Главная

Историческая библиотека Поволжья

Весь Пензенский край

Отказные книги Пензенского края

Топонимика

Контакты

 

Строельная книга города Пензы

 

Строельная книга города Симбирска

 

Опись городов Поволжья и Прикамья, 1701-1704 гг.; (с предисловием М.С. Полубоярова)

 

Строельная и переписные книги города Верхнего Ломова

 

Топографическое описание Пензенского наместничества

Краткое топографическое описание Пензенской губернии

Описание городов Пензенской губернии.

Краткое описание Саратовского наместничества

Кузнецкий уезд. Список селений

Петровский уезд. Список селений

Сердобский уезд. Список селений

Описание крепостей Верхний Ломов, Нижний Ломов и Наровчат

Челобитные пахотных солдат Пензы и Петровска.

Полубояров М.С. Малая долька России

Полубояров М.С. На реке Сердобе и в иных урочищах

Полубояров М.С. Малая долька России

Полубояров М.С. Древности Пензенского края в зеркале топонимики, pdf, 6,6 мб

К.А. Кочегаров. Лубенский полк в Пензе (В формате .pdf)

 

Полубояров М.С. Основание Иткаринской слободы (г.Аткарск)

 

 

 

 

ДРАГУНСКИЕ ГОРЫ.

Историко-публицистическое повествование

 

Саратов. Издательство Саратовской академии права, 2000

 

ББК 28.89

УДК 913

      П 53

Полубояров М.С.

Драгунские горы. Историко-публицистическое повествование. – Саратов. СГАП, 2000. – 308 с.

ISBN 5-7924-0118-7

 

Книга рассказывает о Малой Сердобе, одном из крупнейших сел государственных крестьян Поволжья, построенном на основании указа Петра I, ныне районном центре Пензенской области (до 1928 г. – волостной центр Петровского уезда Саратовской губернии). Созданная на основе архивных изысканий автора – журналиста и краеведа, она интересна не только его землякам, но и историкам, этнографам, фольклористам, специалистам по ономастике, всем, кто хотел бы углубить представления о жизни степного станичника, пахотного солдата, крестьянина, колхозника за последние 300 лет.

 

© Полубояров М.С., 2000

 

Переходы к другим главам книги «Драгунские горы»

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ-ЗАКЛАДКИ  ГЛАВ I-X

 

Глава I. От древнего моря к Дикому полю    

Глава II. Рельеф, климат, реки 

Глава III.  Почему так названо? 

Глава IV.  Сердобинские фамилии 

Глава V. Азов и Петровск прародители Малой Сердобы

Глава VI. Острог и первопоселенцы  

Глава VII. Первая межа 

Глава VIII. Служба ратная 

Глава IX. “Кои положены в подушной оклад” 

Глава X. Что кровью взято, кровью и взыщется 

 

 

Степей круговое раздолье,

Вокруг колосятся хлеба.

Стоишь ты средь ясного поля,

Малая Сердоба.

Лесов здесь немного,

Случайны

И шапки соломенных крыш.

Хранит трехвековые тайны

Полынью пропахшая тишь.

 

Здесь люди – сердцами простые.

Тут – жизни исток и судьба...

Малая долька России –

Малая Сердоба.

                              Олег Савин, 1980

От автора

 Книги об истории сел рождаются нечасто, но в последние годы нет-нет да и попадаются на глаза. Для России это совершенно новое явление. Хорошее или плохое? Глубокий интерес к прошлому обнаруживается у этноса лишь в самом конце его существования, полагал знаменитый этнолог Л.Н. Гумилев. Как следует из его оригинального открытия, русский этнос находится в фазе обскурации (необратимости распада). России, считал ученый, не суждено пережить своего надлома. Бывая в Малой Сердобе, я вижу теперь ту же картину: грязь, полынь, унылое оцепенение, тишина у механизмов, проживание старых запасов. Такое творится по всей России. Как получилось, что так низко пал народ?

Двадцать лет собирая архивный и опубликованный материал о Малой Сердобе, я решил объединить его в книге. Пусть имеется один шанс из тысячи, что русским повезет, и мы не выродимся в какой-то иной этнос. Надо бороться, изо всех сил сопротивляясь перерождению, повинуясь зову природы, долгу перед предками и потомками. Если книга даст хотя бы малой толике читателей не утешение, но беспокойство, не вечернее размягчение, но укрепление души, если книга поможет обрести страстность, пассионарность, позовет в житейскую замять наперекор научно доказанным истинам, автор будет удовлетворен: он совершил небесполезное дело в своей жизни.

 

Сокращения в книге

ГАПО – Гос. архив Пензенской области;

ГАСО – Гос. архив Саратовской области;

МРА – Малосердобинский районный архив;

ПГА – Петровский гор. архив (Саратовская обл.);

РГАДА – Рос. гос. архив древних актов (Москва).

 

Глава I. От древнего моря к Дикому полю

 

Лет тридцать назад на обочине дороги, что ведет из базарной части Малой Сердобы в сторону больницы, на стыке улиц Макаровки и Нижней Саполги лежал огромный гранитный валун. Проходя мимо, никто не догадывался, что это самая древняя достопримечательность села. Граниты образовались на Земле около двух миллиардов лет назад, когда по ней еще ни что не ходило, не ползало, лишь горячие внутренности планеты, укладываясь на свои места и содрогаясь от глобальных тектонических напряжений, выбрасывали в черное, безатмосферное  небо вулканический пепел, рождая на молодой планете обожженные космической радиацией каменные горы.

Камень-гранит явился в Верхнее Прихопровье с Кольского полуострова в эпоху великого оледенения, примерно 250 тысяч лет назад, на спине громадного ледника толщиной до 2–2,5 километра. На территории Малосердобинского района своего природного гранита нет, одни только пришельцы, перенесенные льдами.

В канун ледникового периода в нашем крае был климат, примерно соответствовавший нынешнему. Об этом говорит скопление окаменевших обломков доледниковой сосны, обнаруженное в верховьях речки Пичелейки в Кондольском районе. Древние сосновые рощи были размазаны по земле и погребены наползавшим с севера ледником, вдавлены в песок, лишены доступа кислорода (поэтому деревья не сгнили). Сосна пропиталась смолой и влагой и стала бы похожей на стекло, если бы не все остальные признаки дерева.

Драгунские горы образовались от тектонических процессов на дне моря, занимавшего 100 миллионов лет назад западную часть Пензенской области. Их самая высокая точка, 237 м над уровнем моря, находится в районе Михайловского кладбища, а самая низкая, у подножия, составляет 204 метра. Таким образом, относительная высота Драгунских гор 33 метра.

В отложениях сохранилась застывшая морская “окрошка” из окаменевших останков рыб и водорослей. Спустившись от Посада в один из оврагов, на его северной песчаной стенке можно видеть горизонтальную полосу, где шириной в ладонь, а где в аршин и больше. Поковыряешь ножом – начнут вырисовываться ракушки, позвонки рыб, острые, треугольной формы зубчики морских хищников, когда-то плававших по здешнему морю. Преподаватель реального училища Сергей Александрович Пчелинцев показывал мне найденные в Драгунских и Умётских горах мощные саблевидные и треугольные зубы древних пиратов Сердобинского моря, позвонки плиозавров и, вероятно, ящеров. Зубчики древних акул или плиозавров и мы находили с учительницей истории Валентиной Ивановной Манышевой. Все это памятники верхнемелового периода геологической истории планеты. Наше море было мелким, раз по нему бродили ящеры.

