто-то из артистов, высунувшись из-за занавеса, прокричал: «Нету автора, он умер!» В ответ буря негодования: «Как это умер? Только что перед нами комедиянничал!» Пришлось Васе заменить Гоголя и раскланяться за него. Умиротворенные зрители стали расходиться по домам.

В разгар коллективизации в Саратове издали первый сборник Василия Козина под названием «Культармейские рассказы». Его главными героями являются крестьяне на фронте борьбы с неграмотностью, за культуру, на фоне разворачивающейся «классовой вражды». Перу В.Е. Козина принадлежат сборники рассказов и повестей, изданные в Куйбышеве: «Перед отъездом» (1936), «Осенней ночью» (1949), «Зеленая удочка» (1966), «У родника» (1976), «Следы от крыльца» (1986). Писатель разрабатывал проблемы нравственности, ответственности человека перед окружающими, перед будущим. На многих страницах отражены сердобинские впечатления детства и юности.

Уроженцу Колемаса Б.А. Сорокину (1893–1972), посвящена персональная статья в «Пензенской энциклопедии» (2001). Как почетному гражданину Пензы, начальнику Красной гвардии этого города и губернии, командиру Пензенского коммунистического рабоче-крестьянского ударного полка, журналисту, поэту, мемуаристу, другу Есенина. В статье, к сожалению не отражено еще одно крупнейшее событие, участником которого был Борис Александрович. Осенью 1917 г., когда он воевал против австрийцев на Румынском фронте (Румыния была союзницей России в Первой мировой войне), солдаты избрали Сорокина начальником 49-й дивизии. Следуя букве большевистского Декрета о мире и признав Советскую власть, Сорокин приостановил участие своей дивизии в боевых действиях и направил для переговоров с румынскими властями членов одного из полковых комитетов. Румыны арестовали комитетчиков, окружили дивизию, потребовали сдать оружие. Генерал Щербачев, командующий фронтом, встал на сторону румын. Тогда Сорокин направил радиограмму Ленину: если румыны не вернут наших товарищей, мы сделаем это силой оружия. Что сделал Ленин? Он объявил врагом народа и поставил вне закона генерала Щербачева, приказал арестовать и посадить в Петропавловскую крепость румынское посольство в Петрограде во главе с послом, превратив дипломатов фактически в заложников. Тем самым дал понять противнику: большевики люди серьезные, шутить с собой не позволят. Это событие комментировала вся мировая пресса.

В январе 1918 г. Сорокин прибыл на родину. В Пензе он был принят как герой, назначен начальником Красной гвардии. Его 210-й полк за стойкость в боях получил от ВЦИК РСФСР Красное знамя – высшую награду. Но военное ремесло тяготило Бориса Александровича. Об этом говорит не только его ранний уход из армии, но и стихи. В 1918 г. вышел сборник Сорокина «Кровь мира», в 1922-м – второй под названием «Песенный частокол». На титульном листе книжки посвящение: «Сергею Есенину с дружбою. Июнь – 1922». Есенину посвящено и одно из стихотворений сборника.

Вот некоторые стихи Сорокина, часть которых написана на родине в 1921 и 1922 годах, одно – в Панкратовке, деревне на правом берегу Сердобы, в 8 км к югу от Малой Сердобы. Теперь оба сборника относятся к числу редких. Их сохранилось несколько экземпляров и хранятся они в крупнейших библиотеках и музея страны. Для знакомства с творчеством Бориса Сорокина приведем несколько его стихов.

 

Какие ветры меня стряхнули

На минуту у твоего крыльца?

В моем ветряном разгуле,

Я знаю, скакать без конца.

 

На мгновенье потухнет топот

И рассыплется ржанье коня,

И опять в бездорожном галопе –

Под желтые листья дня.

 

Золотистым листом оторваться

С дерева черных дорог

И с буланым конем затеряться,

Вылив песен березовый сок.

 

Сергею Есенину

Это я красногубый и смелый

Куст зари на плечах принес.

Будет песня моя над деревней

По ложбинам, где стынет овес.

 

На заре, по росистым разбегам,

Скоро, скоро не высохнет след.

И не сыпаться звездному снегу

В колеи моих песенных лет.

 

В рыжем полюшке зерна-капли

Мои песни будут качать

И хрустящее жнивье грабли

Без меня не придут целовать.

 

Будет петь деревенское солнце,

Золотить свои месяц рога,

У родных моих сизых околиц

Прозвенит расписная дуга.

Нашей жизни красное лето,

Серп изогнутый наших бровей –

Все прославится свистом поэта

По ложбинам хрустящих полей.

 

Наливайся, душа, облаками,

Хвост, заря, по лугам распускай.

О, какими, какими серпами

Выжну тихого поля я край?

Август – 1921 г.

 

Григорию – с дружбою

 Сегодня нежности я тихий долг

Плачу, заласканный родною тишью.

На ребра черные дорог

Мой пегий конь еще не вышел.

 

Еще за кордой белых облаков

Он вдалеке кидает ноги,

Где в синем пламени кустов

Качнется месяц остророгий.

 

Сегодня нежности я тихий долг

Плачу, заласканный родною тишью.

На ребра черные дорог

Мой пегий конь еще не вышел.

дер. Панкратовка,

июнь – 1922 г.

 

 

России

       1.

Не проскакать тебе, лощеная Европа,

По гулким зорям песенных дорог.

Тебе, Россия, – разливчатый мой топот

По бездорожью русскому разгульных строк.

 

От роду не дано любить другую землю,

Не сыпать листья глаз в чужую даль,

Влюбленным до конца остаться, верным

И выплеснуть себя в березовую хмарь.

 

И знать, что у тебя я сын любимый,

Обсыпанный ветрами с головы до ног,

И для тебя я в вечер синий

Стряхну звезду на твой порог.

        

     2.

В каких трущобах выловили нас сети

В коричневом разливе вечеров?

Ветров разгульные, тугие плети –

В златоребрые стада лесов.

 

Каких ветров осыпали нас пальцы –

Зеленый дождь в родные купыри?

Пугливой лошадью осиннику все мчаться

И в стойло не вбежать зари.

 

     3.

Зови меня в серебряный твой рог,

Осинник трепетный, бегущий

В разгулье бешеных дорог,

В твои серебряные кущи!

 

Ведь все равно мне не расстаться

С пунцовой радугой своей земли,

В березовых озерах расплескаться,

Рассыпав душу в розовой дали.

Май – 1922

 

 

Дед, ты помнишь дни,

Когда ветер ловил я в соломе,

Как слушал гул земли

У ног твоего частокола?

 

В серебряный шалаш осин

Бегал слушать звяканье листьев,

Мою голову ветер кропил

Зарей деревенской и свистом.

 

Родные щеки осенних берез

Целовал с деревенским я ветром,

Был мне товарищем старый пес

В младенческое лето.

  

                 *

Скакать и мчаться в бездорожье

И обруч рвать твоей тиши

И по тропам тоски острожной

Копытом сбить твои кресты.

 

И эту глушь качнуть руками

И гиком сон с полей стряхнуть

И мчаться с гибкими лесами

В твою березовую муть.

  

 

В. Мишаеву – с дружбою

В окно раскосое стучаться,

Сесть под навес своей родни

И ждать ломоть ржаного счастья

И деревянный ковш воды.

 

И частокол обнять, как деда,

На деревянное плечо упасть

И сердце нежное до самого рассвета

В ладонях тишины качать.

 

И голову на грудь полыни,

Как матери, тоскуя, положить,

Дождаться утра и в синем дыме

Деревне счастья попросить,

 

Сказать, что снова стал родным,

Что снова их, как было прежде,

Что тишину и сизый дым

Опять в душе своей повесил.

 

А вечером опять уйти,

Качать за пазухой свой ножик,

Конька в душе своей нести

И скачущий, звенящий дождик.

 

И вновь хлестаться головой

О золотые стены леса,

Как кистенем, качать тоской

В туман белесый.

 

Разгулье радостно воспеть,

К ноге твоей не припадая,

Над головой твоей звенеть,

Конница стихов златая.

 

Хлестаться буйной головой

О золотые стены леса

Как кистенем, качать тоской

В туман белесый.

        Февраль – 1922

 

«Цветистость» стихов Сорокина связана с его увлечением имажинизмом. Имажинизм от английского слова image – образ. Содержание считалось не главным, важно создать бьющий в глаза, резкий, рельефный, цветовой образ. Отсюда цветистость стиха, гиперболизация, условность авторского «я». Политически имажинисты поначалу тяготели к революции, но к 1920 году разочаровались в ней, их отпугнули кровь и страдания невинных людей. Поэтому имажинисты заявили о разрыве со всякой идеологий, главным для них в творчестве стали новизна, оригинальность, конкретность сравнений и метафор вплоть до шокового воздействия на читателя. Без знания этих особенностей понять духовную эволюцию Бориса Сорокина нельзя. Ни в одном стихотворении сборника 1922 г. не найдешь ни слова о революции. Постоянно повторяется мотив движения, бегства. Поэт любит свою родину, он готов слиться с ее березами и осинником, конем и частоколом, ему милы дед и мать, главная ценность для него – краюха хлеба и деревянный ковш воды в родной избе, но поэт вынужден снова мчаться с неизвестную даль, словно разбойник, с кистенем и ножом за пазухой (образ оружия, военной судьбы). И с этим грузом ничего не поделаешь, хоть бейся буйной головой о стены лесов. Уходя в бесконечную даль, поэт может лишь унести с собой память о веселом деревенском дождике и деревянном резном коньке над крышей родимой избы.

В середине девяностых в М. Сердобе жил известный пензенский писатель, издающий свои произведения под псевдонимом Ефим Сорокин. Верующие знали его как отца Сергия. Он первый в районе священник после нескольких десятилетий официального атеизма. В 2002 г. Ефим Сорокин стал лауреатом Всероссийской Лермонтовской премии за повесть «Енох». Для малосердобинцев его творения дороги еще тем, что действия в них развертываются в уездном городе Милая Сердоболия Толстопятской губернии, под которыми нетрудно разглядеть наш районный центр и Пензу. Содержание романов, повестей и рассказов Ефима Сорокина восходит к религиозным, духовным проблемам современности, библейские сюжеты переплетены с жизненными реалиями. Газета «Сельская жизнь» (29 августа 1995 г.) писала о Ефиме Сорокине: «В Малой Сердобе на богослужения, которые проводит этот молодой священник, собирается столько прихожан, что от нехватки воздуха гаснут свечи. А каждый новый роман или рассказ Ефима Сорокина зажигает в душах негасимый свет, заставляет задуматься о смысле жизни, о Боге, о предназначении нашего бытия».

 

III

 Русланова и Юматова. Среди помещиков сердобинской округи встречалось немало людей с прекрасной душой, и среди них огаревская Лидия Анатольевна Юматова, урожденная Нессельроде. Как знать, если бы не она, Россия никогда не услышала бы великой певицы Лидии Андреевны Руслановой. Артистка родилась в старообрядческой деревне Александровке, ныне Ключевской сельской администрации (в «Пензенской энциклопедии» ошибочно представлена старая, ошибочная версия, будто Русланова родилась в Даниловке, да и дата ее рождения указана неправильная). Настоящая фамилия певицы – Лейкина Прасковья Андриановна, в детстве ее знали как Паньку Лейкину или Горшенину. Девочка рано осиротела. По воспоминаниям певицы, некая «добрая барыня», пожалев, отправила ее в саратовский приют. В нем она стала петь в церковном хоре, познала азы музыкальной грамоты. В начале века в Саратове  гастролировала популярная шансонетка из Петербурга Русланова. Возможно, по ней дали Паньке Лейкиной фамилию, ставшую такой знаменитой. Непонятно, почему девочку в детском приюте перекрестили из Прасковьи в Лидию. От немецкого Lied – «песня»? (Корни Л.А. Юматовой-Нессельроде – немецкие). Или разгадка в имени Лидии Анатольевны? Если предположить, что именно она устроила девочку в приют.

Юматова была супругой Николая Дмитриевича Юматова, владельца Огаревки, брат которого Александр состоял председателем губернской земской управы. Можно предполагать, Лидия Анатольевна бывала в Даниловке, где жила Панька Лейкина после переезда к другой бабушке. В журналах Петровского уездного земского собрания нет-нет да и попадаются сведения о яслях в Даниловке. Ясли были предметом заботы, а возможно, смысла жизни Лидии Анатольевны. Разве могла она пройти мимо даниловского приюта. Именно здесь Юматова могла обратить внимание на одаренную девочку. Раз ясли посетила барыня, воспитатели, естественно, собрали воспитанников, чтобы те показали свои таланты. Ход развития этого умозрительного сюжета подкрепляется тем, что Л.А. Юматова заявила о себе как благотворительница именно по детской части, впервые организовав приют-ясли в Петровском уезде, а может быть и во всей Саратовской губернии. Забота о детях стала важной частью ее жизни. Что подтверждается докладом помещицы земскому собранию. В 1902–1903 годах она содержала приют на собственные средств. В 1904 г. уездная земская управа выделила ему 100 руб.

В приюте «Александро-Липовского училища» собирались, по словам помещицы, дети из Александро-Юматовки и Липовки. «Население отнеслось к этому делу с полным доверием и сочувствием»; всех желающих приют не смог принять, хотя вместо запланированных 25 детей записалось 60. Дети пробыли в приюте около двух месяцев, до окончания полевых работ. Они вставали около 7 часов и получали завтрак, состоящий из каши, хлеба и молока, и затем уходили играть на луг. Перед обедом в хорошую погоду купались. Обедали в 12 часов, получая щи, кашу, хлеб, картофель. После обеда оставались во дворе школы, качались на качелях, пели хором, маленькие играли в кучах песка. В 4 часа получали хлеб, иногда посыпанный мелким сахаром, гуляли по выгону. В 7 часов – ужин из щей, каши, хлеба, картофеля. Маленькие получали в течение дня еду шесть раз. В 8 часов ложились спать в большой классной комнате на полу, с одной стороны размещались мальчики, с другой – девочки. Дети все время были здоровы, даже полнели в приюте, вид имели веселый, приветливый. Матери платили по 1 руб. за ребенка, некоторые в уплату носили молоко и кур.

14 сентября 1904 г. помещица обратилась с еще одним прошением в земскую управу. Населению Ал.-Юматовской волости приходится обращаться за медицинской помощью довольно далеко – в Малую Сердобу или Старое Славкино, писала она, ходатайствуя об открытии фельдшерско-акушерского пункта в Огаревке. Помещица заявила о готовности подарить под помещение пункта «жилой флигель», выстроенный в 1901 г., размером 16 х 18 аршин, крытый железом стоимостью 2000 руб., а также десятину земли при Александро-Юматовке. «Кроме того, я обязуюсь выстроить необходимые надворные постройки», – добавила Лидия Анатольевна.