Между улицами Драгунка и Потрясовка расположен глубокий овраг, в устье которого в начале семидесятых колхозом “Россия” насыпана капитальная плотина, образовавшая глубокое озеро. Оно наполняется, помимо талой и дождевой влаги, водой родника, бьющего из верха овражной кручи со стороны Драгунки, так называемая Лунка, местный памятник природы. Родник благоустроен, вода падает с двухметровой высоты в цистерну по металлической трубе. А еще раньше струилась по деревянному желобу, выдолбленному топором. Похожие в профиле на лунный серп желоба назывались лунками. В конце прошлого века земский врач Н.Е. Кушев замерил количество воды, поступающей из Лунки. По словам доктора, она давала в сутки 5760 ведер “прозрачной, чистой, вкусной и не содержащей известковых солей воды”. В нескольких саженях от Лунки имеется, сообщал Кушев, несколько других подобных же ключей, “с присоединением которых Драгуновский источник мог бы дать около 10.000 ведер воды в сутки”.[1] К сожалению, сегодня отмеченные земским врачом родники “в нескольких саженях” от главного отсутствуют, пересохли. В последних числах августа 1998 года, после на редкость знойного лета, мною произведен контрольный замер поступления воды из Лунки. Оказалось, что родник дает сегодня 43 литра в минуту, в сутки – 61.920. Учитывая, что во времена Кушева ведро как мера жидкости равнялось 12,3 литра, сто лет назад Драгунский родник давал в сутки 70.848, а в минуту 49,2 литра. Следовательно, нынешняя его мощность уменьшилась, по сравнению с 1890 годом, на 12,6 процента. Закрылось несколько ключей вокруг Лунки, вместе с которыми в конце 19 века поступало воды, по прикидке Кушева, 10.000 ведер, или 123.000 литров в  сутки. А это уже вдвое (!) больше, чем сегодня. Вот какими темпами падает давление воды. Грядет и вторая беда. В непосредственной близости от Лунки (в 50 метрах) талые и дождевые воды прорезают еще один овраг. Если его срочно не обсадить деревьями, не провести другие положенные в таких случаях культуртехнические работы, Лунка прекратит существование или превратится в вялый, едва сочащийся источник уже в начале 21 века. Новый овраг может просто отрезать Лунку от значительной части Драгунской горы, питающей его влагой. О том, что ждет этот прекрасный источник, наглядное представление дают два бывших родника – один в овраге, другой напротив него наверху – на месте бывшего Сердобинского острога, пониже бывшей Михайловской церкви. Наконец, третья беда имеет техногенный характер. На гребне горы построена животноводческая ферма, и часть нечистот просачивается в водоносный горизонт, расположенный очень близко к поверхности. Хорошо еще, что здесь наверху нет улицы и выгребных ям...

70 миллионов лет назад наступила кайнозойская эра. Море отступило, оставив после себя множество озер. На возвышенностях выросла буйная растительность, появились млекопитающие. Ландшафт, однако, не был похож на современный. Если бы современному жителю Малой Сердобы удалось очутиться в кайнозое на том месте, где у него сегодня дом, он бы сказал: “Я тут никогда не бывал”. В конце кайнозоя, в четвертичный период, примерно миллион лет назад с севера на сердобинский край начали надвигаться мощные ледники, сыгравшие важную роль в формировании нынешнего рельефа. Внешне наступление ледника выглядело, как промерзание оконного стекла, только в ином масштабе. На севере, откуда дули холодные ветры, ледник был массивнее, толщина его достигала трех километров, на Европейской равнине – 2,5 км, в районе Малой Сердобы толщина льда вряд ли превышала несколько сот метров. Впрочем, лед, конечно, распределялся неравномерно. Ледник покоился здесь тысячи лет. Но с каждым годом истончался, таял, обильная влага впитывалась в грунт, образовывала озера в понижениях местности. В излучине Сердобы под Драгунскими горами появился многокилометровой ширины послеледниковый водоем. Со временем из переполненного озера вода хлынула к югу, используя древние русла и промывая новые. Пройдя множество других озер, Сердоба, наконец, встретилась с Хопром.

Уход послеледниковой воды сформировал гидрографию села и его окрестностей. Окончательно определился рельеф. Он сделался таким, каким мы видим его сегодня. В Драгунско-Посадские горы врезались пять оврагов порядочной глубины, в некоторые трудно спуститься без риска сломать себе шею. Обычно овраги образуются от эрозии почвы под действием воды во время половодий и сильных дождей. Они имеют узкие верховья и широкие устья. У Драгунских оврагов, наоборот, широкие вершины и суженные устья, будто, намывая их, вода падала сверху с большой высоты. Скорее всего, так и происходил процесс образования оврагов: Ледник таял, и капель, ключи столетиями долбили поверхность, веками струясь со стометровой высоты ледника. Шла смена времен года, летали птицы, по весне на межледниковых проталинах паслись стада травоядных животных, на них нападали хищники. Сюда захаживали мамонты, шерстистые носороги. Охотник Валентин Петрович Страхов во время половодья у Манышевой горы видел огромный череп животного с одним рогом. Унести его с собой Страхов не осилил, а на другой день череп утащило потоком. Шерстистый носорог был изумительно мощным животным. Для замещения энергетических затрат его многотонная туша требовала огромного количества пищи – травы, кустарника, молодых деревьев. Значит, во время таяния и отступления ледника на север по реке Сердобе и ее притокам росла буйная, не в пример нынешней, растительность, иначе мамонты и носороги погибли бы от бескормицы.

Четверть века назад сердобский краевед Н.П. Бульин опубликовал в малосердобинской районной газете статью “Находки древности”[2] с перечислением мест палеонтологических находок. К сожалению, автор не указал источник, откуда он почерпнул свои сведения. В 1850 году, писал Бульин, после половодья на реке Колышлей, близ села Трескино, найдена берцовая кость мамонта и направлена в Саратов. Подобные же находки обнаружены в Алексеевке, Липовке, Лачиновке, Колемасе, Надеждино и недалеко от станции Саловка. По словам краеведа, близ Алексеевки достали из песка вымытый половодьем зуб мамонта, весивший около трех килограммов.  Самой интересной находкой оказались останки обитавшего в “Сердобинском море” плиозавра, обнаруженные геологом Куприяновым в 1870 году.

Можно предполагать, что люди в верховья Сердобы явились во времена каменного века 15–40 тысяч лет назад. Их было немного, и потому следов обитания почти не сохранилось. Для человека каменного века эти места не представляли большого интереса. Степь, трудности с добыванием пропитания,  негде спрятаться от хищников... Лучше остаться где-нибудь на юге, либо идти дальше на север, на большие реки Суру, Мокшу. Об обитаемости края в этот период свидетельствует случайная находка каменного топора в селе Колемас в 1960-е годы, о чем мне рассказывал в 1978 году Николай Михайлович Заварыкин. По его свидетельству, топор нашел на местном торфянике Павел Карпеевич Одиноков. В великолепной сохранности, не сгнила даже деревянная рукоять, только конец обломан. Топор, по невежеству своему, колемасские колхозники выбросили в болото. Н.П. Бульин упоминал о находке в 1890-х годах на восточной окраине с. Липовки, на глубине примерно 12 метров “костей первобытного человека” и обломков глиняной посуды.[3]

После каменного века наступила эпоха распространения бронзовых орудий труда. Осенью 1911 года в Малой Сердобе впервые произведены археологические раскопки. Удалось получить вещественные доказательства обитания в черте села людей бронзового века. Инициатором раскопок был любознательный становой пристав А.Ф. Шкенев, а раскопками на месте нынешнего механизированного тока Кузнецовской бригады руководил член Саратовской ученой архивной комиссии С.А. Щеглов. Вскрыв курган, он обнаружил в захоронении человеческий череп, фаланги пальцев рук, донышко грубо сделанного сосуда.[4] В том же году Щеглов раскопал курган на Вехе, что в девяти километрах к югу от села, в Баклушах, близ Асметовки.

В 1988–89 годах археолог Пензенского краеведческого музея Александр Васильевич Расторопов, при участии ребят Малосердобинской средней школы, исследовал курганы на Вехе и на опушке Сидорова леса у села Саполги. Погребения принадлежали племенам срубной культуры бронзового века, жившим 3500 лет назад[5] в небольших поселках, в полуземлянках. Большой поселок располагался в районе Асмётовки. На это указывало наличие на Вехе целого кладбища “срубников”, ныне распаханного. Покойников носили хоронить со стороны Асметовки. А вот кузнецовское погребение, непрофессионально вскрытое Щегловым, не дает информации, необходимой хотя бы для датировки памятника. Можно только догадываться, что оно тоже относится к эпохе бронзы. В одной из газетных статей[6] А.В. Расторопов привел любопытные сведения о находке в малосердобинском кургане глиняного горшка с загадочными письменами. Историк утверждает, что изображенные древним гончаром ломаные линии и странные геометрические фигуры, возможно, несут какую-то смысловую информацию.

Курган у Сидорова леса содержал погребения и инвентарь двух исторических эпох: срубной и печенежско-половецкой. “Срубники” лежали в двух могильных ямах на левых боках, головами на северо-восток, ноги подогнуты, руки притянуты к лицу; обнаружены две бронзовые серьги, два бронзовых браслета, костяная бусина, плоскодонный лепной сосуд баночной формы. Позднее, через три тысячи лет, к этим двум покойникам подложили – половца. Он лежал в вытянутом положении на спине, головой на запад, вещевой материал отсутствовал, что говорит о бедности его родственников. В традициях своего времени, они соорудили над могилой каменную кладку, обложили камнем края насыпи. В описании Петровского уезда, составленном урядниками в 1911 году, упоминается курган на территории Малосердобинской волости “близ реки Абадима”, в 3-х верстах от с. Асметовки. Высота его 3 аршина [216 см], в окружности 10 саженей [21 м]. Крестьяне раскапывали его “лет 15 назад” и нашли: “кинжал длиною 2 четверти [36 см], настолько проржавленный, что была ли на нем какая-либо надпись, определить не представляется возможным; роговой гребешок; кожаные сапоги с короткими голенищами; золотая сережка; пять монет из металла, похожего на серебро... величиною в неменьший пятиалтынный; серебряное блюдечко величиною с чайное, на нем были вылиты разные фигурки, похожие на рыбки, петушки и прочих птиц; две шелковые или шерстяные одежды, из коих одна красного, другая зеленого цветов; дубовая доска толщиной в 2 1/2 вершка [11,5 см] и шириною в 1 аршин [72 см]; железный ствол ружья с татарскою надписью”.

Крестьяне передали вещи приставу.[7] По их составу видно, что в асметовском кургане похоронили богатого золотоордынца. За ружье приняли, должно быть, ствольную часть арбалета (в эпоху чингизидов огнестрельное оружие не применялось). Ну, а если это и впрямь ружье, например, мушкет, то захоронение принадлежит, конечно, не золотоордынцу или половцу, а какому-нибудь крымскому или астраханскому татарину или ногайцу, ходившему в 15–16 веках набегом на Русь и умершему или убитому в пути. К этому добавлю, что на берегу Старицы (у Лягущевки, что в конце Попятовки) ребята в начале 1950-х находили граненый ствол короткого мушкета; в него свободно помещался указательный палец. Сначала ствол использовали в качестве столбика для привязывания теленка, а там и вовсе  потеряли.

В сообщениях под 1891 годом содержатся упоминания о курганах при селах Большая Чернавка, Старое Славкино, Шингал, на горе Кладовой на Жулевских увеках, за селом Топлое, где в середине 19 в. крестьянин выпахал горшок с медными деньгами.[8]

 

 

Глава II. Рельеф, реки, климат

 

Между Хопром и Сурой царствует степь. Выпирая облизанными ветром боками, покоятся на ней невысокие холмы. У одного из них, близ мордовского села Новоназимкино, рождается река Сердоба. Раньше в ее верховьях били мощные родники, сейчас здесь болото, истолченное копытами скота, загаженное навозом. Сердобинский житель стоит одной ногой на Волге, другой на Дону. Встал у верховьев Няньги – ты волжанин. Потому что Няньга смешивает свои воды с Узой, Уза впадает в Суру, а Сура – в Волгу. Дошел до соседнего мордовского села Новое Дёмкино (час ходу) – ты на Сердобе, реке донского бассейна. Не поленишься сходить от верховьев Няньги до Круглого липяжка, где берет начало речка Мингавиль (Камышинка) –опять ты на Дону, потому что Мингавиль-Камышинка впадает в Медведицу, а Медведица – в Дон. Вот на вершине какого земного пузыря родилась-возникла Малая Сердоба! Все реки с этого пузыря скатываются и во все стороны струятся. По науке, здесь – водораздел. Для хозяйства это нехорошо. Все ветра терзают сердобинскую землю:  студеные – с Ледовитого океана, жаркие – с афганской стороны. Приезжие удивляются: какое широкое небо в Малой Сердобе, как звезды видны! Причина, наверное, в сухости воздуха и прозрачности атмосферы.

Река Сердоба, приняв на первом десятке верст ручьи из Хуторского оврага под Новодемкино, из Савоськиного оврага в Дружаевке, речки Тресвянку, Колемас, ручьи из Каменного оврага, Белый Ключ, становится рекой, с разбега не перепрыгнешь. Подступив к Драгунским горам и соединившись с Саполгой, затем прихватив воды Песчанки и Баклушей, Сердоба покидает пределы района. Обвивая крутые северные склоны, она течет до села Куракино, кое-где отступая в степь. Лесистые горы справа, травная степь слева. Не за это ли в давние годы полюбилась река кочевникам? Было где нагулять бока крупному и мелкому скоту, жажду утолить мягкой прохладной водицей.

Постоянные климатические наблюдения в селе не проводятся. Правда, работая с документами районного архива, я обнаружил “Объяснительную записку к годовому земельному отчету Малосердобинского райисполкома за 1957 год”. Кое-что в ней представляется любопытным. Малосердобинский район расположен, говорится в записке, в южной части Пензенской области между 52°14˝ –52°36˝ северной широты и 44°41˝ – 45°12˝ восточной долготы от Пулково. Районный центр Малая Сердоба в 45 км на восток от ближайшей железнодорожной станции Колышлей. Среди почв преобладают выщелоченные черноземы средней мощности, тяжелоглинистые. Общий характер рельефа района волнистый, местами резко волнистый. Основные элементы рельефа создаются речными и овражными системами, склонами к ним и водораздельными площадями между реками и оврагами. Склоны к речкам и оврагам в большинстве случаев очень длинные. Водораздельные же площади в связи с этим представляют из себя большей частью узкие, реже овальные или даже округленные незначительных размеров плато. Поймы речек выражены в большинстве случаев очень слабо. Далее сообщается о температурах и о количестве осадков за 1956 и 1957 годы по данным Петровской государственной станции. Двухлетний период наблюдений, конечно, не годится для создания объективной картины. Поэтому воспользуемся лучше результатами Сердобской и Лопатинской станций и вычислим средние величины, поскольку Малая Сердоба находится как раз посередине между Сердобском и Лопатино. Среднемесячные температуры и атмосферные осадки оказались такими:

 

Месяц

Температуры

Атмосферные осадки, мм

Сердобск Лопатино М.Сердоба Сердобск Лопатино М.Сердоба
Январь -11,3 -13,0 -12,2 50 48 49
Февраль -10,6 -12,5 -11,2 43 42 42
Март -5,2 -6,8 -6,0 41 41 41
Апрель 5,0 4,1 4,6 32 31 31
Май 13,9 13,3 13,6 49 45 47
Июнь 18,3 17,5 17,9 52 47 46
Июль 20,5 19,6 20,0 62 53 57
Август 18,8 18,0 18,4 52 47 49
Сентябрь 12,3 11,6 12,0 47 44 45
Октябрь 4,9 4,1 4,5 50 48 49
Ноябрь -2,8 -3,5 -3,2 48 47 47
Декабрь -8,4 -9,6 -9,0 58 57 57
Годовая  4,6 3,6 4,1 584 550 567

 

Из “Атласа Пензенской области” (М., 1982) можно судить о других климатических процессах на территории района. Начнем с зимы. Средняя дата образования устойчивого снежного покрова – 26 ноября, его разрушения – 6 апреля. Средняя из наибольших высот снежного покрова – 40 см. Средние запасы воды в снежном покрове из наибольших за зиму – 90 мм. Продолжительность безморозного периода в районе составляет 129 дней (от последнего весеннего заморозка в воздухе 14 мая до первого осеннего в воздухе 19 сентября). Теплый период, когда средняя суточная температура воздуха переходит через 5° С, начинается в среднем 18 апреля и заканчивается 11 октября. Продолжительность теплого периода со средней суточной температурой воздуха выше 0° С равняется 210 дням. Вегетационный период растений составляет 126–132 дня.

Район, по показателям агроклиматического районирования, считается умеренно увлажненным, сумма температур равна 2350–2400° Цельсия. Между тем в “Атласе Саратовской области” (М., 1978) пограничный с Малосердобинским Петровский район относится к зоне недостаточного увлажнения, и это, на мой взгляд, более справедливо по отношению к нашему району. Таким образом, он относится по климату к умеренно-континентальным. На карте почвенно-сельскохозяйственного районирования области Малосердобинский район поставлен в лесостепную зону Среднерусской провинции Сердобско-Неверкинского округа. Из почв преобладают выщелоченные черноземы с большой мощностью гумусового горизонта (40–80 см), содержание гумуса 6–10%.

Пользуясь саратовским атласом, приведем фенологические сведения по соседним Петровскому и Екатериновскому районам. Очевидно, что они не отличаются или отличаются незначительно от Малосердобинского.

Весна. Период снеготаяния, первая песня полевого жаворонка (сход снега на полях) – 30 марта. Прилет скворцов (почва оттаяла до глубины 510 см) – 1 апреля. Посадка картофеля и ранних овощей, выставка пчел из зимовника – после 25 апреля. Посев яровой пшеницы – с 30 апреля. Зеленение березы, разгар посадок плодовых культур, распускание почек у крыжовника, малины – с 30 апреля. Пыление клена ясенелистного, посадка лука, плодовых и древесных пород, начало летнего выпаса скота – после 30 апреля.

Посев подсолнечника, первая песня соловья, окончание посадки деревьев – 5 мая. Цветение черемухи, вишни, окончание посадки картофеля, посадка огурцов, кабачков, тыквы – 10 мая. Посев проса – 20 мая.