В годы Октябрьской революции Юматова переехали в вольское поместье и жила «на поруках» у сельсовета в Царевщине Балтайского района, где и умерла в 1926 г. Ее сын Николай Николаевич ушел в Белую армию, скитался в Харбине, Париже, Алжире, Берлине, 30 лет работал шофером такси. В годы Второй мировой войны стал участником Французского Сопротивления, офицером Иностранного легиона. У него два сына, старший – член Французской компартии. Младший, Алексей Николаевич, вернулся в СССР в 1955 г., жил в Саратове, преподавал в пединституте.

О Руслановой опубликованы десятки статей и две книги – В.И. Вардугина («Легенды и жизнь Лидии Руслановой», Саратов, 1999) и В.Д. Сафошкина («Лидия Русланова – от Рейхстага до ГУЛАГа», М., 2002). Первым установил ее подлинные имя и фамилию (Прасковья Лейкина) краевед В.А. Бутов («Пензенская правда», 9 июля 1983 и 28 апреля 1984), но он ошибся, назвав родиной Руслановой село Даниловку. В моей статье («Сельская жизнь», и «Парламентская газета», 14 декабря 2001) эта ошибка была исправлена: родина Руслановой – д. Александровка Малосердобинского района. Перед этим я поинтересовался у В.А. Бутова, почему он назвал Даниловку родиной Лидии Андреевны, хотя из ее воспоминаний видно, что Даниловка для нее "другая деревня". Какая же родная? Бутов ответил честно, что "слукавил": приближался юбилей великой певицы, надо было установить мемориальную доску, Александровка доживала последние дни, а Даниловка все еще была крупным селом. Вот и пришлось "скорректировать" истину в интересах места установки памятной доски. Фотокопию фрагмента письма В.А. Бутова к автору этих строк читать ЗДЕСЬ...>>: "Подтверждаю, что родилась она действительно в Александровке, я чуть слукавил, видя дни ее [д. Александровки] сочтены. А в Даниловке установлена памятная доска".

Сама певица в воспоминаниях рассказывала, что родилась в деревне, в семье «злого» деда, которому мать Руслановой приходилась снохой. С помощью архива установлено, что этот был Дмитрий Алексеевич Горшенин. Однажды он сильно побил озорную девочку, и ее взяла к себе «другая бабка», Нефедова, из Даниловки. Так лет пяти-шести Панька оказалась в Даниловке. Певица вспоминала: «Я росла в деревне... Там жили дед, бабка, большая, бедная семья. Дед был злой, сердитый, потому что он был неродной, детей много, невесток много. Дед сердился и лупил нас по любому поводу. Я залезу на крышу, а в кармане у меня спички. Если дед меня бьет, я кричу: «Запалю крышу!» Однажды и запалила…».

По рассказу родственницы Руслановой, Марии Гавриловны Кузнецовой, старик до конца жизни не признавал артистку за «свою». Когда по радио внучка исполняла песни, он кричал: «Выключите! Это в ней бесовские косточки играют!» А вот что писал о Руслановой в тридцатые годы великий Шаляпин московскому знакомому А.А. Менделевичу в письме из-за границы: «Вчера вечером слушал радио. Поймал Москву. Пела русская баба. Пела по-нашему, по-волжскому. И голос сам деревенский. Песня окончилась, и только тогда заметил, что реву белугой. И вдруг рванула озорная саратовская гармошка, и понеслись саратовские припевки. Все детство передо мною встало. Объявили, что исполняла Лидия Русланова. Кто она? Крестьянка, наверное. Талантливая. Уж очень правдиво пела. Если знаешь ее, то передай от меня большое русское спасибо».

 

 

IV

 Путеводная звезда доктора Кушева. Первая в районе больница построена в М. Сердобе на средства уездного земства. Это событие интересно еще тем, что первым доктором здесь стал очень талантливый молодой человек, выпускник Казанского университета Николай Егорович Кушев. Он приехал в Сердобу в июне 1884 г. За время работы в селе Николай Егорович написал около 20 трудов, в их числе «Село Малая Сердоба Петровского уезда Саратовской губернии. Опыт санитарного исследования». На первых порах в Малой Сердобе доктор принимал больных в амбулатории. 15/27 февраля 1885 г. вчерне был подготовлен первый корпус. Он находился метрах в 100 к северу от современного каменного здания районной больницы. Вот что писал об открытии больницы корреспондент «Саратовского листка» 20 марта 1885 г.

 15 числа прошедшего месяца в М. Сердобе при полном составе управы и некоторых гласных совершилось освящение и открытие вновь построенной земской больницы. Малая Сердоба, имеющая до 10.000 жителей и базар, является центром 3-го медицинского участка.., столь отдаленного от Петровска, что нужда в больнице ощущается давно. До сих пор в этом обширном селе был лишь фельдшерский пункт, периодически посещавшийся врачом.

Внутреннее расположение больницы не имеет обыкновенного в таких случаях коридора, а состоит из довольно большого зала, в который со всех сторон выходят палаты, вмещающие до 17 коек, что придает ей весьма уютный вид. Передняя ведет в комнату (впрочем, немного тесноватую) для больных амбулаторных и направо – в аптеку. Небольшая аптечка по своей чистоте и устройству напоминает в миниатюре городские частные аптеки... По сторонам главного корпуса имеется два флигеля: один – квартира врача, другой – фельдшера и акушерки… Кроме того, баня и службы. Все постройки деревянные, крытые железом...

 Любитель садоводства Кушев стал инициатором посадки парка при больнице, причем множество деревьев посадил лично. Дочь доктора Екатерина Николаевна вспоминала, что отец, живя в Саратове, очень любил возиться с саженцами в огороде. Многие кушевские деревья, в том числе сосна, сохранились до наших дней. Сегодня могут сказать: подумаешь, заслуга посадить деревья! Большая, незабываемая заслуга! До этого в Сердобе, жившей грубой, первобытной жизнью, ни один человек деревьев не сажал, их только истребляли. Николай Егорович не просто украсил больницу, он принес в село культуру, красоту, смягчавшие души суровых и непреклонных сердобинцев. В многочисленных беседах с крестьянами врач умел убедить их в пользе знаний, необходимости добросердечия, уважения к личности, чего в то время так не хватало крестьянам, часто вымещавшим плохое настроение на своих же ближних.

В ту пору интересы настоящих русских интеллигентов не ограничивались профессиональной сферой. Находясь в гуще неграмотного в основной своей массе народа, они считали своим долгом нести в эту среду семена культуры, научного знания, чувство прекрасного. Таким был и доктор Кушев, единственный в районе человек с университетским образованием. Именно он организовал первую в истории Малой Сердобы новогоднюю елку. Рассказ об этом опубликован в губернской газете «Саратовский дневник» в начале 1889 года:

 Глазами современника

«29 декабря в помещении школы попечителем ее Н.Е. Кушевым была устроена для учеников елка. Событие привлекло в школу массу крестьян, теснота была страшная. Все поголовно были заинтересованы елкой, а более всего чтением и пением маленьких учеников и учениц. Торжество началось пением гимна «Боже, Царя храни!» Затем были прочитаны учениками небольшие рассказы, стихотворения и сценки. Присутствующим особенно понравилось чтение маленькой девочки стихотворения «Что ты спишь, мужичок». Вечер закончился раздачей лакомств детям».

Живя в М. Сердобе, Кушев познакомился с дочерью помещика Николая Сергеевича Ермолаева из Спасско-Александровки Кондольского района, выпускницей Бестужевских курсов в Петербурге. Круглолицая русская красавица с прямо зачесанными волосами и спокойным, умным взглядом Александра Николаевна стала его женой. Молодые жили в больничном флигеле. Здесь в 1891 г. у них родился сын Георгий, а через два года – Сергей. Уже после отъезда из Сердобы у Кушевых родились три дочери. Старшая Мария стала кандидатом медицинских наук, хирургом, средняя Анна – археологом, ученым секретарем и заместителем директора научной библиотеки Саратовского университета, заслуженным деятелем культуры РСФСР. Больших вершин достигла Екатерина Николаевна – доктор исторических наук, автор монографии «Народы Северного Кавказа и их связи с Россией в конце XVI – 30-х гг. XVII в.»

Однако авторитет у сердобинцев доктор Кушев завоевал далеко не с первого дня. Крестьяне долго не доверяли медицине, пользуясь услугами знахарей. Через волостных должностных лиц и священников Кушев повел профилактическую работу по предупреждению заразных заболеваний, уносивших каждый год жизни десятков, а то и сотен людей. Сердобинский мужик к смерти относился спокойно. «Как равнодушен он к общественным делам, так одинаково равнодушен и к общественным бедствиям – к пожарам, падежам и эпидемиям. Он смотрит на это хладнокровно и не принимает никаких мер со своей стороны. Несмотря на доводы и предупреждения, он не верит в заразительность болезней и в возможность ограничить бедствие, представляя все воле Божьей», – отмечал Кушев в книге о санитарном состоянии Малой Сердобы.

Село часто посещала эпидемия холеры. В 1891 г. распространился слух, будто «дохтур» летает по ночам над селом, разбрасывая в колодцы белый порошок, отраву. От этого у людей внутри «загибается крючочек» и наступает смерть. Спасти может только бабка-знахарка, стоит ей лишь «подойти пальцем под крючочек» и разогнуть. На грех, на Базарной площади кто-то из крестьян нашел кусок белого вещества. Столпился народ, стал гадать, что это такое. Ясно – отрава. Зазвучали призывы убить «дохтура». В тот год на Нижней Волге во время бунтов немало было убито докторов. Шум услышал какой-то местный начальник. Явившись на место, он взял в руки белое вещество и объяснил, что это – алебастр.

О том, чем Кушев стал для села, прекрасно иллюстрирует прощание с ним. 14 декабря 1893 г. в Петровске на заседании уездного земского собрания земский начальник Малосердобинского участка Александр Дмитриевич Юматов (в то время – помещик в селе Огаревка) зачитал памятный адрес «От благодарного населения Малосердобинского участка». Этот исполненный с полиграфическим изяществом лист поныне хранится в фондах Саратовского музея краеведения.

 Переход ваш после почти десятилетней деятельности в Малосердобинском участке в другой, городской участок опечалил нас, нижеподписавшихся, и все население до глубины души, так как за это время мы привыкли от вас получать помощь, привыкли уважать и любить вас за ту образцовую деятельность, которую вы проявляли, и за те высоконравственные черты вашего характера и качества души и сердца, которыми вы всегда отличались... Вы, не обращая внимания ни на время, ни на погоду, всегда шли к больному и относились к нему с полным вниманием, не разбирая ни звания, ни состояния его. Мы видели, как вы были счастливы, когда благодаря вашей помощи больной получал облегчение, и как бывали огорчены, когда болезнь не поддавалась лечению. Мы понимаем, почему каждый побывавший у вас уходил вполне удовлетворенным и почему вас многие крестьяне называют отцом родным. Наконец, хорошо изучивши характер местности, условия жизни, нравы и обычаи населения, вы немало дали разумных практических советов крестьянам, обращавшимся к вам с вопросами по хозяйственным и даже семейным делам... Имя ваше сделалось для нас дорогим, а деятельность ваша не может не служить образцом строгости, сердечного отношения к своим обязанностям… Призывая на вас благословение Божие и желая вам здоровья и сил для продолжения службы и всякого благополучия, просим принять от нас икону св. Николая Чудотворца, а также прочие предметы на память, в знак нашей искренней любви, уважения и глубокой признательности.

 Преподнесение иконы св. Николая Чудотворца имело символический подтекст: доктор тоже Николай и чудотворец в глазах населения. Волостной старшина Журлов передал Кушеву в подарок «изящно отделанный резьбою письменный стол из ореха с полным письменным набором... и изящный футляр для адреса», верхняя крышка которого и стол имели серебряные пластинки с выгравированными словами: «Глубокоуважаемому Николаю Егоровичу Кушеву от благодарного населения Малосердобинского медицинского участка. 1884–1893 гг.» По воспоминаниям Екатерины Николаевны Кушевой, с которой автор этих строк состоял в переписке, стол служил отцу до конца его жизни, он им чрезвычайно дорожил и гордился; гордился и своим званием земского доктора, пожалуй, больше, чем профессорским. Образ земского доктора, писал Николай Егорович, «всю жизнь оставался для меня путеводной звездой».

В Малую Сердобу наведывались к нему знаменитости, наслышанные о его искусстве и бескорыстном служении народу. Среди гостей Кушева в селе был И.И. Моллесон (1842–1920) – первый санитарный врач России. Именно он подсказал Н.Е. Кушеву перспективную тему, и в результате в 1893 г. вышла книга о санитарном исследовании М. Сердобы. Поразительно, но в кушевскую амбулаторию, кроме местных жителей (только в одной Малой Сердобе проживало 7,5 тыс. человек), ежегодно являлись 500–600 больных из соседних уездов. Какая нагрузка ложилась ежедневно на плечи земских докторов!

Николай Егорович – звезда отечественной медицины. В старом издании Большой медицинской энциклопедии о нем опубликована персональная статья, в последней – уже нет. Это лишь потому, что отступила малярия, и Кушев, которого называли победителем малярии в Поволжье, превратился в архаичную фигуру. По его почину все Поволжье покрылось сетью противомалярийных станций (одна из них была в М. Сердобе), в Саратове проводились съезды маляриологов, отношение к Кушеву было восторженным. Он умер в марте 1941 г. На здании Малосердобинской больницы теперь висит мемориальная доска, а в вестибюле – бюст доктора, с любовью выполненный скульптором Константином Николаевичем Плотниковым. Летом 2003 года решением Законодательного собрания Пензенской области Малосердобинской основной девятилетней школе было присвоено имя Н.Е. Кушева. Имя и дела земского врача продолжают служить путеводной звездой следующим поколениям малосердобинцев.

Из выдающихся людей, живших здесь в предреволюционный период, нельзя не отметить огаревского помещика Дмитрия Аполлоновича Колокольцова и его крепостных работниц, чьи имена история не сохранила. В журнале «Сура» (№2, 1995 г.) напечатана статья В. Мочалова «Колокольцовская шаль» об истории вязания многоцветных тончайших шалей и шарфов высочайшего качества в Пензенском крае. Интереснейшая публикация! Автор лишь не определил точно, в каком именно селе вязали эти изделия барские крестьянки, а в «Пензенской энциклопедии» ошибочно названа Марьевка. На самом деле в 1810-х–1840-х годах, о которых идет речь, Д.А. Колокольцов жил с супругой, урожденной Огаревой, теткой известного поэта, в сельце Александровке Петровского уезда – нынешней Огаревке. Именно сюда под надзор полиции и отца был направлен решением суда их сын Григорий, замеченный в дружбе с декабристами, именно в этом сельце Григорий Дмитриевич отбывал ссылку в 1827-29 годах. Данный факт свидетельствует о том, что Колокольцовы жили в Огаревке, а не просто имели здесь землю.

Но вернемся к шалям… Первой в России секретом вязания из тончайших нитей – тоньше человеческого волоса – овладела Надежда Аполлоновна Мерлина, родная сестра огаревского Колокольцова. По-видимому, она подарила некоторых своих мастериц брату, и таким образом в сельце Александровке родился вид декоративного искусства, принесший Колокольцовым мировую славу. Достаточно сказать, что шали, шарфы, связанные в Огаревке, носили императрицы и «львицы» высшего света, из этого материала был связан халат «бриллиантового князя» А.Б. Куракина, самого богатого человека России. Французский посол намеревался в 1811 г. приобрести колокольцовскую шаль для Жозефины, супруги Наполеона, но его остановила, вероятно, цена. В этом нет ничего удивительного. В те же годы шаль, выработанная на фабрике Д.А. Колокольцова, была приобретена для царского двора за 5000 рублей. (Мужик за год мог тогда заработать 30–50 рублей). Колокольцовские изделия хранятся во многих крупнейших музея мира и частных коллекциях. Ни одному мастеру не удалось пока превзойти по качеству колокольцовские изделия!

 

ПОД ОГНЕМ РЕВОЛЮЦИЙ

Повстанцы и их командармы: 1905 год. Столыпин в Малой Сердобе и Огаревке. Первая мировая война

 

 I

Повстанцы и их командармы: 1905 год. Первая русская революция 1905–1907 годов имела причиной целый комплекс причин. В том числе нехватку у крестьян земли, произвол властей, падение авторитета царя в результате поражения в войне с Японией и другие. Тайные организованные группы крестьян и интеллигенции возникли в Малосердобинском районе осенью 1903 г. Одним из первых на нашей земле профессиональным революционером стал учитель вечерней школы Степан Васильевич Аникин, мордвин, родом из Камаевки Лопатинского района. Кроме Сердобы, он наладил работу нелегальных кружков в Старом Славкине, Новодемкине, Новоназимкине, Ключах. Фактически школы являлись «крышей» для ведения революционной пропаганды. Среди первых революционеров были также старославкинский учитель Николай Титович Уколочев и крестьянин Николай Васильевич Литяев.

Из отчета Аникина видно, что в М. Сердобе он приступил к проведению занятий на вечерних курсах 6 октября 1903, а закончил 23 февраля 1904 г. Слушателей у него насчитывалось в Сердобе – 120, Славкине – 75, Ключах – 68, в основном молодые люди до 21 года. Почти все грамотные; так что не читать-писать учил их Аникин. В Сердобе, помимо крестьян, посещали занятия помощник писаря и «практикант при волостном правлении», в Ключах – полицейский урядник и трое служащих из экономии Ермолаевых. Занятия проводились два раза в неделю с шести вечера до 12-ти ночи. В Сердобе Аникин провел 32 урока. Для придания внешней благопристойности изучался Закон Божий, агротехника, арифметика, геометрия, немного история. На уроках чтения главное внимание уделялось писателям и произведениям, воспитывающим неприязнь к власти и дворянству, жалость к крестьянской доле. С целью повышения бойцовских качеств слушателей изучали биографию Ломоносова, бывшего государственного крестьянина, достигшего большой славы. Простой мужик многого может добиться, все преодолеет, если захочет, говорил Аникин.

На старославкинской квартире пропагандиста производился обыск. Он дважды арестовывался. В 1905 г. Аникина избрали депутатом Первой Государственной Думы, в которой он стал одним из лидеров фракции трудовиков, занимавших в политической структуре промежуточное положение между эсерами и большевиками. Его узнала вся Россия. Аникин написал несколько книг рассказов и мордовских сказок. Он удостаивался высокой оценки академика М.М. Ковалевского, лидера российских масонов. Аникиным восхищались Л.Н. Толстой, И.Е. Репин, о нем говорили и писали В.И. Ленин, П.А. Столыпин. В разгар Гражданской войны меч репрессий не коснулся его головы. Не будучи большевиком, он тем не менее получил назначение заведовать делами народного образования в Саратовской губернии и умер на этом посту в 1919 г.

Деятель революции А. Студенцов в своих воспоминаниях невольно дает понять, что молодыми революционерами руководили люди настолько законспирированные, что мемуарист отказывается назвать их имена! Движение в Саратовской губ. получило развитие, когда, по словам Студенцова, группа агитаторов Саратовского комитета партии социалистов-революционеров «разом подняла почти весь Петровский у., откуда движение широкими волнами бурно разлилось во все стороны, захвативши и соседние губернии». Запалив Петровский у., агитаторы «кинулись затем в соседние Пензенскую и Тамбовскую губернии». В селах эсеры организовывали «крестьянские братства», над ними стояли «сельские комитеты», при них создавались боевые дружины. Сельскими комитетами верховодили «штабы районных организаций» в М. Сердобе, Ключах, Спасско-Александровке, Лопатине, Мачкасах. Штабы подчинялись уездной группе эсеров, во главе которой стоял учитель Петровского городского училища И.А. Баранов, выполнявший инструкции, поступавшие из Самары и Саратова.

Среди высших руководителей революции на Волге известна Е.К. Брешко-Брешковская, нелегально жившая осенью 1905 г. в Самаре. Как отмечает современный энциклопедический источник, «аграрные беспорядки в Черниговской, Симбирской, Саратовской и Самарской губерниях организованы при ее непосредственном участии». Брешковская – одна из создателей в Саратове эсеровской организации, до осени 1902 г. игравшей центральную роль во всероссийской партии. Осенью 1901 г. вместе с  Гершуни и Крафтом Брешковская вошла в «комиссию по связи с заграницей», участвовала в формировании Боевой организации партии. Похоже, что штаб планирования мятежей находился за границей, оттуда поступали деньги в поддержку революции. С 1903 по май 1905 г. Брешковская курсировала по странам Запада и США, собирая средства для подготовки вооруженного восстания. Обильное финансирование эсеров также осуществлялось банками Японии, с которой Россия воевала. По оценке историков, российским эсерам, а также грузинским, польским и финским сепаратистам, передано за два года Русско-японской войны, не менее 1 млн. иен (по современному курсу, 35 млн. долларов).

Нелегально возвратившись в Россию, Брешковская побывала в Царицыне, Саратове, Симбирске, Самаре, агитируя интеллигенцию поднимать народ на борьбу «за землю и волю». Поволжье полыхало с лета 1905 до 1907 г., ровно до того момента, как жандармам удалось, наконец, арестовать ее в Симбирске. Была ли эта женщина масонкой, источники умалчивают, но не раз подчеркивалась ее дружба с Керенским. В Самаре находилась одна из  масонских лож. В июне 1914 г. в доме князя В.А. Кугушева Керенский и Некрасов принимали в нее новых членов. Таким образом, по нашему мнению, революцию 1905 г. подготовила русская «пятая колонна» в лице прозападного масонства и некоторых партий (эсеры, меньшевики) при финансовом обеспечении со стороны Запада и Японии. Такие, как Аникин, были, сами не ведая того, орудием в руках людей, стремившихся превратить России в колонию Запада.

В М. Сердобе имелся гектограф – прибор для тиражирования листовок. Их печатал агент земского страхования некто Арсирий. Помощник уездного исправника Филонов конфисковал машинку, но Арсирий подал в суд, и прибор как собственность владельца был ему возвращен. Право частной собственности оказалось выше права государства на свою защиту.

После проигранной войны с японцами и организованного придворными провокаторами «кровавого воскресенья» среди крестьян стали звучать суждения, затрагивающие авторитет царя. Уже 7 апреля 1905 г. пристав 1-го стана доносил исправнику: «В селе Малой Сердобе стали носиться слухи о распространении крестьянами того села Трофимом Трофимовым Хребтищевым и Яковом Яковлевым Казанцевым противоправительственных брошюр, почему мною было дано общее приказание подведомственным мне чинам села Малой Сердобы следить за названными людьми, отнюдь не подавая им в том повода. 7 марта в селе Шингале были обнаружены прокламации, в распространении которых последовали прямые указания на Хребтищева».

 «25 минувшего мая, – докладывал в 1905 г. исправник губернатору, – в селе Малой Сердобе той же волости, в доме местного крестьянина Ивана Никитина Полосухина однообщественники его Иван Алексеев Курочкин, Василий Трофимов Овчинников и Григорий Журлов читали газеты и вели разговор о крестьянском хозяйстве; присутствовавший при этом крестьянин Алексей Павлов Казанцев, между прочим, сказал: «Дурак, кто начал войну, дурак и кто идет на войну. Царь также дурак». Далее Казанцев, сказав скверно-матерное слово, произнес: «Он не нужен, его не будет, а будет царь другой». Начитавшись либеральных газет, где акцентировалось внимание на неудачах русских войск, свои оскорбленные патриотические чувства крестьяне выплеснули на царя.

С лета руководители революции приступили к боевым действиям. Первое столкновение с властями произошло 11 июня в М. Сердобе на ярмарке, где распространялась нелегальная литература. Конфликт начался с попытки стражника осмотреть один из крестьянских возов, в котором он заподозрил наличие запрещенных книг. Но ему не позволили этого сделать. Началась драка. Те, кто ее затеял, незаметно охраняли воз, они были заранее проинструктированы, как действовать на случай вмешательства полиции. Июньский бунт кончился тем, что крестьяне разграбили винную лавку и дом священника, а полиция арестовала Федора Журлова, Дмитрия Корнилаевича Рыбакова и других. Начались поджоги усадеб, домов и хозяйственных построек зажиточных крестьян, представителей сельской администрации. 16 июня в Сердобе подожгли дома волостного судьи Н.В. Патенцева, гласного уездного земства Сергея Демидовича Шанина, богатых крестьян Петра Аверина и Ивана Шайкина. Через несколько месяцев сгорела усадьба Юматовых в Огаревке. 18 августа 1906 г. на ярмарке в Старом Славкине погибли два казака и крестьянин. Нетрезвый казак пытался арестовать нетрезвого крестьянина. Подрались. Казак выстрелил, толпа набросилась и убила его. На помощь поспешил другой и тоже погиб.

Революционные страсти кипели всю вторую половину 1905 г. Детонатором послужила провокация уездных социал-демократов, распространивших «резолюцию экономического совета», принятую 24 июня тремястами приглашенными крестьянами и земскими служащими с санкции председателя земской управы К.С. Ермолаева (в трилогии Ф.В. Гладкова – «горбатенький барин»). Из нее следовало: пора немедленно приступать к дележке дворянской земли. Причем управа разослала резолюцию во все крестьянские общества с наказом прочесть на сходах, что и было с энтузиазмом исполнено. 4 и 12 августа в Петровске состоялось экстренное земское собрание, созванное по инициативе предводителя дворянства, на котором резолюция была аннулирована. Это вызвало озлобление крестьян. О содержании резолюции можно судить по стенограмме экстренного собрания. Один из выступавших говорил: «Это не резолюция, а прокламация, или, скорее, программа социалистов-революционеров». Секретарь Малосердобинского сельскохозяйственного общества А.А. Фокин вторил: «Это ни что иное, как программа социал-демократов. Здесь все начала учения социалистов». К.С. Ермолаев оправдывался: резолюцию написали-де сами крестьяне, многие пришли для этого в Петровск пешком, и он не мог отказать им выразить свои пожелания. Против Константина Сергеевича выступил М.М. Галберг, обвинивший его в «преступной пропаганде», а также М.Я. Кожин, В.С. Кропотов. Даже Н.С. Ермолаев из Спасско-Александровки осудил младшего брата: «Такая резолюция и неуместна, и несвоевременна». Верхозимский волостной старшина Калинин доложил, что, когда мужики прочитали на сходе резолюцию, то они, «прежде смирные и боязливые, совсем отбились от рук, и я не знаю, как с ними сладить». На вопрос, как могло получиться, что в документе поставлен вопрос об отобрании дворянских земель, К.С. Ермолаев отвечал: по недосмотру. Константина Сергеевича поддержали лишь председатель губернской управы А. Д. Юматов, М. С. Ермолаев (один из тех, кто подписал революционную резолюцию) и крестьянин Палькин, заявивший: у мужиков ни прав, ни земли, «а выходит, что виноваты мы же, и нас обзывают социалистами». Сердобинский волостной старшина Иван Иванович Журлов промолчал, но проголосовал против отставки К. С. Ермолаева. Выходит, сочувствовал. Все же 18 гласных при 11-ти «против» выразили управе недоверие. Председатель и два члена управы подали в отставку. В либеральных газетах немедленно появились протестные статьи, большинство земских служащих написало прошения об отставках. Первым в заявлении для печати земских служащих, «глубоко возмущенных и оскорбленных» консерваторами, расписался сердобинский врач Леонид Лаврентьевич Васильев.

Спичка К. С. Ермолаева и его единомышленников попала на сухой хворост. Полыхнуло по всему уезду, особенно по северо-западу. Накануне погромов в последних числах октября 1905 г. в Сердобе активизировалась группа Арсирия. «Крышей» для придания формальной законности ее деятельности было сельскохозяйственное общество, созданное Аникиным. Кроме Арсирия, в общество входили Николай Никифорович Сорокин, Солодовников, Гордеев, Иван Емельянович Несудимов. Поводом для  активизации действий стало недовольство царским манифестом «о свободах» от 17 октября. Местные власти вынесли решение производить чтение манифеста и его разъяснение в церквах.  Члены сельхозобщества сыграли на опережение, их руководители знали: в политике важно владеть инициативой, заставлять противника играть по чужому сценарию. На гектографе Арсирия было распечатано объявление и развешано по селу: все на митинг! На восходе солнца в центре села – «выслушивание манифеста». Начальство всполошилось, в Сердобу прибыл уездный исправник. Старосты, сотские бродили по улицам, срывая объявления. Ближе к полуночи к исправнику заявились Сорокин, Арсирий, Солодовников, Гордеев, Несудимов, настаивая на разрешении митинга. До трех утра исправник увещевал делегатов. Через сеть активистов сельхозобщество успело сагитировать крестьян собраться на сходку. Во второй половине дня митинг состоялся у волостного правления. Н.Н. Сорокин влез на бочку и стал говорить о манифесте, обещанной свободе слова, произволе полиции. Примчался помощник исправника Филимонов со стражниками, разогнал митингующих, составил протокол, пригрозив, в случае неповиновения, прислать казаков.