Лето. Конец цветения яблони – 30 мая. Колошение озимой ржи – 5 июня. Цветение липы мелколистной, картофеля, колошение проса, полное созревание клубники, начало созревания малины, колошение яровой пшеницы – 25 июня. Всходы огурцов – 30 мая. Цветение подсолнечника – 25 июля. Восковая спелость проса – 25 августа. Посев озимой ржи – 30 августа.

Осень и зима. Всходы озимой ржи – 7 сентября. Уборка картофеля, последние сборы огурцов, томатов, уборка яблок – 20 сентября.

Осенью идут моросящие дожди. Переход средней суточной температуры через 0° – 1 ноября. Наиболее ранние даты наступления заморозков – 21 сентября (1904 г.), наиболее поздние – 19 октября (1954 г.). Зима начинается в третьей декаде ноября. Она морозная, ветреная, пасмурная, длится более четырех месяцев.[9]

По сумме всех природных условий для человеческого существования Малосердобинский район можно считать не раем земным, но, по российским меркам, районом весьма благоприятным для работы и жилья.

До прихода в наш край людских масс он представлял собой дикую степь с перелесками. В степи каждый год рождалась высокая сочная трава, ложилась под тяжестью осенней влаги и снега, перегнивала, превращаясь в гумус. Через сотни лет явившийся сюда пахарь обнаружил превосходный по качеству чернозем, в который, согласно поговорке, воткни оглоблю – дерево вырастет.

 

 

Глава III. Почему так названо?

 

Наука, изучающая происхождение, значение и сферу применения любых имен собственных (официальных и неофициальных, личных и прозвищ, географических названий и т.д.) именуется ономастикой. Попробуем с ее помощью установить, откуда взялись и что означают имена собственные нашего села. Начнем с реки Сердобы, от которой пошло имя районного центра? На слух русского человека, смотря по настроению, от имени Сердоба отдает то сердоболием, то сердитостью. Старики сказывали, народец-де в прежние времена живал тут сердобольный, беглых привечал и не выдавал обратно помещикам. Другие, недолюбливая здешних строптивых жителей, упирают на сердитость сердобинских. По правде сказать, как повсюду в России, в селе хватает и того, и другого. Но название реки никак не связано с характером сердобинских первопоселенцев. Она называлась Сердобой, а точнее  Сартабой, задолго до их появления здесь.

Тот, кто на уроках литературы был прилежен при изучении драмы Пушкина “Борис Годунов”, должен помнить, как в царские палаты входит царь Борис, а сын его, Федор, перерисовывает географическую карту. Отец спрашивает:

                                  “А ты, мой сын, чем занят? Это что?”

Царевич отвечает:

                                  “Чертеж земли московской; наше царство

                                  Из края в край. Вот видишь: тут Москва,

                                  Тут Новгород, тут Астрахань”.

В ту пору была только одна географическая карта России на русском языке, вот ее-то и перечерчивал царевич за несколько дней до гибели. Московские цари, князья и дьяки мало думали о будущем, мало интересовались прошлым. Поэтому карта не сохранилась, не удосужились сделать даже копии. Лишь несчастный царевич попытался ее перерисовать, да и то в фантазии Пушкина. Но осталось письменное описание, составленное в 1627 году в Разрядном приказе по указу великого государя Михаила Федоровича. Оно содержит данные двух официальных источников – старого и нового “чертежей земли московской”, причем старый выполнен, по мнению ученых, в конце 16 века. На нем изображена и река Сартаба. В “Книге Большому чертежу” ей посвящается несколько строк: “А с левыи стороны, с верху реки Хопра, пала в Хопер река Сартаба. А Сартаба вытекла от Табалыки реки; протоку Сартабы 130 верст. А ниже Сартабы, 70 верст, пала в Хопер река Бурлук, протоку 200 верст”. В другой редакции “Книги Большому чертежу” о Сердобе,  сказано дополнительно: “А Сартаба везалась верховьем с Табалыком рекою, да с рекою Бурлуком, да с рекою Медведицею”.[10] К этому следует дать пояснение, что Табалыком в описании поименована река Уза, причем за верховья приняты истоки ее крупнейшего притока Няньги. Итак, во времена Ивана Грозного реку называли Сартабой. Нельзя не заметить – гидроним созвучен половецким мужским именам! В летописной “Повести временных лет” под 1103 годом повествуется о битвах русских князей с половцами и среди их князей мы встречаем имена Урусоба, Алтунопа, Арсланапа, Китанопа... Большинство военачальников имеют имена, завершающиеся на -оба, -опа, как и гидроним Сердоба. У половцев такое окончание равнозначно словам “племя, род, семья”. Так, упомянутое имя Урусоба означало “племя Русского”. Урусом могли назвать половецкого мальчика, родившегося от русской женщины. Став взрослым и возглавив по праву старшинства родо-племенное объединение половцев, он стал Урусобой.

Название нашей реки состоит из двух частей: Сарт + оба. Последнее слагаемое, как было сказано, означает “племя, род, семья”, а первое – личное имя половца: Сарт – “перс, иранец”, мальчик, родившийся от персиянки. Половцы из политических соображений часто женились на русских, булгарских, персидских княжнах, причем имели по нескольку жен. Родится мальчик от русской, он – Урус, от печенежки – Куман, от персиянки – Сарт. Потом они вырастут, станут главами родов, начнут самостоятельно кочевать со своими детьми, женами, братьями и племянниками, и соседи назовут их кочевья: Урусоба – “племя Уруса”, Куманопа – “племя Кумана”, Сартоба – “племя Сарта”. Последнее, предположительно, имело кочевья на нашей Сердобе, по которому она и получила название. Как знать, может, знатный кочевник, чье захоронение вскрыто в начале нашего века на р. Абадим, и есть тот самый Сартаба? К 1602 году гидроним несколько изменился, вместо Сартаба писали Сертаба.[11] Переход Сертаба / Сердоба осуществился, конечно, в результате ассимиляции глухого согласного т под влиянием соседних р и б. В 16 – начале 17 веков на берегах реки хозяйничали ногайцы, основным мирным занятием которых было сезонное скотоводство. По весне они пригоняли сюда табуны лошадей, пасли их, продавали в Рязани, Владимире и Москве, а поздней осенью, грохоча копытами, кони мчались на юг. По-видимому, одним из перегонных пунктов была территория будущего села Малая Сердоба. На такое предположение наводит направление старой дороги для перегона скота из Аткарска, через Сердобу и далее на Ломов через Каменный Брод на  Ардыме (приток Пензы). Дорога запомнилась старикам необыкновенной шириной, чтобы скот мог в пути питаться травой. Направления дорог отличаются, как правило, традиционностью, а потому можно предположить, что место села было знакомо степнякам еще в 16 веке как пункт прогона табунов. Не случайны в сердобинском краю татарские названия Тюнбай, Санбек и Чунак. В них запечатлены имена кочевников Сюнбая, Суанбека, Сюнака, имевших здесь постоянные пастбища и более или менее постоянные жилища, где можно было отдохнуть, подковать коня, купить деготь, отремонтировать колесо повозки, запастись сеном и т. д.

Название другой сердобинской реки, Саполги, татарско-мордовское. Впервые оно упоминается в акте об отказе рыбных ловель Чудову монастырю на Суре и в Поузинье в 1688 году под именем Шапорка.[12] Название искажено подьячими, составлявшими документ. В основе гидронима, вероятнее всего, половецкое сопол – “глина, глиняная”: в среднем течении наблюдаются большие выходы на поверхность глины. Примерно в 16 веке новые аборигены, мордва, прибавили к основе окончание -га – показатель переместительного падежа в мордовском языке. То есть в понимании мордвина Сополга – “по Сополу” (передвигаться). Видимо, здесь находилась одна из троп мордовских промысловиков, ходивших из Засурья, с Мокши и Цны к своим бортным ухожаям в верховья Медведицы, на Сердобу и Хопер. Кстати, такую же морфологическую структуру имеют мордовские гидронимы Няньга (“по тропе”) и Вирга (“по лесу”).

Еще одна речка, впадающая в Сердобу в черте села, называется Песчанка; на ее правом берегу располагается животноводческий комплекс колхоза “Россия”, который и загубил эту речку, превратив в жалкий ручей со зловонными берегами. Лет сорок назад мальчишки еще ловили в Песчанке удочками мелкую рыбу. В одном старинном манускрипте речка названа Пичанкой, возможно, от татарского пичан “сено, сенная”: в устье здесь были отличные сенокосы Макаровского общества. Но нельзя отказываться и от русского слова песок как первопричине гидронима, потому что грунт по обе стороны Песчанки, не говоря уже про дно, густо насыщен песком.