В ночь на 22 октября боевики подожгли квартиру станового пристава, начались погромы имений. В имении Н.С. Ермолаева в Спасско-Александровке на р. Няньге сгорели роскошная библиотека и старинные картины, представлявшие большую художественную ценность. Выжигая усадьбы, крестьяне оправдывали свои действия тем, что иначе их голос о своем «невозможном экономическом и правовом положении» не дойдет до царя. Они сигнализировали огнем, а царь не реагировал, он был ленив и нелюбопытен. 27 октября были разграблены и сожжены хутор помещика Никулина при Старой Тресвянке, винные лавки в Ключах, Липовке, через день среди бела дня сгорела экономия Юматова в Александро-Юматовке; 30 октября огонь поглотил экономию князя Гагарина в Топлом, погиб фамильный архив князей Гагариных.

Рапорт пристава уездному исправнику от 28 октября 1905 г.

Доношу вашему высокоблагородию, что выехал из  М. Сердобы в село Ключи 2-й Варыпаевской волости. На дороге, не доезжая с. Ключей, я получил сведения, что там... сожжены все постройки помещиков Ермолаевых, разграблено находившееся в экономии имущество... В разгроме принимали участие: все население села Ключей, сел Старого Славкина, Нового Демкина, Чернавки, хутора Петровок. Местная стража в лице урядника Потапова, стражника Яковлева и городового Петровской полиции Филина... обезоружены и лишены свободы. С начала разгрома и по настоящее время по улицам села Ключей, кругом его и по дорогам разъезжают партии верховых грабителей, не пропуская никого.

В полицейском «Обзоре Петровска и уезда» указывалось: осенью 1905 года в беспорядках «выступали поголовно целые селения, и по своей редкой преступности особенно выделялись села Урлейка, Спасско-Александровка, Старое Славкино, Мачкасы, Малая Сердоба, Камышинка, Ключи, Зиновьевка, Огаревка, Камаевка и хутор Сорокин». Саратовская губерния по сумме нанесенного ущерба помещичьим экономиям стояла на первом месте в России. В Саратовской губ. по этому показателю лидировал Петровский уезд. В Петровском уезде – Малосердобинский район. Из 10 указанных селений (без хутора) 4 – малосердобинские (М. Сердоба, Старое Славкино, Огаревка, Ключи), 2 – кондольские (Урлейка, Спасско-Александровка), 2 (Камаевка и Зиновьевка, ныне Садовка) – лопатинские и 1 (Мачкасы) – шемышейский. Получается, Малосердобинский район по ожесточению вражды оказался первым в России! Не будем вдаваться в морализаторство на сей счет, но активное участие в революционном движении означает, что жители района обладали высоким уровнем пассионарности. Заводилами и исполнителями поджогов были не помещичьи, а государственные крестьяне! Славкинские ездили грабить герцога Лейхтенбергского и Ермолаевых в Даниловку и Ключи, сердобинские – в Камышинку, Топлое, Огаревку, Марьевку. В Камышинке приезжие, предупреждали работающих в экономии, что через полчаса начнут жечь строения, чтобы работники убирались прочь. Скот разрешалось вывести. Когда все занималось пламенем, поджигатели верхом и на телегах бесследно исчезли.

30 октября в Петровск прибыло полторы сотни оренбургских казаков, в феврале сюда был направлен 6-й полк уральских казаков, затем прибыли донцы. Их направили в Ключи, Старое Славкино, Топлое и другие населенные пункты, охваченные восстанием. Уже 31-го казаки доставили в Петровск около 100 арестованных крестьян. Началась расправа. Каратели секли кого попало. Арестовали кучера, тело которого превратили в «иссеченный кусок мяса», допытываясь, кого возил и куда. В Шингале казаки насмерть запороли юношу, который, по воспоминаниям И.А. Пчелинцева, во время порки «обмер на лавке». В те же дни был заключен под стражу Николай Никифорович Сорокин. По воспоминаниям Д. Видищева, опубликованным в 1926 г., уездная тюрьма была «битком набита аграрниками», а его соседом по камере оказался Сорокин. По всей видимости, он получил большой срок, судя по тому, что возвратился в село лишь весной семнадцатого. Арсирия арестовали в январе 1906 г. Как страховой агент он разъезжал по окрестным селам, подговаривая крестьян к совершению «преступных действий». Дальнейшая его судьба неизвестна. Степан Аникин эмигрировал, жил в Швейцарии, где написал цикл рассказов и сказок. В 1915-м вернулся в Россию, в Саратове над ним состоялся суд «за 1905 год». Естественно, «перводумец» получил оправдательный приговор, а свидетель А.Д. Юматов дал ему характеристику как «корректному, честному, умному общественному деятелю».

Арестовали помощника волостного писаря Селиверста Ивановича Краснощекова, учителя И.Е. Несудимова. Более всего арестантов насчитывалось в Новодемкино (только в ноябре 1905 г. 33 человека). Перед тем, как представить окружному суду, их пытали, так что некоторые не дожили до освобождения. По свидетельству Аграфены Паниной (1927 год), ее муж Никита Панин, осужденный на 12 лет, был замучен в тюрьме. Учительница Екатерина Васильевна Крашенинникова-Конакова из Новодемкина рассказывала, что за участие в событиях 1905 г. один ее дядя повешен в Саратове, другой пропал без вести, дед вернулся из ссылки в 1914 г. Действительно, «Саратовский дневник» за 23 июня 1906 г., перечисляя узников Петровской тюрьмы, упоминает четверых Конаковых, отца и трех сыновей, в том числе Василия, вероятно, отца учительницы.

Аресты шли до осени 1906 г. «На днях местный пристав  Фомичев с легионом стражников произвели ночью обыск у крестьян Козина и Казанкина, – писала губернская печать. – …Обыск производился без свидетелей, понятых и без составления протокола». На базаре казак-астраханец ругал членов Государственной Думы, а крестьяне вступились за нее и подрались с казаками. 31 июля двух крестьян, Захара Долгова и Димитрия Аплаксина, арестованных по заявлению казаков, отправили в Петровск.

Среди помещиков царила растерянность. 13 ноября 1905 года губернская газета опубликовала следующее Заявление помещиков Петровского уезда:

 «Благодаря погромам, уничтожен весь запас зернового хлеба в громадном районе. Разграбленный хлеб выбрасывался в овраги, сжигался и уничтожался бессмысленно и непроизвольно грабителями. Все местные рассадники улучшенных пород скота уничтожены, скотоводство в разграбленном районе погибло, лошади и быки, овцы и проч. избивались и резались на месте или увозились в соседние деревни и там уничтожались зверским образом... До основания сожжены заводы, с.-х. постройки, погибли все усовершенствованные машины, орудия и весь инвентарь, уничтожены зернохранилища, несмотря на то, что некоторые из них были заполнены хлебом, принадлежащим Продовольственному комитету. Словом, погибли все плоды с.-х. прогресса последних лет и уничтожены культурные с.-х. центры на громадном пространстве.

Кому нужен был этот погром? Мы не знаем. Мы знаем только то, что жгли люди пришлые, ничего общего с землей не имеющие, жгли бывшие государственные крестьяне, обладающие наибольшими и наилучшими земельными наделами, а ближайшие к местам погромов крестьяне привлекались к грабежу и поджогу».

 Любопытно, что в том же году в газетной корреспонденции от имени крестьян с. Колемас, также утверждалось: «Помещиков мы не грабили», грабежами занимались «не местные люди». В мемуарах малосердобинского крестьянина А.В. Шайкина (www.suslony.ru) поджигатели именуются «врагами тружеников». Андрей Васильевич, выразил распространенный взгляд на события 1905 г. Все эти пожары были организованы не крестьянами и ими не приветствовались. Тех, кто поджигал, панически боялись и помещики, и крестьяне. Лидер партии конституционных демократов П.В. Струве в статье «Размышления о русской революции», давая оценку событиям 1905 года, признавал: «В настоящее время с полной ясностью раскрывается, что в этой революции играла роль ловко инсценированная провокация» («Теория и практика социализма» – М., 1991, с.32).

В ноябре 1905 г. государственные крестьяне с. Шингал участвовали в грабеже помещичьих экономий соседней Чубаровской волости. Грабеж был массовым: «участвовали в разборе хлеба большинство крестьян». А как вели себя чубаровские? Из них, отмечал корреспондент,  «только немногие хотели защищать экономию». Боялись. Летом 1906 г. на сельском сходе в Малой Сердобе было принято решение не пускать на постой казаков, а успевших встать на квартиры – выселить. По мнению современников событий, причина ожесточения крестьян – «малоземелье и вечная жизнь впроголодь. На столе у крестьян всегда черный хлеб, пустые щи, т.е. капуста в кипяченой воде, пшенная каша с водой, редко с маслом, и только. Впереди нет светлого дня, ничего не радует. Кругом же видны богатые экономии, где почти ежедневно пиры, богатые обеды, музыка, пение, беззаботные, дородные, гуляющие баре и т.д. Все это крестьянин чувствует и все это возбуждает его злобу против всех богатых»  (Аграрное движение в России. – СПб, 1908, с.139).

Итак, во главе аграрного движения в Петровском уезде стояли вовсе не помещичьи, а государственные крестьяне, руководимые некой мощной организацией, действовавшей по единому плану. Какой именно? В обвинительном акте о поджоге имения в Колемасе обращалось внимание на то, что пожар возник одновременно с поджогом соседнего имения. Обоим предшествовали разговоры сторонних людей «о революции» и о «борьбе за право». Вещей при пожаре похищено немного, поджигателей не интересовало помещичье добро. По делу о поджоге привлечено к суду 10 человек, из них 4 несовершеннолетних девушки, которым, в случае задержания «ничего не будет». Приезжие подкупили девчонок городскими подарками, и те подожгли, поскольку охранники не обратили на девочек внимания. Революционеров не интересовали помещики – ни один из них в уезде не пострадал, имущество также не присваивалось. О партийной принадлежности боевиков напоминает оброненная ими фраза: «В борьбе обретешь ты право свое». Лозунг социалистов-революционеров.

Из газеты «Саратовский дневник», 1906 г.

С. Колемас Сердобского у. Пожар. В полдень 20 июля в имении сестры бывшего министра г. Акимовой сгорел большой омет новой соломы. Омет стерегли два караульщика. Виновные не найдены. Всего в имении произошло до 10 пожаров. Выжжены все сараи для скота, вся солома, сено, большая молотилка. Остался только дом приказчика и амбар. Имение охраняется казаками.

Подведем итоги 1905-06 годов. В погромах участвовали крестьяне, руководимые эсерами и меньшевиками. Люди, управлявшие ими, добивались, на наш взгляд, нанесения максимального ущерба товарному производству России. По подсчетам МВД, убытки от «аграрных беспорядков» составили 31.312.865 рублей. На первом месте Саратовская губерния – 9.550.320, на втором Самарская – 3.915.017 руб., Пензенская оказалась 11-й – 542.150 руб. Таким образом, Саратовская губерния дала треть всех убытков по стране от революционных потрясений Пятого года. В Саратовской губернии на первом месте по числу поджогов стоял Петровский уезд, а внутри него – Малосердобинский стан, где были уничтожены все помещичьи имении до единого.

 

II

 Столыпин в Малой Сердобе и Огаревке. В апреле 1903 г. саратовским губернатором был назначен Петр Аркадьевич Столыпин, будущий премьер-министр России. Фигура неоднозначная. По подсчетам известного саратовского историка, профессора Н.А. Троицкого, за три года премьерства Столыпина (1907–1909 годы) только по приговорам судов было повешено 7,5 тыс. человек, на каторгу за четыре года (1908–1911) угнано более 43 тысяч. Те, что, подобно нашим землякам-сердобинцам, убиты без суда или умерли от жестокого обращения в тюрьмах, не учитывались. Вступив в должность, Столыпин прежде всего объехал уезды. 29 мая Петр Аркадьевич прибыл на поезде в Петровск. Посетил присутственные места, больницу, училище, арестантский дом, а в восемь вечера на лошадях проследовал через Вшивку (Майское) на Чунаки, Старое Славкино, Липовку. Ночевал в Александровке (Огаревке) в уже знакомом нам имении Юматовых, которых хорошо знал. Здесь был большой барский дом с садом Николая и Александра Дмитриевичей Юматовых (последний – председатель губернской земской управы и попечитель малосердобинской больницы). Сын Александра Дмитриевича, Дмитрий Александрович, выпускник юридического факультета Петербургского университета, состоял при губернаторе чиновником по особым поручениям и сопровождал Столыпина во время поездки. Возможно, именно это обстоятельство стало причиной ночевки губернатора в Александровке. Д.А. Юматов жил в полуверсте от села Огаревки, имел постройки и скот, хозяйство вел сам. Землю, 325 десятин, он большей частью сдавал в аренду крестьянам. Его соседями были в Марьевке – Анатолий Андреевич Салов (у него 1500 десятин), в Старой Тресвянке – Василий Павлович Микулин.

Несмотря на позднее время, во всех селах и деревнях на пути следования губернатора крестьяне встречали его хлебом-солью, «а г-н губернатор, выходя из экипажа возле каждого волостного правления, разговаривал с крестьянами о предстоящем урожае, необходимости воспользоваться хорошим годом, чтобы восполнить запасные [хлебные] магазины, и о других вопросах крестьянской жизни», – отмечал корреспондент газеты.

Подробности бесед в ночь с 29 на 30 мая неизвестны. Можно лишь предполагать, что они были похожи на состоявшуюся в Петровске во время встречи с волостными старшинами. Диалог воспроизведем по тексту губернской газеты.

– Ну, как поживаете? – спрашивал губернатор.

– Теперь, слава Богу, можем отдохнуть. Ржица хорошая, – отвечали старшины.

– А яровые как?

– Тоже.

– Ну, а проса?

– Травны проса. Как настало тепло – расти стали, а то дожди весной совсем было заколотили.

– Ну, а винополку посещаете? – сказал, улыбаясь, г-н начальник губернии.

– Что же поделаешь, ваше превосходительство!..

– Это плохой обычай, с ним нужно бороться.