Напоследок краткого топонимического обзора стоит сказать несколько слов о ручье Тюнбай (Тюмбай). Ныне его обычно именуют Дужниковым ручьем (через него построен Дужников мосточек) по прозвищу деда Андрея Васильевича Шайкина (1900–1998), чей дом стоял по улице Карла Маркса на берегу ручья. Называют его и просто ериком. Этим русским термином обозначают проток, соединяющий какое-либо озерко с рекой. Но старое имя ручья – Тюнбай, так написано на плане села 1850 года. Оно перекликается с личным татарским именем Сюнбай. Об этимологии названия мы уже говорили.

В Малой Сердобе насчитывается 40 улиц. У каждой своя судьба, свое имя. У многих параллельно с официальным существует местное традиционное название. В центре находятся улицы Советская (по-местному Базар), Ленинская (Горелая + Мертвая), Степана Разина (Стрыган), Пугачева, Комарова, Пацаева, Королева, Садовая. Как бы продолжением Советской на юго-востоке является длинная (2 км) улица Свердлова (Верхняя Саполга), идущая вдоль правого берега одноименной речки. В 1933–1961 годах она носила имя Сталина. Левым берегом той же речки на такое же расстояние тянется Комсомольская (Нижняя Саполга), в тридцатые годы – улица МТС. Напротив районной больницы, южнее и параллельно Комсомольской построена в 1970–1980-е годы колхозом имени Ворошилова Молодежная улица. У нее на задах, напротив больницы, находилось до 1950-х ярмарочное место. В 1960-е часть территории будущей улицы занимал колхозный сад, посаженный главным агрономом укрупненного колхоза “Россия” Александром Гавриловичем Крутовым.[13] Частично сад сохранился. Рядом с больницей фасадом на Молодежную смотрит небольшая Больничная улица. На юго-западе села расположена улица Максима Горького, построенная в один порядок в конце 1970-х огородами к Попятовке. С 1980-х огородами в степь начал застраиваться ее второй порядок. Параллельно Максима Горького пролегает старая улица Первого Мая (длина 2,3 км), состоящая из “концов” Попятовка, Юровка, Лягущёвка. Севернее вдоль левого берега Сердобы находится улица 50 лет Октября (Макаровка и Ежовка, до 1977 года – Колхозная). Напротив, по правому берегу Сердобы, стоит на горе Октябрьская улица (Лысовка и Умёт). Между Лысовкой и Макаровкой в речной низине, где Саполга впадает в Сердобу, с 1950-х появилась улочка Луговая. От нее под прямым углом изгибается на восток тоже очень короткая (метров сто) улица Сорокина, названная в честь уроженца Колемаса, командира  Первого  коммунистического полка, ушедшего в 1919 г. на фронт из Пензы защищать Советскую власть. Перпендикулярно ей идет в сторону Базарной улица Степана Разина (Стрыган). В болоте Чимизиха (от травы чемизы - тип проса. - М.П., прим. 2012 г.) между Попятовкой и Макаровкой выросли в 1970-е годы улицы Крупской и Мира, а десятилетием раньше тут были колхозные маслобойка, кузница и детский сад. На северо-западе – улица 9 Января (Щербаковка). Поднявшись по ней на гору, оказываешься там, где до 1960 года стояла Михайловская церковь. Здесь исторический центр Малой Сердобы. На Горах расположены улицы Буденного (Драгунка), Овражная, Горная (Потрясовка), Гагарина (Посад). От Посада к межколхозной ПМК идет улица, называвшаяся Погановкой. Ниже, напротив бетонных свай старого моста через Сердобу, ютятся улочки Рыбакова и Колышлейская. Первая названа в честь председателя волисполкома, расстрелянного в марте 1921 года бандой Попова. Улочка к западу от старой колышлейской дороги звалась Бутырками, а та, что к востоку и примыкает к Серповке, – Азлейкой (Озянской). На севере Малой Сердобы лежат улицы Парижской Коммуны (Клещёвка) – у электроподстанции, Ворошилова (Серповка) – вдоль реки, Прянишникова и Строителей – к востоку от колышлейской дороги и от Агрохимучастка (возникли в 1980-е). По левую сторону реки на севере села расположена еще одна из самых протяженных улиц – Карла Маркса (Тюнбай + Кузнецовка, длина 2,2 км). К востоку от нее Кооперативная (Поташ), Революционная (Шимровка) и Чапаева (Рогачёвка). Рогачевку не так давно называли еще Непочётовкой, Перелётовкой и Перепрыговкой. По словам Алексея Алексеевича Забелина, Рогачевку основали сыновья, отделившиеся от отцов. В селе это расценивалось как непочтение к родителям. К северу от нее короткие улицы Неустроева (до 1975 – Новая) и Лесная (Февралевка, Порт-Артур). Иван Иванович Неустроев – герой-партизан, уроженец села, о нем в свое время будет рассказано в главе о Великой Отечественной войне. Недавно оформились улицы Федора Гладкова, названная в честь писателя-земляка (она находится к западу от Никольского кладбища), Восточная, соединяющая на конце села улицы Комарова и Мертвую (Ленинскую, в 1890 г. – Журлова).

Итак, в селе 40 улиц. Все они изображены на плане, составленном в 1985 году по аэросъемке 1979 года. Мотивация названий очень примитивна. 8 (Комсомольская, Кооперативная, Мира, Молодежная, Октябрьская, Революционная, Советская) отражают символы советской эпохи. 4 (9 Января, 50 лет Октября, Парижской Коммуны, 1 Мая) - мемориальные, в честь различных выдающихся событий в советской и революционной истории – итого 12 политизированных названий, это более четверти! 17 – также мемориальные, но посвящены памяти людей: Буденного, Ворошилова, Гагарина, Гладкова, Горького, Комарова, Королева, Крупской, Ленинская, Карла Маркса, Неустроева, Прянишникова, Пугачева, Разина, Рыбакова, Свердлова, Сорокина, Чапаева. В том числе наименовано в память лиц, не имевших прямого отношения к Малой Сердобе, –  14. Обусловлены местоположением объекта 9 названий: Больничная, Восточная, Горная, Колышлейская, Лесная, Луговая, Овражная, Садовая, Строителей – рядом с ПМК. Из сорока названий лишь 12 (3 мемориальных и 9 географически обусловленных) не вызывают сомнений в закономерности имянаречения. К ним нужно добавить, пожалуй, только топоним Молодежная (на улице селилась молодежь колхоза имени Ворошилова), и, может быть, Чапаева как символ особого уважения к полководцу, под командованием которого служило много сердобинцев, да академика-аграрника Прянишникова.

 

 

 

План Малой Сердобы

 Оставшиеся 20–25 можно рассматривать как исторический памятник политического холуйства местных руководителей. Они первыми предложили именовать Верхнюю Саполгу именем Сталина и первыми же переименовали в Свердлова, едва успел ЦК КПСС произнести слова: “культ личности Сталина”. Между тем зловещая роль Свердлова, внезапно из низов выпрыгнувшего на второе место в партии, пока Ленина (не специально ли?) прятали в Разливе под надзором Зиновьева, еще не оценена по достоинству. А вот про Русланову и профессора Кушева наши переименовщики забыли.

Перечень улиц впервые приведен Н.Е. Кушевым в его труде “Село Малая Сердоба...” Доктор насчитал 22 “конца”: Кузнецовка, Шимровка, Тюмбай, Серповка, Озянская, Бутырка, Погановка, Посадская, Посад, Щербаковка, Драгунка, Потрясовка, Лысовка, Умет, Макаровка, Попятовка, Саполга Первая, Саполга Вторая, Базарная, Горелая, Журлова, Московская. Около 1911 года урядник Сыркин составил описание Малой Сердобы для Саратовской ученой архивной комиссии. Он не только перечислил имена улиц, но и попытался объяснить их названия. По его свидетельству, Порт-Артур назван так потому, что ее основали солдаты, участники русско-японской войны. Как известно, Порт-Артур был русским городом-крепостью, мужественно державшим оборону в 1904–1905 годах. Мёртвая улица называется так потому, что в конце ее находится Никольское кладбище, писал Сыркин. Горелая – во время пожара вся сгорела. Саполги Верхняя и Нижняя – одна построена на высоком, другая на низком берегах Саполги. Базарная – на ней базар. Попятовка – после пожара крестьяне отодвинули ее от реки, попятились от берега. Ежовка – “здесь селились солдаты, приходящие со службы, которые стриглись под ежа”. Серповка – “река, на берегу которой расположена улица, изгибается в виде серпа”. Погановка – “на нее раньше сваливали мусор”. Посад – “здесь жили в прежнее время охранители порядка”. Драгунка – “в этом месте стоял драгунский полк”. Потрясовка – “вся эта улица разбросана, растянута по небольшим возвышенностям”. Умёт – “раньше были крестьянские гумны”. Остальные (Стрельниковская, Кузнецовка, Шимровка, Тюмбай, Макаровка, Клещёвка, Азлейка, Барашкина, Щербаковка и Лысовка) “названы по фамилиям семейств, поселившихся первыми. Хотя Стрельниковская имеет еще одно объяснение: здесь первыми поселились стрельцы”, указывал автор описания. Погановка – нынешняя улица от Посада до бывшей ПМК. Не исключено, что ее основание восходит к поселению в середине 18 века новокрещеной славкинской мордвы. Перешедших в христианскую веру полагалось отделять от своих сородичей, от “дурного влияния” язычников. Разумеется, новокрещенцы не сразу расстались с языческими обрядами, и сердобинцы звали их, как обычно на Руси иноверцев, обидным прозвищем “поганые”. От Стрельниковской улицы ничего не сохранилось. Начиналась она в полусотне метров пониже Михайловской церкви и шла вниз вдоль самого глубокого оврага на Горах. Часть ее располагалась на месте бывшего острога. В овраге был хороший Стрельниковский родник. На схеме села 1850 года по обоим краям оврага показана улица в 11 дворов. Можно уверенно говорить: Стрельниковская улица названа по фамилии поселенца. Теперь о Посаде. В словаре В.И. Даля приведено много значений этого слова. В том числе такое: “оседлое поселение вне города, либо крепости; слобода, слободка, предместье, форштат”. Острог стоял западнее посада. Посад был как бы административным и торговым центром слободы, почему и получила улица “городское” название. Возникновение Драгунки приходится на ноябрь-декабрь 1717 года, когда на охрану юго-восточных рубежей России, по указу Петра, прислали несколько полков, один из которых встал в Сердобинской слободе. О предыстории указа будет рассказано далее. Улица отстраивалась по направлению от церкви к Лунке.

 

 

 

Многие этимологии Сыркина нуждаются в уточнении. Так, Азлейка является искаженной формой мордовских слов озамо “сидение”, “место для жилья” + лей “речка” – “посадская речка”. Вариантная форма того же названия Озянская – от того же слова озамо. Топоним указывает, что в Сердобинской слободе жили не только русские, но и мордва. Не случайно до недавних пор сердобинские старики говорили адя вместо пойдем, рудазый вместо грязный. Это мордовские слова. Улица Журлова – то же, что нынешняя Мертвая, – названа по дороге, ведшей из улицы в лес на Селивонькину гору, где был Журлов пчельник, отмеченный на плане села в 1850 году. Кстати, топоним Селивонькина гора происходит от личного имени Селифан, Селиван, уменьшительно Селивонька. Потрясовка также одна из старейших, основанная, вероятно, не позже 18 века, когда слобода окрестьянилась. Потрясами в Сердобе называли процесс бросания жребия. Вкладывали известное количество меченых палочек в шапку, встряхивали несколько раз, перемешивая палочки, и доставали по очереди, выбирая поля для своей толики.[14] Место здесь высокое, поля видно далеко, так что даже самому бестолковому мужику нетрудно было втолковать, поводив по горизонту пальцем, о каком поле трясут жеребей. Делили поля довольно часто. В один год менялись паром, в другой ярью, в третий – озимью, в четвертый делили луга, в пятый – лес (он рядом с Потрясовкой, удобно дойти и посмотреть своими глазами, о какой делянке идет речь), в шестой – трясли жребий по делам общественных запашек, в седьмой осуществлялся полный передел и т.д. В общем, что ни год – то потряска. После нее полагалась выпивка. На потрясках переругаются до драки, а после наши прадеды садились пить мировую вскладчину. Клещёвка впервые упоминается урядником Сыркиным. Кушев о ней умалчивает. Время возникновения улицы, стало быть, приходится на 1893–1911 годы. Топонимически несостоятельно возводить топоним к слову клещ. Скорее, как правильно указывал Сыркин, он идет от фамилии или уличного прозвища Клещёв. Только в самое жаркое лето просыхает от мокроты Стрыган. По преданию, наименование он получил от стриженых солдат, возвращавшихся из армии. По-видимому, это недалеко от истины. Демобилизованным община нарезала пахотные наделы и места для дворовых усадеб. Надо полагать, одним из таких мест стал Стрыган. Улица молодая (урядник Сыркин о ней не упоминает), возникла во второе десятилетие нынешнего века. Важно подчеркнуть, что Стрыган, как и Ежовка, входили в состав Макаровского крестьянского общества. Это наводит на подозрение, что обе они появились как места поселения отставных и демобилизованных (Стрыган – после Гражданской войны) солдат. Не случайна, видимо, идентичность преданий о происхождении улиц. Название Ежовка возникло от того, писал урядник Сыркин, что “здесь селились солдаты, приходящие со службы, которые стриглись под ежа”.[15]

Базарная часть отстроилась после того, как в Сердобинской слободе встал драгунский полк, которому требовалось большое количество продовольствия и фуража. Возить хлеб, овес и сено для него оказалось крайне сложно, ведь ближайшие деревни находились от слободы в 30 верстах. Поэтому начальство было заинтересовано в поселении рядом с дворами сердобинских станичников чисто крестьянского населенного пункта, приписанного к тому же административному центру Петровску, что и основное население слободы. Вот почему на левом берегу Сердобы в 1718–1719 годах возникает внешне самостоятельная на первых порах деревня черносошных крестьян. По-видимому, это ближняя (как наиболее сухая) часть нынешней Верхней Саполги и ближний Тюнбай. Их местоположение определяется, конечно, близостью речки и высоким качеством почвы под огороды и зерновые поля, начинавшиеся от нынешней улицы Пугачева..

Население Сердобы подразделялось не только по социальному, но и церковному признакам. Западная половина села составляла Михайловский, восточная Никольский приходы, по церквам во имя Михаила Архангела на Горах и во имя Николая Чудотворца на Базарной площади. Соответственно и кладбища были разными. Из этого можно вывести предположение относительно последовательности застройки этих двух частей села. Михайловские жители, стесненные нехваткой пашни на Горах, обратили взоры на Заречье. Но сначала они застроили предречную часть, где появились Лысовка (на Лысой горе)[16] и Умет. Уметами называли не только одиночные постоялые дворы в степи, но и окопы, редуты, сторожевые приюты иногда со рвом и валом, отмечает В.И. Даль. По-видимому, в районе этой улицы стоял такой сторожевой пост и у сердобинских станичников в конце 17 – начале 18 веков. Можно даже более или менее точно определить, где именно: место двухэтажного административного здания колхоза “Россия”. Во-первых, это как раз напротив переправы через Сердобу при впадении в нее Саполги, где проходила большая петровско-сердобская дорога, как указано на плане села 1850 года. Во-вторых, отсюда с горы открывается оптимальный обзор всей заречной степи. Находясь в редуте, сторожа наблюдали за степью, при помощи дымных факелов поддерживали визуальную связь со степными постами и контролировали большую дорогу, останавливая каждого, кто по ней проезжал, чиня допрос и требуя подорожных документов.

После Лысовки и Умета михайловскими прихожанами основаны Макаровка, следом за ней Ежовка. Это произошло приблизительно около 1800 года. По крайней мере, на плане 1850 года оба “конца” уже показаны, но расположены в один порядок, что говорит о недавней постройке. Между 1850 и 1890 годами появилась Попятовка, основанная горскими крестьянами. Сначала ее дома стояли ближе к реке, но после пожара попятили в сторону поля, гласит предание. Вероятнее всего, ранняя Попятовка начиналась где-то в районе нынешней санэпидстанции и шла в сторону улицы Крупской. Юровка возникла не как продолжение Попятовки, а самостоятельно, по мере высыхания почвы от бывшего здесь болота и ее пригодности для возделывания огородных культур. Расширяясь, обе улицы двигались навстречу друг другу, поэтому в месте их соединения сегодня наблюдается слом красной линии застройки.

Основание Лягущёвки стало возможным в начале 20 века, когда Сердоба спрямила здесь русло, образовав старицу, ныне заполненную застойной водой. Лягущевка, таким образом, вся расположена внутри старой речной петли, а название свое получила по многоголосым лягушачьим концертам, доносящимся по вечерам из старицы. Между прочим, глядя на уровень воды в этой старице и сравнивая с уровнем в реке, видишь, как сильно он понизился в реке за последние сто лет.