Переночевав у Юматовых, обревизовав дела в волостном правлении и посетив «старинную помещичью церковь, на ступенях которой был встречен священником», в субботний полдень 30 мая Петр Аркадьевич прибыл в Малую Сердобу. Здесь он произвел ревизию 8-го земского участка и волостного правления. Столыпина встречал с хлебом и солью и сопровождал по селу волостной судья Маркел Тимофеевич Абрамов. «Сначала г. начальник губернии прошел пешком в находящуюся против волостного правления церковь, потом по пути осмотрел пожарный обоз, а затем, возвратясь на площадку перед волостным правлением, где были собраны все должностные сельские лица от двух волостей, г. губернатор, поблагодарив их за хлеб-соль и пожелав, чтобы сбылись все надежды на предстоящий урожай, помянул о недавно объявленном обязательном его постановлении, – подчеркнул репортер. – Г-н губернатор разъяснил крестьянам, что этим постановлением отнюдь не запрещаются в деревнях законные сборища и обсуждение местных крестьянских чисто житейских вопросов, но в то же время г-н начальник губернии обратил особенное внимание крестьян на строгость взыскания, которому неумолимо подвергнутся те лица, которые, собирая крестьян, понапрасну ложными и нелепыми слухами будут тем самым волновать все местное население».

Из последнего замечания видно, что одной из целей поездки по губернии было желание показать себя строгим начальником, попугать крестьян, побудить более активно заниматься «искоренением крамолы». Разумеется, Столыпин имел сведения о намерении известных кругов поднять в Нижнем и Среднем Поволжье крестьянский бунт. Вряд ли для него было секретом, что Саратов в 1895–96 годах первым в России организовал «Союз социалистов-революционеров», был колыбелью и штабом эсеровского движения. Перед заступлением на должность губернатора Петр Аркадьевич, вероятно, знал, по донесениям охранки и ее агента, внедренного в руководство «Союза», провокатора Е.Ф. Азефа, что в Саратове часто бывали вожди эсеров и лидеры Боевой организации Е.К. Брешковская, Г.А. Гершуни, П.П. Крафт, В.М. Чернов, А.Р. Гоц. Как показывают газетные статьи, Столыпин не раз затрагивал тему о смутьянах.  Закончив ревизию дел земского начальника Де-Ливрона и посетив сердобинского благочинного о. Леплейского, губернатор в экипаже проследовал через ярмарочную площадь, пестревшую в это время народом, заехал в земскую больницу, где сменивший Кушева врач Васильев ознакомил его с земской больницей. Из М. Сердобы Столыпин проехал через Бакуры в Сердобск.

В наши годы много пишут об аграрной реформе, проведенной под его руководством. Она ведет свое начало от указа Николая II от 9 ноября 1906 г. Крестьянам было разрешено выходить из крестьянской общины и жить независимо от нее. Это была революция в аграрном секторе и умах. Насмотревшись в Европе на упитанных и бодрых германских бауэров, сравнив их с унылым видом отечественных хлеборобов, начальство сказало коронную фразу всех реформаторов: «Так жить нельзя!» И стало разрушать то, что существовало не одну тысячу лет, – общину. Ничего удивительного в том, что реформа не была поддержана крестьянами и лишь внесла ожесточение в сердца. В первом номере журнала «Русское богатство» за 1910 г. опубликован очерк Ивана Коновалова «На хуторах» о впечатлениях публициста от хуторских хозяйств Петровского и соседних уездов (упоминаются Старое Славкино, Ключи, Даниловка). Один хуторянин, почувствовавший на себе ненависть бывших однообщинников,  говорил очеркисту: «Раньше были просто крестьяне и всё... А теперь пошли собственники, хуторяне, общественники, и все друг на друга зубы скалят. Вот какая началась ссора... Нечего сказать, заварили кашу». В хуторянах, писал Коновалов, крестьяне «видят людей, предавших мир, во имя своекорыстных целей перебежавших на сторону врага». Архивные документы сохранили факты негативного отношения к реформе сердобинских крестьян.

Хуторское хозяйство не пустило глубоких корней в Петровском уезде. На начало мая 1911 г. из 101 хуторянина 34 оказались пришлыми, 27 – не крестьянских сословий, 17 сдавали поля в аренду, остальные 23 – пауперы, причем 9 из них уже согнаны. В Малой Сердобе немногие пожелали селиться на хуторах. Более охотно выделялись из общины славкинские крестьяне, но и они, выйдя из общины, предпочли жить группами семей. Так возникли поселки Чугуновский, Прохоровский, Елховский, насчитывавшие от семи до 20 дворов.

В Малосердобинской волости первый отрубной участок появился в 1912 г. – поселок Романовский на р. Шингал, названный так в связи с отмечавшимся 300-летием императорского дома. Но уже в 1913 г. в нем стало 65 дворов и 260 жителей, то есть фактически получилась новая деревня. В Шингале в 1913 г. возник поселок Благодатский (22 двора, 152 жителя). Еще два участка «вечники» построили на р. Абадим (поселок Абадим, 21 двор) и на горе Кораблик. Одиночек-хуторян было мало. Не случайно урядник Сыркин подчеркивал, что лишь некоторые крестьяне «пользуются законом от 14 июня 1910 г.», что в 8-тысячном селе только 213 человек укрепили за собой землю. Причем те, что предпочитали иметь землю в единоличном пользовании, не захотели выселяться, а кое-кто (8 человек) пошли на обман: укрепив за собой землю, они продали наделы по 100 руб. за десятину, спекульнув за счет общины.

На тот период отрубные участки экономически были несколько выгоднее общинных полосок. В 1909 г. по Петровскому у. урожай ржи на общинных землях составил 41,6 пуда, на отрубных – 72,3, пшеницы соответственно 86,1 и 93,6, подсолнечника 35,4 и 41,5. В какой-то степени это следствие трудового усердия. Но вся штука в том, что в «цивилизацию» на отрубах не въедешь. Столыпинская реформа обрекала Россию на отставание Запада. Если бы Столыпин действительно был государственником, то бюджетные деньги тратил бы не на распыление крестьянства, а на инвестирование строительства заводов и фабрик в крупных селениях. Таких, как Малая Сердоба и Старое Славкино. Тогда люмпены пошли бы на заводы, а не в революцию. Готовое сырье – рядом, рабочей силы – достаточно. По переписи 1897 г., в М. Сердобе пятую часть составляли люмпены, в Старом Славкине 93 семьи уходили ежегодно на заработки, а пятая часть бедствовала. Во Вшивке 43 семьи (16%) работали на стороне. В целом на территории района показано отсутствующими 390 семей! В большинстве своем они пошли на заработки в города. Вот и следовало заводы строить в сельской России, а не в Сибирь загонять переселенцев-хуторян.

Именно так развивалась Европа, и поэтому там городки на каждом шагу. Столыпин не мог не видеть – в мире господствует промышленный и финансовый капитал. В такую эпоху аграрные страны великими не становятся. Нет таких прецедентов! Поэтому известные слова Столыпина, обращенные к революционерам, «вам нужны великие потрясения – нам нужна великая Россия!» следует воспринимать лишь как звонкую фразу, к которым постоянно прибегают политики. Столыпин, безусловно, был ярким оратором, смелым человеком, но этого мало для государственного деятеля крупного масштаба. Поэтому бывший премьер правительства России С.Ю. Витте вполне обоснованно отказывал Столыпину в наличии государственной мудрости.

По данным на 1914 г., в Малосердобинской волости было 4 отрубных поселка с числом жителей 577 человек (4% от населения волости). В Старославкинской насчитывалось 4 «столыпинских» поселка (1,2% от всего населения). В Ал.-Юматовской волости не было ни одного двора вне общины. В «помещичьей» 2-й Варыпаевской волости, в которую входили Ключи, Большая Чернавка, Петровка, доля ушедшего на отруба населения составила 11,8%. После Октября 1917 г. большинство поселков прекратило существование. На начало 1921 г. в Малосердобинской волости остался лишь один Кораблик (3 двора), в Старославкинской – Прохоровка и Чугуновка (по 14 дворов). Решительно осуждал отрубную систему сердобинский крестьянин-мемуарист А.В. Шайкин (1900-1998). Вот что он писал (www.suslony.ru) в воспоминаниях, написанных в первой половине 1990-х годов:

«Столыпин начал у нас нарезать участки каждому, кто пожелает. У нас земли полагалось на душу 3 десятины, а он стал нарезать вечникам в два раза больше, причем хорошей земли. Народ говорил: «Нарезай по-нашему – сколько мы, да не ближние земли». А он нарезал вечникам ближние, лучшие. Народу это не нравилось. Совестливые люди не шли в вечники. Пошедшие на отруба получали участки около реки Сердобы, по реке Саполге, не доходя до Богомольного родника. Строились они друг от друга не близко. Им разрешалось продавать землю. Иной человек – пьяница, продаст и пропьет, а дети и жена оставались нищими, несчастными на всю жизнь. Вдоль реки Сердобы росли луга до самой Панкратовки. Их купили в годы Столыпинской реформы Овражновы, а вслед за ними стали селиться другие. В результате реку отшибли от общинных земель. Два хозяйства возникло на Аткарской дороге, недалеко от Песчанки…

Земля была наша, народная, прадеды ее отвоевали для всех, не для себя лично, а Столыпин приехал, стал навязывать свои порядки, мутить народ. По-моему, неправильно делал он, возбуждал вражду в народе. В итоге народ озлобился, едва друг с другом не передрался. Если бы не Октябрьская революция, у нас пошла  бы резня внутри общины».

  

III

Первая мировая война. Об участии малосердобинцев в Первой мировой войне сохранилось немного сведений. В памяти народной не запечатлелось даже имен георгиевских кавалеров. Во всем районе до недавних времен был известен лишь один георгиевский кавалер – топловский крестьянин, фельдфебель Иван Власович Клещев, удостоенный Георгиевского креста 3-й степени. В настоящее время поиск солдат Русской армии, награжденных самым уважаемым орденом, ведет Малосердобинский районный краеведческий музей. Георгиевский кавалер в отпуске.Вот один из снимков солдата, прибывшего в отпуск на родину в Малую Сердобу...

По воспоминаниям Никонора Фирсовича Патенцева, боевой дух русской армии был очень низким. Так, старый солдат поучал молодого: «Как немец начнет бить из пулемета, голову прячь, а зад подними. В голову попадет – в этих болотах тебя и закопают, а если в зад – положат в лазарет и домой пустят на побывку». «Скинули царя. Офицеры рады, к нам обращаются: «Братцы, товарищи». Митинги: долой войну! Сидим в болоте, холод, вши, горячего давно не ели. Солдаты судачат: «Зачем мучаемся? На что нам болота – рожь не вырастишь, дом не построишь. Ежели немцу они нужны, пущай возьмет, не жалко». «Приезжает полковник: «Братцы! Поступил приказ о наступлении. Командующий спрашивает, пойдете или нет? Что ему ответить?» Солдаты дружно: «Не пойдем!» «Не пойдете? Ну, я так и передам генералу».

Во время Первой мировой войны малосердобинец Константин Никитич Васильев служил денщиком у полковника. Произошла Февральская революция, крестьяне стали самовольно захватывать помещичью землю. Не обходилось без оскорбительных действий. «Прислала полковнику жена на фронт письмо, – рассказывал Константин Никитич. – Сообщает, крестьяне захватили имение, обули ее в лапти, одели в лохмотья и повели по деревне. Так над ней насмехался народ. Полковник сильно переживал по этому поводу. Говорил: надо крестьянам землю – пусть возьмут, но унижения жены он не простит. Еще сказал: «Ну, Васильев, помни, 50, 100 лет будем вас мучить, жизни не дадим ни мы, ни наши внуки и правнуки». «Так оно и вышло, – комментировал воспоминания Васильева А.В. Шайкин, размышляя над годами коллективизации. – Пролезли внуки-правнуки в партию, в центр, всю власть взяли, слова им нельзя сказать – посадят или расстреляют. Вот и сбылось то, о чем говорил полковник».

2 марта 1917 г. Николай II подписал в Пскове отречение от престола. Сельская Россия, узнав об этом, вряд ли торжествовала подобно петроградской публике, где даже великие князья красовались с алыми бантами на груди. В М. Сердобе людям запомнилась демонстрация, когда в село возвратился Николай Никифорович Сорокин. Его несли на руках от рессорной брички до бочки на площади, с которой тот сказал речь. После Февральского переворота власть на местах перешла в руки земельных комитетов. Эсеровская газета «Земля и воля» писала, что в М. Сердобе этим органом власти руководят П. М. Аверин и В. Ф. Смирнов, «которые еще в 1905 году активно боролись против помещиков и понесли наказание от царского правительства». К сентябрю волостные земельные комитеты были упразднены, но на уровне села сохранялись до сентября-октября. 8 сентября 1917 г. заседала волостная земская управа. Она выбрала в свои почетные гласные А.Ф. Керенского. «Возможно, – говорил Н. Н. Сорокин, указывая на портрет Керенского, – что нам и не придется когда-либо здесь, в собрании, увидеть среди нас А.Ф. Керенского за непосредственной земской работой, однако избрание его имеет громадный смысл и значение: помня, что А.Ф. Керенский – наш гласный, что время от времени и он может интересоваться делами нашего земства, мы больше будем укрепляться в сознании нашего долга перед избравшим нас населением, его имя будет больше вызывать в нас, гласных, самоотвержения и преданности народному делу, ибо мы не можем забывать, какой яркий и убедительный пример дает нам в этом отношении А.Ф. Керенский». По его предложению, земцы послали телеграмму А.Ф. Керенскому, выразив надежду «видеть его когда-либо в своей среде».

Волостные земства кое-как собирали налоги, выкупали и конфисковали оружие у демобилизованных солдат и дезертиров, призывали на фронт молодежь, ловили  дезертиров. В этой связи вызывает интерес эпизод, описанный мемуаристов Андреем Васильевичем Шайкиным:

«Мой дядя Федор и отец в 1914 г. были призваны на войну. В 1916-м дядя по ранению приехал в отпуск в Сердобу. В декабре мы молотили в риге овес. Является урядник, говорит дяде:

– Ты просрочил отпуск на два дня. Я приехал арестовать тебя как дезертира.

– Я помогу домолотить овес и завтра же поеду на фронт.

– Нет, пойдем со мной сейчас же.