Прихожане Никольского прихода, построив в середине 18 века церковь, естественно, начали селиться ближе к ней. Появились Базарная, Горелая, Мертвая улицы. В начале 19 столетия построены Нижняя Саполга, Серповка. Возможно, на месте Серповки ковали серпы, либо продавали их. Вряд ли улица названа по изгибу реки, похожему на серп, что видно лишь на плане села. В те же годы, в лесу, поселилось, должно быть, несколько дворов крестьян, промышлявших выжиганием древесного угля, пригодного для варки поташа. Крупный древесный уголь использовался и в кузнечном деле для поддержания высокой температуры в горне, так как каменного угля еще не было. Близость к сырью  обусловила постройку одной или нескольких кузниц с подворьями кузнецов, давшими начало улице Кузнецовке. Из-за пожарной безопасности кузницы строили подальше от жилья. На плане 1850 года Кузнецовка показана как очень короткая, на оригинале плана я насчитал 12 дворов в два порядка да у ручья Тюнбай один порядок в 6 дворов. Соединясь, они образовали к концу 19 века Кузнецовку. На том же плане показаны Шимровка – один порядок в 10 дворов и Поташ – 3 двора. Поташ назван по месту, где добывался древесный уголь для поташа. Его потом варили в чанах, полученную щелочь использовали для варки мыла или продавали городским закупщикам.

Название Шимровка по форме напоминает антропотопоним типа Макаров-ка, Николаев-ка. Но, по словарю Даля, шамра и чамра – мрак, сумрак, затишливое место во время ветра, рябь по воде и пр. Если учесть, что сердобинскую Шимровку с двух сторон обступали гора и лес, то становится ясной этимология названия. Здесь жгли поташ (отчего и вырубили лес). Поскольку, по технологии, древесный уголь для поташа получали путем сожжения деревьев в специальных ямах на медленном огне в течение многих суток, для этого требовалось место, где не бывало сильного ветра, как, например, в Шимровке. Вырубив лес, добытчики поташа переместились за старую Кузнецовку, за овраг, где продолжали заниматься своим делом и в 1850 году.

Несмотря на двойное увеличение количества улиц, площадь села за последние сто лет осталась почти такой, как при Кушеве. Зато увеличилась плотность улиц. Они стали возникать не только по окраинам, на выгонах (Молодежная, Горького, Больничная, Гладкова, Комарова, Пацаева и др.), но и внутри сельской черты (Крупской, Мира, Луговая, Сорокина, Королева, Строителей, Прянишникова). Перестали строить новые улицы в течение этих ста лет на Драгунских горах, более удобной для жилья считалась и продолжает считаться низовая часть. Впрочем, в 1998 году на задах Драгунки в сторону МТФ построен один кирпичный одноквартирный дом. Возможно, он даст почин еще одной сердобинской улице.

С середины 1930-х улицы перестали делиться по толикам, их вытеснили “советские” названия. Последний раз толики упоминаются в документах архива районного ЗАГСа за 1933–1934 годы (см. список умерших от голода в 1933 году, помещенный в настоящей книге). Толики именовались, во-первых, по фамилиям глав семей, живших на их территории: Волкова, Казанкова, Королева, Крючкова, Рожкова,[17] Стрельникова (в данном случае понятия улица и толика совпали), Субботина, Шайкина; во-вторых, – по прозвищам домохозяев: толики Дрягина, Шуваева,  Якшамова.

Первой получила “советское” имя Мертвая улица. Это хорошо прослеживается по материалам архива ЗАГСа. 14 сентября 1933 года появилась на свет Клавдия Филиппова, и на бланке о рождении поставлен адрес: улица Ленина. Сведения о следующих переименованиях попадаются лишь начиная с середины ноября 1933 года: улицы 1 Мая (Попятовка), Советская (Базарная), Буденного (Драгунка), Карла Маркса (Тюнбай), Сталина (Верхняя Саполга), МТС (Нижняя Саполга), Колхозная (Макаровка), Парижской Коммуны (Клещевка), Рыбакова (Бутырка). В 1934 году “озаглавлены” по-советски остальные.

Ранняя архитектурно-планировочная структура села являет московские черты, она радиальна: от площадей при Михайловской и Никольской церквах разбегались в разные стороны улицы. Очевидно тяготение к строительству вдоль течений рек. Воды требовалось много как для полива огородов, так и для поения животных. Современная структура вынужденно ориентируется на сложившуюся историческую: новые улицы, как правило, строятся параллельно старым. В начале 1970-х, вновь став районным центром, Малая Сердоба получила немало ссуд на строительство административных и общественных зданий. Руководство района упустило возможность перенести центр на Драгунские горы. Лучшие здания были бы на возвышенности, и Сердоба хорошо смотрелась бы издали. На Горах во время дождей мало грязи; низовая часть села в этом смысле была непролазна. Не зря помещики строили усадьбы и церкви на возвышенностях. Красиво, чисто, здоровый воздух! Все это занимает не последнее место в жизни человека. Вместо этого додумались на Горах разместить молочную и свиноводческую фермы, мастерские и прочие хозяйственные объекты.

 

Глава IV. Сердобинские фамилии

 

У служилых людей наследственные имена были уже в конце 17 века, постепенно складываясь из прозвищ, мест прежнего проживания, реже – от имен отцов. Вообще у русских большинство фамилий имеет отцовское происхождение, отвечают на вопрос – чей сын? Иванов, Петров, Семенов и т.д. В Сердобе данный тип наследственных имен встречается сравнительно редко, а если и существует, то благодаря своей редкости, поскольку происходит из устаревших личных имен. Проанализируем фамилии, зафиксированные в “Алфавитной книге хозяйств Малосердобинского сельсовета на 1991 год”. Ясно происхождение таких распространенных в России фамилий, как Аверины (12 семей) – от старинного имени Аверка, Аверий, Николаевы (15 семей), Власовы (2 семьи) – от имени Влас, Володины (16), Гурьев (12) – сын Гурьяна, Гурия, Игонины (2) – от имени Игнатий, Игоша, Игоня, Клишины (3) от мужского Клим, Клиша, Маврины (8) – от женского имени Мавра, Панины (9), Сафроновы (3), Филипповы (14), Филины (2) – от имени Филя, Филипп, Елины (2) – от имени Елистрат, сокращенно Еля, Ермаковы (1) – от мужского имени Ермолай, Ермил. Например, в песне о знаменитом казаке Ермаке пелось: “Атаманом быть Ермиле Тимофеевичу”; то есть Ермак и Ермила – одно и то же имя. Мартиковы (3) – скорее всего, от ласкательно-уменьшительной формы мужского имени Мартын – Мартик. Петелин (3) и Петрунькин (1) – от одной из форм личного имени Петр – Петеля, Петюля, Петруня. Паршин (1) – от имени Парфен, уменьшительное – Парфёша, Парша. Русановы (2) и Русины (2), по-видимому, одного происхождения от древнего нецерковного славянского имени Русан, Русин. Так могли назвать детей, родившихся с русыми волосами в отличие, например, от белоголовых. Князь Русан Плаксин известен по летописи в Новгороде Северском еще в 1388 году,[18] так что имя Русан очень древнее. Трунин (1) – от уменьшительной формы имени Труфан, Трифон.

Вахнины, к роду которых имеет честь принадлежать автор книги (ныне уличное прозвище), явились сюда с первыми поселенцами. По старинным документам, в начале 17 века Вахнины жили в г. Ливны Орловской обл. и в г. Ельце – Липецкой, служа Отечеству на засечных чертах. Крестьянин Вахота известен по документу от 1557, а Ивашка Вахна – в 1684 годах.[19] Прямым родоначальником сердобинских является Игнатий Вахнин, родившийся около 1620 года. Его сыновья Никита (род. в 1640) и Василий (род. в 1645) вместе с сыновьями-станичниками уже в пожилом возрасте прибыли в Сердобинскую слободу. Сыновья либо вскоре погибли, либо взяты в плен кубанцами, к 1722 году старики остались одни. У одного из них была дочь (имя неизвестно), которую взял за себя отставной солдат Михайла Гаврилович Полубояров. Он вошел в зятья к Вахниным, жена нарожала ему много детей, и от них пошли в Сердобе несколько ветвей Полубояровых. Архивные документы показывают, что у Михайлы Гавриловича был отец Гаврила Иванович (1633 – после 1723) и дед Иван Полубояров, родившийся примерно в 1613 году.

(От другой ветви сердобинских Вахниных происходит один из родов нынешних Стрельниковых; предки почетного гражданина села Петра Николаевича Стрельникова по-уличному были Вахниными). Вахниным назывался на планах Генерального межевания конца 18 века нынешний Клещевский овраг, в устье которого расположена главная электроподстанция района. - М.П. Прим. 2012 г.).

Семейное имя может идти от названия с. Вахнево, что под Великим Устюгом Вологодской области, но более вероятно, село получило название по фамилии основателя или владельца. Скорей всего, оно восходит к уменьшительной форме старинного русского имени Вахоня (полная форма Вахтисий).[20] Со временем Вахонины стали Вахниными так же, как Патокины – Паткиными, а Турусовы – Трусовыми.