Так между ними началась ссора. Урядник вынул шашку и замахнулся. Тогда дядя Федор бросил цеп, схватился с ним драться. Мы в ужасе: что будет? Видим, наш отпускник выгнал урядника из риги, толкает его в глубокий овраг, кричит:

– Красномордый! Напился крови крестьянской! Я три года на фронте кровь проливал, иди теперь ты повоюй!

Урядник убежал от него. Дядя быстро собрался и спрятался у тетки на другой улице, а начальство прислало казаков человек пятнадцать. Перерыли дом, ригу, тыкали пиками в омет соломы – искали «буяна». Всех перепугали, но его не нашли. Взяли они у нас три овцы, свинью и десяток кур, вели себя казаки, как бандиты. Вот за это мы ненавидели казаков в Гражданскую войну».

Одна из главных обязанностей земской управы – сбор налогов – исполнялась плохо. На 15 апреля 1918 г. от Малосердобинской волости должно было поступить земских сборов 154.579 руб., поступило же 3,4 процента, соседняя Александро-Юматовская волость собрала 2,7 процента. И так по всей России. В городах начинался голод. Многие мечтали о «железной руке», которая бы навела порядок в стране. И эта рука явилась – партия большевиков. Вспомним поэму А. Блока «Двенадцать». В центре ее – борьба против анархии за государство солдат, запечатленных в образе двенадцати. Они «вдаль идут» не каким-нибудь, а «державным шагом». Впереди «с кровавым флагом» Христос Спаситель. Красногвардейцев столько, сколько у Христа апостолов. Следуя за Спасителем, Двенадцать спасают державу. Не зря поэт дважды характеризует их движение фразой «идут державным шагом». Поэт упрекал некоторых литераторов-современников за то, что те не видят «октябрьского величия за октябрьскими гримасами».

Добавление 21.4.2012 г.

Впрочем, распоясавшиеся церковники теперь переиначили смысл появления Христа в финале произведения А. Блока. Сегодня по телеканалу «Культура» в программе «Церковь и мир» митрополит Илларион выразился об этом так: «Красноармейцы ведут Христа на расстрел». Каков Церкач!

 

ОКТЯБРЬСКАЯ НОВЬ

Первые годы Советской власти. Гражданская война. В марте 1921 года

 

I

 Первые годы Советской власти. Надпись, выбитая на памятнике Андрею Корнилаевичу Рыбакову в скверике перед зданием районной администрации, - строки стихов Николая Заболоцкого:

 Видела земля крутые годы,

Были войны, гибли города.

Но такого сильного народа

Не было на свете никогда.

Скульптор запечатлел Рыбакова молодым, в солдатской форме времен Первой мировой войны. «Солдатская» внешность на памятнике имеет глубокий смысл: ведь власть Советов в деревне устанавливали и крепили солдаты, прибывшие с фронта.

Великое событие ХХ века – 25 октября 1917 г. – в М. Сердобе не было замечено, день прошел буднично. Удалось найти протокол экстренного волостного земского собрания по случаю выборов членов мирового суда. Собрание состоялось 26–27 октября. В селе был телеграф, на него поступило сообщение о перевороте, но волостные земцы ничего толком не поняли, они даже не знали название партии, взявшей власть. В принятом постановлении значился пункт: «Просить собрание лекторов партий р-с.п-д. приехать для чтения лекций в Малосердобинской волости». Аббревиатура, видимо, означала: «Российская социалистическая партия демократов» вместо РСДРП. На 29 октября намечалось собрание членов уездного исполкома. Для участия в нем был делегирован В.Ф. Смирнов. Учитывая меньшевистско-эсеровский состав уисполкома и членство в эсеровской партии сердобинского делегата, можно не сомневаться, что он вернулся в село с намерением противостоять большевикам.

12 ноября 1917 г. состоялись выборы в Учредительное собрание. На избирательные участки в Петровском уезде явилось 93 процента лиц, имеющих право голоса. Нигде в губернии не было такой высокой явки избирателей. Голосование прошло по 12-ти партийным спискам. В Сердобе особенно мощно пропагандировался эсеровский №12. Большевиков (список №10) поддерживали солдаты фронтовики. Своих членов РСДРП(б) в селе не было. Первого большевика сердобинцы увидели 15 ноября вместе с прибывшим из Петровска вооруженным отрядом, это был Иван Савельевич Варламов, рабочий даниловского спиртозавода. Взглянем на революционные события глазами первого председателя Малосердобинского волисполкома Сергея Трифоновича Пчелинцева, которые хранятся в фондах краеведческого музея города Петровска.

«Рожден 8 июля 1883 г., - писал он о своей жизни в 1927 году. - Отец – середняк, занимавшийся только хлебопашеством. На восьмилетнем возрасте я стал учиться в школе, сначала в церковноприходской, затем в начальной земской, которую на 10-летнем возрасте кончил, получив похвальный лист. Два года был подпаском коровьего стада, затем до 20-летнего возраста в течение 8 лет работал батраком у местных кулаков-помещиков. Осенью 1904 г. призван на военную службу. Со службы я вернулся домой в 1908 г. и стал жить с своей семьей (жена и сын); занимался крестьянским хозяйством, состоя в то же время агентом компании «Зингер»… Получив (с фронта) месячный отпуск, я 2 ноября 1917 г. уехал домой, прибыв сюда 7 ноября. Положение в селе Малой Сердобе было такое: организованной и твердо управляющей волостной власти не было, волостная земская управа влачила жалкое существование и ее распоряжениям никто не подчинялся. Среди крестьян слышны были разговоры: «Нет власти. Когда же придет настоящая власть?»

Недели за две до выборов в Учредительное собрание в Сердобу приезжали из Петровска Ганжинский-младший (руководитель уездной организации эсеров) и, кажется, Скосырский, организовавшие здесь предвыборный митинг. Они оба выступали против большевиков, убеждая голосовать за эсеровский список №12. С мест были выкрики возражения, но выступил в защиту большевистского списка №10 только я. Вскоре на другом митинге я был избран делегатом на губернский крестьянский съезд… Выборы в Учредительное собрание проходили под давлением эсеров, добивавшихся всяческими способами успеха списку №12 и провала списку №10. Обнаруживались случаи, когда при раздаче списков в толиках избирателям список №10 куда-то исчезал, не попадая к избирателям… Были установлены случаи пропажи списка №10, уже вложенные в конверты и опущенные в избирательный ящик, почему и пришлось к ящику повесить свой «большевистский» замок. Несмотря на все махинации за список №10  было подано по с. Сердобе более 700 голосов.

Далее большевики продолжают прибывать. Мы организуем все чаще митинги, подготовляя почву для создания в Сердобе и по волости Советов. На одном из митингов, не получая никакого письменного распоряжения из г. Петровска, приблизительно в декабре 1917 г., избираются делегаты на волсъезд Советов, около 60 человек, в том числе и я, а волземуправе предложено упраздниться. По инициативе сердобинских делегатов проведены были также выборы на волсъезд и по всей волости. В конце же декабря (по старому стилю) прошел и первый волсъезд Советов».

С. Т. Пчелинцев иногда путает даты, однако в целом не доверять воспоминаниям, записанным спустя всего 9 лет после событий, нет оснований. Им не противоречат свидетельства, полученные в 1927 году из других волостей: везде одно и то же – прибывали с фронта солдаты, объезжали соседние села, собирали волостные съезды, захватывали власть. Революция происходила мирно, ни в одном селе не прозвучало ни единого выстрела. По воспоминаниям, записанным к 10-летию Великого Октября, в Александро-Юматовке недоверие к волостной земской управе обусловлено тем, что она запустила дела. Как и в Сердобе, в селе «не было власти». «В декабре 1917 г. стали прибывать фронтовики в с. Ал.-Юматовку. Беспорядки их возмутили, – говорится в воспоминаниях. – Они стали сходиться группами, совещаться, стали высказывать желание организовать Совет. Из среды фронтовиков выделялся из с. Липовки Расческов Иван Федорович. Он верхом на собственной лошади объехал селения Марьевку, Липовку, А.-Юматовку, Хребтовку, Никульщину. Там он призывал всех разогнать волостную управу и выбрать волостной Совет. В январе 1918 г. стали стекаться граждане в с. Ал.-Юматово. Тут они организовали волостной Совет и ВИК», т.е. волисполком. В Петровске Советская власть начала отсчет с 7 января 1918 г. Вслед за тем состоялись выборы волостных Советов: 10 февраля – в Старом Славкине, 11-го – во 2-й Варыпаевской волости (Ключи, Б. Чернавка, Петровка), 17-го – в М. Сердобе, 25-го – в А.-Юматовке.  Победоносное шествие Советской власти в то время, когда на весь уезд с 250-тысячным населением насчитывалось не более десятка большевиков, можно объяснить только доверием к политике советского правительства.

Ко времени перехода власти в руки Советов помещичье добро в усадьбах было разграблено. В Николаевке лишился всего имущества земский начальник Александр Владимирович Арбенев, Минх и Никонов, в Александровке (Колемасе) – сёстры министра юстиции Акимова, Ащеулов,  Колычев, Комков, в Топлом – Гагарин, в Ключах – К.С. Ермолаев. При растаскивании производственного инвентаря и мебели «дворянских гнезд» преуспевала отнюдь не беднота, а богатые крестьяне. Большинство населения осуждало грабеж, был даже слух, будто Временное правительство нарочно поставило помещиков под удар, так как кабинет Керенского якобы отражал интересы кулаков. На данное обстоятельство указывал в сентябре 1918 года на совещании малосердобинской крестьянин Гудков: «Бывшее Временное правительство – кулаческое, желая подорвать бедное крестьянство, толкнуло его на расхищение усадеб бывших помещиков. Некоторые из бедноты от такого толчка пошли и унесли обломки, все же остальное хорошее и ценное забрали кулаки». Гудков потребовал, чтобы районный совнархоз отобрал у кулаков награбленное и отдал общине. Александро-Юматовский волостной комитет 30 апреля 1917 г. запретил марьевскому помещику продавать скот.

Приведенные факты отражают социалистические настроения деревни. О «неправильном распределении помещичьего добра» говорили ходоки председателю Пензенского губсовета В.В. Кураеву осенью 1917 г.: «Богатеи уж очень много себе захватили». Погромы прекратились, писал Кураев, лишь с момента захвата власти губернским Советом. В.И. Ленин одобрил предложение Кураева о внесении в резолюцию VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) пункта о недопустимости разграбления помещичьих экономий, передаче их  в руки крестьянских комитетов.

Одним из первых мероприятий Советской власти стала организация кинопоказа на аппарате, конфискованном у частного владельца в Петровске. Сердобинцы впервые увидели немое кино в 1918 г. Кинематограф действовал всю осень, крутили его ежедневно, вручную. Той же осенью открылся народный дом, в котором работал кружок любителей драматического искусства, выступали хор, струнный оркестр, имелся рояль, вероятно, конфискованный у кого-то из помещиков. В соседних селах также вовсю кипела театральная жизнь. В одном из февральских номеров уездной газеты «Коммуна» за 1919 г. говорится о том, что в народном доме Нового Славкино ставили пьесы Гоголя, Чехова, Толстого: с 7 ноября по 7 декабря 1918 г. пять спектаклей. «Было бы поставлено и больше, но не представлялось возможным из-за недостатка керосина», – сетовал член театрального кружка Е. Тараканов. По его словам, крестьяне посещают народный дом «с большой охотой, так что трудно удовлетворить потребности всех желающих попасть на спектакль».

Из немногих сохранившихся документов видно, что одним из полезных направлений работы молодых Советов стало спасение лесов. В это время они беспощадно истреблялись, словесные доводы на нарушителей не действовали. Чтобы спасти лес от полного уничтожения, Малосердобинский Совет распорядился поставить на Селивонькиной горе пулемет и дать длинную очередь над подводами крестьян, вереницей поднимавшимися в гору. Перепуганные порубщики повернули назад.

Кто работал в первых составах волисполкома? На 1918 г. официальные сведения отсутствуют. В селе не было ни одного «своего» большевика, в волисполкоме и сельсовете господствовали крестьяне, сочувствовавшие большевикам, и беспартийные. В конце декабря 1918 г. сюда «для организации перевыборов Советов и подготовки уездной партийной конференции» приехал 19-летний редактор уездной газеты Петр Федин. Скорее всего, именно он и рабочий из села Даниловки Иван Варламов организовали в М. Сердобе первую ячейку, дав рекомендацию в партию крестьянам Рыбакову, Карякину и Иноземцеву. 1 февраля на первую уездную партконференцию прибыли четверо делегатов от Малой Сердобы, по-видимому, эти трое и Варламов. Началась большевизация Советов. В марте 1919 года волисполком возглавил Алексей Андреевич Томашенцев – сочувствующий большевикам, хлебопашец. Членами волисполкома стали большевик Сергей Иванович Карякин, Андрей Васильевич Колосов – сочувствующий, беспартийный Емельян Иванович Попов, большевик Андрей Корнилаевич Рыбаков. Таким образом, из пяти членов волисполкома двое большевики и двое сочувствующих. Однако следующий состав волисполкома, управлявший волостью с 1 апреля по август, оказался полностью беспартийным, так как коммунисты в это время ушли на фронт против генерала Мамонтова.

О нормальном отношении к зажиточным крестьянам в начале Гражданской войны говорит тот факт, что в народные заседатели волостного суда крестьяне избрали сына бывшего волостного старшины Степана Никитича Патенцева. Он был репрессирован позднее, в 1937 году. Мы не имеем подробных данных о составе комитета бедноты, созданного в М. Сердобе в сентябре 1918 г., но из опросных листов трех его членов видно, что ни один из них «чистым пролетарием» не был. Самый бедный – Сергей Иванович Карякин – на трех членов семьи обладал 3 дес. посева, домом, двором, амбаром, 1 коровой, 3 овцами. Но Карякин как член уисполкома получал денежное жалование. У члена комбеда Григория Ивановича Паткина семья из девяти человек, у них 8 дес. надельной земли, дом, двор, амбар, лошадь, корова, 3 овцы. Председатель комбеда Леонтий Антонович Журлов на семью из трех человек имел дом, лошадь, корову, жеребенка, 3 дес. пашни. Так что комбедовцы по имущественному положению мало чем отличались от середняков.

15 ноября 1918 г. на совещании в Петровске чрезвычайных районных комиссаров И.С. Варламов охарактеризовал свою работу как «период борьбы с кулачеством», которое «удалось в корне уничтожить». Имелся в виду сбор контрибуций («революционного налога») с кулаков. Лишенные денег богачи, с точки зрения комиссара, переставали быть кулаками. Той же осенью, по указанию троцкистов из Петровского уисполкома, Советская власть в районе была заменена на так называемые Советы деревенской бедноты. По закону, комбеды учреждались волостными и сельскими Советами, в Петровском же уезде они заменили собой Советы. От Советской власти отсекался огромный слой середняков, управленцами становились неимущие, не сведущие в хозяйском деле. На фронте дела складывались успешно во многом благодаря тому, что ленинцы привлекли в свои ряды бывших офицеров. А вот гражданским специалистам (фабрикантам, помещикам, кулакам) почему-то не разрешалось заниматься вопросами управления. Дворянин Владимир Ульянов мог руководить миллионами россиян, дворянин Тухачевский – фронтом, а богатому деревенскому мужике не давали возможности «руководить» мужиками и бабами, «вооруженными» серпами да косами.

Живописный портрет комбедовца этого периода содержится в воспоминаниях крестьян села Саполги, записанных в 1927 г. Советская власть большинством сельского населения была принята хорошо, констатировали они. Но вскоре приехал уполномоченный и велел избрать комитет бедноты. Сход выбрал председателем комбеда самого беднейшего. «Работа комбеда, в частности, председателя, заключалась в следующем: он отбирал рабочий и мелкий скот у зажиточных и кулаков и передавал беднякам. Некоторые бедняки брали скот, а некоторые боялись… и от скота отказывались». По словам крестьян, «председатель комбеда чувствовал себя каким-то «генералом»: катался по селу на общественных лошадях, пьянствовал, отбирал для себя лично овец и свиней, а если, к кому придет и что потребует, то хоть из земли вырой, а ему дай». Работа в сельсовете стала налаживаться с возвращением с войны красноармейцев, принесших с собой дисциплину и требовательность.

В декабре 1918 г. Советы бедноты были упразднены. На 3-м съезде Советов уезда, состоявшимся незадолго до этого, делегат Жуковский от Малосердобинского района призвал власти «опираться и на среднее крестьянство». Делегат Смирнов отметил, что в комитетах бедноты «было много недостойных лиц, но это теперь устранено», революционный штаб во главе с Варламовым «устроил великолепный порядок». Небесполезным органом мог оказаться районный совнархоз, созданный в сентябре 1918 г. Как отмечал на его заседании Варламов, Временное правительство допустило разграбление помещичьих экономий, и задача совнархозов состоит в том, чтобы собрать разграбленное и «употребить на полезное дело». Причем выступающие высказывали убеждение в том, что Временное правительство умышленно разваливало барские экономии. Молотков и другие добавили к сказанному, что совнархоз должен взять на себя и задачу повышения культуры  сельского хозяйства.

Продразверстка, введенная в январе 1919 г. как чрезвычайная мера, постоянно не выполнялась. На 1 ноября 1920 г. сердобинцы сдали лишь 2 процента от разверстанного объема. «Это, конечно, объясняется кулацким настроением публики Сердобы», писала уездная газета. Собранные на митинг летом 1920 г. крестьяне кричали приезжим агитаторам: «У нас уже нет ничего! У нас уже все отобрали!» Но уполномоченные губернского продкомитета нашли немало хлеба в ямах, двойных стенах и даже в реке, где зерно успело прорасти. В течение одной недели продотряд вывез из Сердобы 18 тысяч пудов. Хлеб в селе был. В 1919 г. урожайность ржи составила в волостях (пудов с десятины): Малосердобинской – 70, Старославкинской – 60, Ал.-Юматовской – 50. Это высокий урожай! Согласно приказа уездного продкомитета от 24 января 1919 г. Малосердобинская волость должна была сдать 284,5 тыс. пудов зерновых. Вскоре объем заготовок был уменьшен наполовину, но и этот план оказался не реализован.

Отчеты руководства волисполкомов пестрят отписками о невозможности выполнения заданий. Они сообщали в Петровск: «Приняты репрессивные меры к выкачке хлеба путем ареста и содержания на голодном пайке, конфискации живого инвентаря и выселения из жилых домов, каковыми мерами все-таки положительных результатов не добыто, кроме 442 пудов 15 фунтов хлеба, а последствия получились таковы, что некоторые граждане лишились последнего зерна и посевного материала». Репрессивными мерами «выкачано хлеба одна тысяча пудов… Сердоба как таковая ни в коем случае выполнить разверстки не может». «На психологию мужика этот способ воздействия ложится как панический страх рано или поздно подвергнуться участи своего соседа, приводит в уныние и отчаяние». «С каждым днем кадр голодных увеличивается и в скором будущем, к весне, будет столько, что не будет никакой возможности удовлетворить их местными средствами и имеющимися запасами продовольствия». Зерна в самом деле не хватало, так как его производители, богатые крестьяне, «самораскулачились», поскольку быть богатым стало опасно. Середняк же едва обеспечивал собственную семью, а с бедняка нечего взять. В этом вред политики «военного коммунизма». Однако в обстановке всеобщей анархии и голода данная мера все-таки была необходима.

 

II

Гражданская война. В середине сентября 1918 г. войска чехословацкого корпуса и комитета Учредительного собрания (Комуч) оккупировали соседний Вольский уезд. Приближение фронта к Малосердобинскому району сопровождалось репрессиями. Произошел первый расстрел. 13-летний мальчик из Панкратовки пас овец и по неопытности загнал отару на сердобинскую землю. К нему подъехали члены комбеда и погнали овец в Сердобу. Пастушок прибежал домой, рассказал о происшествии старшим братьям. Прихватив винтовку, те поспешили за комбедовцами и  ранили одного из них в живот. Через три-четыре дня в Панкратовку прибыли вооруженные люди, забрали братьев и на другой день расстреляли в Тюнбайском овраге. Анализируя данный случай, не следует упускать из вида прифронтовое положение села. Ведь выстрел произведен в представителя власти. Уже за одно хранение оружия, по законам прифронтовой полосы, могли расстрелять. Мера наказания братьям адекватна моменту.

Многие сердобинцы участвовали в боях Гражданской войны. Среди них чапаевец Василий Иванович Слепов (род. в 1895 году). В боях под станицей Сахарной он получил ранение в ноги, после лечения прибыл домой, болел тифом. Чапаевцами были, как утверждают в Старом Славкине, их односельцы Иван Овтов, Николай Фролов, Николай Антипкин. Чапаевцем-артиллеристом был крестьянин из Огаревки Яков Иванович Жашков, служивший у одного из первых советских артиллеристов, знаменитого Н.М. Хлебникова.

Кузьма Григорьевич Козин из Малой Сердобы (род. в 1897 г.) воевал с 1918 по 1921 годы в должности командира взвода, четырежды ранен. В августе 1918 года он вступил добровольцем в красногвардейский отряд Котова. Воевал с белочехами под Вольском, с белоказаками под Камышиным и Астраханью. В начале 1919 г. отряд Котова выступил на Уральский фронт и был включен в состав 25-й чапаевской дивизии. Под Уфой Козин был ранен в ногу. Вылечившись, попал в 28-ю Азинскую дивизию, где был командиром взвода. И снова бои: Царицын, Малоархангельск, Орел, Тула, еще одно ранение в ногу. После госпиталя воевал против Юденича под Петроградом, в Царском Селе, Гатчине, Павловске, и здесь ранен в руку. С января 1920 г. служил в Саратовском караульном полку. С декабря участвовал в боях против банд Сапожкова и Антонова. В Зубриловской волости Балашовского уезда попал к антоновцам в плен. За восемь дней плена «потерял много здоровья от издевательского отношения», писал Козин в автобиографии, но сумел бежать к своим. Бился с бандой Попова, под селом Мерлинкой ранен в четвертый раз – в подбородок.

В 51-м томе собрания сочинений В.И. Ленина опубликована его телеграмма реввоенсоветам 10-й и 4-й армий от 20 августа 1919 г.: «Уборка хлеба крестьянами крайне важна для республики. Прикажите строжайше всячески охранять крестьян при уборке хлеба. Беспощадно расстреливать за грабежи, насилия и баззаконные поборы со стороны войска. Донесите об исполнении». Получается, в Поволжье действовали красные отряды, грабившие крестьян, может быть, заинтересованные в срыве уборки? Какие события вывели из себя вождя? В Саратовском госархиве есть дело о злоупотреблениях представителя губернской комиссии по борьбе с дезертирством Николая Андреевича Черемухина, расстрелявшего председателя Малосердобинского волостного Совета Алексея Павловича Казанцева. В соседнем Аткарском у. Черемухин хватал крестьян десятками, увозил в поле и там расстреливал. Отец одного из них написал жалобу секретарю ВЦИК Енукидзе (на деле, хранящемся в Государственном архиве Саратовской области, имеется его гневная резолюция против действий Черемухина). От Енукидзе о саратовском злодее, возможно, узнал Ленин, и на свет появилась та телеграмма. Началось следствие, материалы которого и оказались достоянием архива.

Батальон Н. А. Черемухина разместился в М. Сердобе 3 сентября. По воспоминаниям заместителя председателя волисполкома Николая Дмитриевича Стрельникова, написанным в 1927 году, командир батальона отдал предвику Казанцеву заведомо невыполнимый приказ: «доставить 300 пудов печеного хлеба через час или выделить Черемухину 1200 подвод через два часа». Казанцев отказался, мотивируя это невозможностью выполнить приказ в такие сроки да еще во время перевозки снопов, когда большинство телег в поле. Возможно, вспыхнула ссора. Председатель волисполкома был участником Первой русской революции, сидел в царской тюрьме, значит, человек не робкого десятка. Но и Черемухин был старым каторжником (отсидел 12 лет в Петропавловской крепости за убийство адмирала в Одессе). Ссора кончилась тем, что Черемухин вывел Казанцева на конец Мертвой улицы и, не доходя до старого кладбища, приказал расстрелять. В тот же день он расстрелял двух мельников: асметовского Штрайчейна, пленного австрийца, оставшегося жить в России, и сердобинского Т. И. Пчелинцева.

После расправы Черемухин назначил председателем Н. Д. Стрельникова, а чтобы тот был сговорчивее, комендант Курышов, выполняя распоряжение своего командира, вызвал Стрельникова и «взяв в руки револьвер, приказал выполнить в срок все то, что прикажет Черемухин», вспоминал Николай Дмитриевич в 1927 г. Черемухин был беспартийным. Но его действия объективно компрометировали Советскую власть, ослабляли ее, срывая уборку урожая. Отдать Черемухину 1200 подвод значило остановить жатву на несколько дней. Расстрел двух мельников означал остановку двух мельниц перед началом сезона перемалывания зерна. Не исключено, преступные деяния Черемухина направлялись руками врагов советской власти. Ведь Гражданская война – это не только противостояние белых и красных, у нее было много красок и отенков. Ленин прочувствовал опасность и потребовал расстрела таких «представителей войск», как Черемухин. Но Ильича не очень-то боялись. Дело палача в Саратове потихоньку закрыли несмотря на то, что Черемухин успел отправить на тот свет более 60 крестьян.

В связи со взаимоотношениями Ленина и губернских властей нельзя не вспомнить свидетельства члена Сердобского уисполкома, большевика с весны 1917 года Ивана Петровича Турунена. В конце декабря 1920 г. он поехал из села Бакур Сердобского уезда к Ленину жаловаться на продработников. В 52-м томе собрания сочинений В.И. Ленина напечатан ответ Ленина бакурским коммунистам с поддержкой их справедливых требований. И что же? Сердобские власти арестовали Турунена и четыре месяца держали в тюрьме на голодном пайке по вздорному обвинению.

Преступная деятельность Черемухина совпадает по времени с прохождением по территории уезда корпуса Филиппа Кузьмича Миронова, выступившего без приказа на фронт из Саранска на Дон, где в это время бушевало восстание. Легендарный герой вольного Дона хотел остановить казаков, пользуясь своим авторитетом. Однако поджигатели братоубийственной войны не могли допустить прекращения взаимоистребления русских. Газеты, большинство которых, включая петровскую уездную, редактировались троцкистами, вылепили из Миронова образ «черносотенца» и «бандита». Член Реввоенсовета Смилга откровенно лгал, беседуя с пензенскими журналистами, что якобы «захвачена переписка Миронова с Деникиным, которой установлена общность их задач». Такой переписки не существовало. Миронов, наоборот, шел бить Деникина. Тем не менее в городах и селах Поволжья началась мобилизация на борьбу с «бандой Миронова». Избегая столкновений и кровавых провокаций, мироновский корпус, обходя крупные населенные пункты, направлялся на юг. Он прошел между Чунаками и Ключами, через Новославкино (2 сентября) на Саполгу, Асметовку, Жуковку, Шлепин Умет, Новые Выселки (в 20 км к западу от г. Калининска Саратовской области). Все это время троцкисты всячески стремились спровоцировать столкновение мироновцев с высланными им наперехват частями Красной Армии. Показательно содержание газетной корреспонденции о действиях дружины из Петровска, в которой были и сердобинцы. Командовал дружиной некий «товарищ Бегинин». Сначала мироновцы, по донесениям милиционеров, 3 сентября имели бой с «бегининцами» в Шлепин Умете, в результате погиб один дружинник и два казака. (Какой же это «бой» в масштабе корпуса? Скорее, провокационная стычка). Затем «бегининцы» прибыли в Баланду (Калининск), откуда проследовали в Новые Выселки и заняли оборону. Ночью подошли мироновцы, завязался странный бой. «Часов около 12 со стороны расположения 3-го взвода раздался первый залп, – описывала бой петровская уездная газета. – Сразу заговорили ружья. Дружину осыпали пулеметным огнем. К счастью, прицел был взят противником слишком высоко, и пули все время жужжали над головами. Несмотря на свою малочисленность, дружина перешла в атаку. Раздалось громкое «ура». «Стойте, не стреляйте, свои!» – послышались крики. Они старались, очевидно, внести замешательство в наши ряды. Несмотря на самоотверженность дружины, бой был уже заранее предрешен соотношением сил. В дружине было около 100 человек, у казаков же около 700 человек при двух пулеметах. Вскоре тонкая цепь дружинников была прорвана, некоторые товарищи окружены и взяты в плен. В результате боя у противника оказалось, по словам казаков, 8 человек раненых, некоторые тяжело. Двоих мы захватили в плен. У нас потерь, кроме как пленными, не было».

Таким образом, коммунисты-дружинники и мироновцы обнаружили миролюбие, без труда найдя общий язык. Один разведчик писал Миронову из Бузовлева: коммунисты приветствуют лозунги и плакаты Миронова, а красноармейцы не желают с ним воевать. Ненависть подогревалась прессой троцкистов и воззваниями Троцкого. Если бы бой был настоящим, то число жертв было бы, конечно, огромным. Ведь на одной стороне 100 штыков,  на другой – 700. По-видимому, «дружные залпы» представляли собой пальбу в воздух, иначе они оборвали бы жизни десятков человек. Это говорит о том, что дружинники сомневались, враг ли Миронов? Если бы провокация троцкистов удалась, возник бы новый фронт – внутри красных сил: мироновцы против буденновцев. Политический смысл акции, видимо, состоял в том, чтобы затянуть бойню в России, не дать приступить к мирному строительству. Ослабление России было выгодно ее экономическим конкурентам. Это их заказ вольно или невольно исполняли такие люди, как Черемухин. Этот момент уловил С. Есенин, вложив в уста Чекистова-Лейбмана, одного из персонажей трагикомедии «Страна негодяев», признание в том, что он приехал в Россию как «гражданин Веймара», чтобы «перестроить храмы божии в места отхожие». Иными словами, посеять хаос на пользу «Веймара» – Запада. Так считал Есенин, и не он один.

III

В марте 1921 года. В романе Шолохова «Тихий Дон» есть упоминание о мятеже, поднятом начальником караульного батальона Вакулиным в Усть-Медведицком округе. Этот Вакулин и был до своей гибели командиром банды, которую после его смерти возглавил Федор Попов, во главе которого трехтысячная банда заняла в марте 1921 г. Малосердобинский район. Попов мечтал соединиться в районе Аткарска – Ртищева с антоновцами, взять Саратов, провозгласить «Независимую Саратовскую республику». В связи с приближением банды 23 марта был создан уездный ревком. 27 марта уезд объявлен на осадном положении, волисполкомы распущены, вместо них созданы волревкомы, перед которыми ставилась задача следить за перемещениями банды, сообщая об этом в уездный ревком. Этим же занималась милиция. Андрей Корнилаевич Рыбаков, ставший на это время председателем Малосердобинского волревкома, успел распорядиться о перевозке в Петровск хлеба из общественных амбаров, эвакуировать архив и деньги. Они были спасены благодаря мужеству члена волисполкома Ивана Гавриловича Козина.

В ночь с 27 на 28 марта в сторону Нового Славкина и Саполги Рыбаков послал разведчиков под видом крестьян, менявших хлеб на сено. В Н. Славкино выехал Леонтий Антонович Журлов с подводчиком Федором Осиповичем Черновым, из Саполги в Сердобу возвращался с докладом милиционер Юрасов. Уже версты за три Журлов заметил в Н. Славкине огни. Это показалось подозрительным – в полночь крестьяне обычно спят. Чернов предложил вернуться, Журлов настоял ехать дальше. В селе их задержали бандиты, спрашивали: «Зачем приехали?» «Купить соломы», – отвечал разведчик. Действительно, в санях было два пуда ржи, якобы для обмена. Им не поверили и утром повезли в Сердобу. При въезде в село дети, наученные одним из местных антибольшевистски настроенных мужиков, стали бегать вокруг саней и кричать: «Везут коммуниста!» Журлов тут же был допрошен, очевидно, сознался, отведен под ветлы, около оврага, близ бывшей мельницы Зуйкова, и здесь расстрелян. Подводчик Чернов отделался тем, что казаки отобрали у него лошадь. Жену Журлова и 15-летнего сына спасли от расправы добрые люди, приютив у себя.

Поскольку Журлов не возвращался, Рыбаков в шестом часу утра начал готовить вторую разведку на Новославкино. В сопровождении крестьянина Ивана Ивановича Кондрикова туда должен был ехать Кузьма Федорович Гудков. Странно, но из Петровска не поступало никакой информации о передвижении банды. А ведь в Сердобе работали телефон и телеграф! Словно уездное начальство умышленно подставляло сельских коммунистов. Документы свидетельствуют: в Петровске имели полную информацию о направлении движения банды. Поэтому вопрос о том, почему уездный ревком, возглавляемый Гуничем, не отдал волревкомам приказания уйти в подполье, остается открытым. Если бы Рыбаков знал обстановку, он не стал бы направлять людей в разведку в уже занятые противником населенные пункты. Самостоятельно отдать приказ об уходе в подполье в условиях осадного положения он не имел права.

Андрей Корнилаевич напутствовал Кузьму Федоровича Гудкова, когда к крыльцу подскакали трое (всего-то!) казаков. Было около семи утра. Ворвались в помещение. Рыбаков успел выхватить наган и спустить курок, но не попал или выстрелил для острастки. Не надо забывать: Рыбаков был фронтовиком, и в трех шагах от противника вряд ли бы промахнулся. Его разоружили и после короткого допроса, во время которого он сказал, что является членом волревкома, вывели на крыльцо.

Очевидец Филипп Кондриков писал в 1927 году (воспоминания об этих событиях хранятся в фондах Петровского краеведческого музея):

«Отворилась дверь ВИКа (волисполкома), из помещения с двумя бандитами вышел предвик Рыбаков, который был толкнут вниз по ступенькам крыльца. Тов. Рыбаков от этого толчка не упал. Один из бандитов в это время произнес: «Это главный воротила Сердобы». В это время подъехавшему другому бандиту произнесший первые слова сказал, указывая на Рыбакова: «Он отстреливался в ВИКе, и я отобрал у него револьвер и патроны». После этого бандит приложил дуло винтовки к затылку Рыбакова и произвел выстрел. Пораженный Рыбаков упал. Убитым он был раздет и разут, без головного убора. Его шуба оказалась на одном из бандитов».

Рыбаков был уважаем крестьянами. В обстановке кадровой чехарды он дольше других председателей руководил волостью, что говорит о доверии к нему людей. По результатам голосования на  волостном съезде Советов 9 мая 1920 г. за Рыбакова отдал голос 51 депутат и лишь пятеро против. А ведь он был «главным начальником», к которому у людей при тяжелой жизни больше всего претензий. Когда на крыльце казнили Рыбакова, в одной из комнат ревкома прятался член волисполкома Василий Алексеевич Еремеев.  Услышав шум и выстрелы, он залез под пол и там в пыли и паутине пролежал три дня, покуда из села не ушли бандиты. Гудкова поповцы отпустили, поверив ему, что он десятник и вызван председателем для выполнения поручения. Отпустили, приказав собрать коммунистов якобы по вызову Рыбакова. Но Гудков не стал предателем, он пошел на улицу Посад к секретарю сельсовета Рождественскому. Видно, хотел посоветоваться. Тот оставлял его попить чаю, но он отказался: «Что за чай? Пойду проститься с семьей, все равно нас расстреляют». Взяв у Рождественского кусок хлеба на случай, если придется прятаться, Гудков пошел вниз по улице Щербаковке, направляясь зачем-то к своему дому (он жил в Макаровке). Его узнала какая-то женщина и указала бандитам: «Вон коммунист пошел!» Таким образом, в течение одного утра, по крайней мере, двое малосердобинцев, руководствуясь злобой и глупостью, стали предателями. А вот Рыбаков погиб, не выдав ни Еремеева, ни Гудкова. Последний также не выдал Еремеева. А Журлов не повез бандитов разыскивать местных большевиков, вымаливая себе снисхождение. Это говорит о высоких нравственных качествах сердобинских коммунистов.

Казак окликнул Гудкова, затем выстрелил в воздух. На шум прискакал конный, конвоировавший почтальона Шанько. Всадник догнал Гудкова и повел его вместе с Шанько к улице Горелой. Недалеко от крутого спуска между казаком и Гудковым произошел конфликт, и казак ударом шашки рассек Кузьме Федоровичу голову и ухо. Гудков бросился под кручу. Переходя реку, провалился под лед, и здесь был ранен. Выйдя из воды, пошел, согнувшись, по луке к ближним домам Горелой улицы. В него стреляли четверо казаков. Он упал и больше не подавал признаков жизни.

Последним погиб Тимофей Васильевич Захаров-Минаев. В годы войны он получил ранение в ноги и стал хромым. Три дня Захаров прятался у знакомых на Лысовке. Когда банда ушла, инвалид поковылял в свою улицу. Едва вошел в избу, за окнами застучали копыта – вернулось несколько казаков, посланных женой (она ушла с бандой) забрать свинью. Привязанного к оглобле хромого сапожника повели через все село. У Песчанки его застрелили. Кроме Рыбакова, Журлова, Гудкова и Захарова, в Сердобе зарублены шашкой на Верхней Саполге в саду Муравлева двое марьевских: беспартийные председатель Совета Павел Дмитриевич Бурлаков и учитель Будяк. В Бакурах расстреляны четверо шингальских крестьян. В окрестностях Сердобы погиб коммунар коммуны «Искатель» под псевдонимом Гром. В лесу у Богомольного родника убит захваченный в Саполге милиционер Михаил Дмитриевич Юрасов, в Новом Славкине – политрук лесозаготовительного отряда Федор Бейтлинг и инструктор посевного комитета Китайцев. Удалось спастись от расправы С.И. Карякину, все эти дни скрывавшемуся в лесу. Председателя сельсовета Василия Антоновича Жирнова заложили кирпичом в голландке, которую как раз клали в это время, – он простоял в таком положении три дня.

Не обошлось без трагического недоразумения. Крестьянина Заритова мобилизовали поповцы. Получилось так, что его отпустили раньше остальных. Переезжая через Песчанку, Заритов встретил конную разведку красных. «Куда поехал Попов?» - спросили Заритова. Думая, что перед ним отставшие поповцы, он решил сыграть перед ними «своего парня» и ответил: «Чай, не всем коммунистам башки порубили, уехали в Бакуры». «Ага, значит, ты за них!» – сказал старший, выхватывая шашку. «Черт вас разберет!» – в отчаянии воскликнул Заритов и хлестнул лошадь. Она понеслась. Обогнать сани красноармейцы не могли – кони тонули в рыхлом весеннем снегу. В Чимизихе крестьянин соскочил с саней и по воде побежал в сторону Попятовки. Тут его и зарубили.

После восстановления советской власти во многих селах были произведены аресты. 30 апреля «тройкой» губчека расстреляны В.Ф. Смирнов, выступавший на митинге, организованном Поповым, сын владельца винной лавки М.С. Шанин, торговец Егор Афанасьевич Муравлев-Бочкарев и крестьянин Захар Ефимович Долгов. «Тройка» была в составе заместителя председателя губисполкома Ратманова, председателя уисполкома Гунича и уполномоченного губчека Петрова. По три года тюрьмы условно получили Семен Стрельников и Иван Мизинов. Агроному Г.К. Вехову «тройка» вынесла условный расстрел за невыполнение приказа по эвакуации лошадей, вследствие чего их захватили бандиты. Большинство привлекавшихся к следствию «тройка» оправдала. Разумеется, напрасно ожидать от следствия объективности, революционные суды скоротечны. Е.А. Муравлев вообще не интересовался политикой и не сотрудничал с поповцами. Его «вина» состояла в предоставлении дома штабу Попова. О Муравлеве хорошо отзывался крестьянин-мемуарист А.В. Шайкин, писавший о нем, как о трудолюбивом, честном, добродушном человеке. Муравлев-старший, по словам Шайкина, возил товар, а сын-большак и две его сестры торговали. «Они были очень добрые, обходились со всеми очень хорошо, приветливо». Не исключено, что не были виновными и другие. Гунича не судили, он сам судил.

Весной 1921 г. на реке Сердобе прогремели решающие бои, в ходе которых было покончено сначала с поповцами, затем с антоновцами. На Афросимовском разъезде погиб любимец В.И. Чапаева комбриг Иван Плясунков. Окруженный бандитами, он застрелился. В июне против антоновцев на реке Сердобе действовала бригада Г.И. Котовского. В 14-й кавбригаде воевал командиром эскадрона, будущий Маршал Г.К. Жуков, награжденный за отличие в боях с бандитами орденом Красного Знамени.

В дневниковой записи Г.В. Мясникова от 16 августа 1966 года содержится запись интересного разговора Георга Васильевича с легендарным Маршалом Советского Союза в перерыве между заседаниями сессии Верховного Совета РСФСР:

«В обед – за одним столом с Г. К. Жуковым. Маршальский мундир, четыре звезды, розовые щеки, выглядит довольно бодро. Разговор о сельском хозяйстве, нуждах крестьян. Он, судя по всему, далек от этого.

– Бывали ли в Пензе?

– Году в 21-м добивал Антонова под Сердобском.

Рассказывает какие-то детали, как его приняли за бандита, но тот был Жуков-Семенов. Пока разобрались «бойцы самообороны», седла и мешки оказались очищенными».

Конные бригады красных внесли решающий вклад в победу у сел Екатериновка, Бакуры, Асметовка. Три дня продолжалось ожесточенное сражение. Семь часов гремел бой на Абадиме между Асметовкой и Турзовкой. Будущий маршал Жуков был награжден за бои с антоновцами орденом Боевого Красного Знамени.

В наши дни историки часто называют антоновцев и поповцев повстанцами, партизанами. Можно ли согласиться с такими утверждениями? Если бы они, подняв мятеж, расстреливали своих жертв, не совершая надругательств, их, пожалуй, можно называть повстанцами. Но они раздевали своих жертв донага, запрещали хоронить, обезображивали лица, наносили десятки колото-резаных ран. Это доказывают документы медицинских экспертиз и фотографии трупов, хранящиеся в Государственном архиве Саратовской области, опубликованные в газетах того времени. В Сердобском уезде бандиты отрезали у коммунистки груди, в Балашовском – рубили комсомольцам головы и выставляли на шестах у дорог. Как уж тут политика! Или Тухачевского обвиняют в применении газа против «повстанцев», умалчивая о том, что химическое оружие стало запретным лишь с 1925 г. Для Тухачевского это было обычное, не запрещенное боевое средство. Кстати, не очень эффективное в тот период. Часто пишут, ссылаясь на «очевидцев», что красные-де уничтожали «целые деревни» вместе с людьми. Это тоже вранье. Оно легко устанавливается в результате проверки динамики численности населения указанных деревень за эти годы. То, что история часто складывается из вранья, – не секрет. Известный публицист белой эмиграции Иван Солоневич, размышляя об истории, вспоминал дореволюционную байку. Как делают артиллерийское орудие? Берут дыру, обливают сталью и готово. Точно так изготавливаются исторические концепции: берут совершеннейшую пустоту, обливают враньем – получается история. Вот почему в этой книге мы стараемся опираться на факты, широко применяя количественные и сравнительно-исторические методы исследования. Они бывают скучными, много цифр, но это все-таки не «дыра».

 

ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ...>>