Самой распространенной в селе остается фамилия Журлов – 73 семьи. Ее основа – журл. Окончание -ов указывает на принадлежность и отвечает на вопрос чей? Сын Журлы. В материалах переписи жителей слободы 1722 года среди черносошных крестьян записан Аким Архипов сын Журленков.[21] От этой фамилии и образовалась нынешняя Журлов. Можно предположить следующую историю ее возникновения. Был человек по прозвищу Журавль, Журавь[22] из-за своего длинного роста. Соответственно сына Журавля прозывали Журавленком, Журавёнком, Журлёнком. Ну, а сына Журлёнка, естественно, записали во время переписи  Журлёнковым. К середине 18 века фамилия упростилась, и во время очередной ревизии населения в 1748 году ее записали по-нынешнему. Нельзя исключать происхождение и от старинного слова журить “ругать, бранить”, журливый “сварливый, бранчливый”, журила “брюзга, ворчун, кропотун” (В.И. Даль). То есть жил человек по прозвищу Журила, а у него сын Журлёнок. Обе версии довольно логичные, поэтому сделать окончательное заключение пока нельзя. При всем своем распространении в Малой Сердобе фамилия довольно редкая в России. Мне она не встречалась ни разу. Аналоги можно обнаружить лишь в перечне древнерусских имен: Стенька Журливый (1660 год), пан Журило в украинской свадебной песне, Микита Жеравль (1500 год), а также Журавь, Журов, Жоровко и другие.[23]

Самые популярные в селе фамилии происходят от занятий людей каким-либо ремеслом, а также социальные. 56 семей в Сердобе Бочкарёвых – от слова бочкарь, сын Бочкаря, человека, делающего бочки. Документально известно прозвище Бочкарь с 1628 года: в городе Карачев был нищий Первушка Бочкарь.[24] Родоначальниками сердобинских Бочкаревых следует считать живших в 1722 году черносошных крестьян Конона и Мартына Ивановичей Бочкаревых, пахотных солдат Ивана и Никифора Федотовичей, Филиппа Лаврентьевича Бочкаревых, а также сына отставного солдата Дмитрия Степановича Бочкарева.

Прозвище Недошива, ставшее основой фамилии Недошивин, пожалуй, восходит к древнерусскому термину шевня – мех, мешок, два полотнища мехов на шубу, или нужное на это число шкурок (В.И. Даль). Недошевня, стало быть, шуба, сшитая частью из шкурок, частью из другого материала. Крестьяне Недошив и Недошивка жили в конце 16 и начале 17 веков в Арзамасе и Курмыше.[25] Иное мнение у исследователя Федосюка: Недошива, пишет он, восходит к прозвищу Недошиба; Недошибин – сын того, кто получил сильное увечье, уцелел и сумел положить начало роду.[26]

К промысловым относится фамилия Полосухин (4); ее родоначальница, скорее всего, женщина, ткавшая полосуху – пестрядь, полосатую цветную ткань пеньковую или посконную. Большинство домашних ткачей делало однотонную ткань, поэтому полосатое полотно выделяло из общей массы мастерицу Полосуху. Данное прозвище известно с 16 века.[27] Отражает род занятий предков и фамилия Пономарев (19 семей); пономарь – низший служитель в церкви, звонарь. В его обязанность входило бить в колокола и читать вслух молитвы (если пономарь был грамотным).

Не требуют расшифровки фамилии Калашников (4 семьи), Плотников (43), Рыбаков (35), Горшков (37), Кузнецов (12), Овчинников (6), Серебряков (4), Стульников (3). Они восходят к прозвищам Калачник (кто печет для продажи или продает калачи), Плотник, Рыбак, Горшок, Кузнец, Овчинник, Серебряк (мастер по изготовлению вещей из серебра), Стульник (делал стулья). Брыкин (5 семей) – от прозвища Брыка, бричка, повозка; тот, который делает эти повозки; имя Брык встречается у русских с 1582 года.[28] Мастера по изготовлению гребней для расчесывания шерсти, льна, пеньки, кудели прозывали Гребенщиком, а сына его Гребенщиковым (8 семей в Сердобе). Этими же гребнями (их делали из клена) в крестьянской среде расчесывали и волосы на голове. “Производственная” фамилия и у Воробьёвых (6 семей), несмотря на ее внешнюю близость к названию птички. Вороб, вороба, воробина, воробье – приспособления для черчения окружности при изготовлении мельничных жерновов, снаряд для размота пряжи (мотовилка). Словом, предок Воробьевых, пожалуй, упражнялся в делании жерновов или мотовил для прях.

Стрельниковых в Малой Сердобе 53 семьи. Ошибочно полагают, будто фамилия восходит к слову стрелец. Нет, в ней четко видна основа стрельник, сын Стрельника, а не Стрельца, в противном случае было бы Стрельцов. Стрельник – ремесленник, ковавший стрелы. В первой половине 17 и начале 18 веков стрел требовалось служилым людям много несмотря на то, что в России появилось ручное огнестрельное оружие. Оно было ненадежным, особенно в сырую погоду, дефицитными материалами оставались порох и свинец, поэтому станичники наверняка не гнушались луками со стрелами. Но у фамилии может быть и другой подтекст: стрельнями назывались бойницы в деревянных крепостях, откуда пускались стрелы в неприятеля, а людей, чьи посты по боевому расписанию находились у бойниц, могли именовать стрельниками. Среди первых станичников в Сердобе был Иван Иванович Стрельников. В книгах второй ревизии (1748 г.) о нем говорится: “Вышедший из полону, в прежней переписи не написанный Иван Иванов сын Стрельников – 60 лет”.

Фамилией, связанной с военной службой, является и Мурзины (в единственном числе Мурзин),[29] коих в Малой Сердобе насчитывается 15 семей. Мурзами в 17 веке называли служилых мордву и татар в отличие от ясачных. Как и русские станичники, они обороняли юго-восточные рубежи государства, имели многие льготы, по сравнению со своими единоплеменниками. После крещения мурзы обрусевали. Половников (1) – от статуса служилого человека, несшего половину службы и, соответственно, имевшего половинный земельный надел.

Заварыкины (4 семьи) ведут родословную, скорее всего, от прозвища Заворыка; завора – “запор, засов”; “застава, непропуск”; “околица, ворота в околице” (В.И. Даль). Словом, в основе существительное ворота. В сторожевой службе существовала должность воротников. При тревоге они обязаны запирать крепостные (острожные) ворота, присыпать их землей. Заворыками могли также именовать семью, жившую у ворот слободы. Созвучна Заварыкиным фамилия Зворыкин. Некоторые ученые полагают, что она пришла из псковских говоров, где глагол взворыхать означает “взворошить, накидать, навалить, набросать”; отсюда существительное взворыха, взворыка – прозвище беспокойного ребенка.[30] По старинным бумагам известен Иван Зворыка, монастырский послух (1400 год), и многие другие русские люди с таким же прозвищем.[31]

Пчелинцев – бесспорно, сын Пчелинца, мужчины, занимающегося пчеловодством. В старину пасеки как таковые отсутствовали, сбором меда диких пчел занимались бортники – от слова борть, дупло в дереве, иногда искуственно устроенное, перегороженное крест-накрест палочками, на которых дикие пчелы откладывали мед. Бортники лазали по таким деревьям, сбирая мед и ведя уход за своими деревьями. Такие природные пасеки именовались бортными ухожаями. В 1722 году в составе пахотных солдат Сердобинской слободы несколько семей имели фамилию Пчелинцев. Распространена она и сегодня, 44 семьи в 1991 году.

К ней близка по значению фамилия Паткин (14 семей). До изобретения сахара патокой называли полужидкий мед, сбираемый из бортей. Прозвище Патока сделалось фамилией путем превращения Патокин в Паткин. В начале 17 века Патокины зафиксированы в Устюге и на Белоозере.[32] Фамилия Казачковы (3) идет от слова казачок. Так называли в помещичьих домах мальчиков-слуг, одетых в казачью одежду и с казачьей стрижкой.

Фамилию Свинолупов (11 семей) слишком легко объясняют от прозвища Свинолуп, будто бы восходящего к действию свиней лупить (бить). Как всякое чересчур легкое объяснение, оно маловероятно – ведь свиней приходится бить за упрямый нрав всякому, кто их водит. Что тут необычного? А прозвище должно отличать одного человека от другого, быть необычным, только тогда оно станет обладать уникальностью. Чего как раз и нет при лупцевании свиней. Более логично возводить прозвище-фамилию к занятию ремесленника, выделывавшему свиную кожу, шедшую на изготовление шорно-конской упряжи и седел.

По свидетельству знатока М.И. Воробьева, при забое свиней сейчас обычно не отделяют шкуру от туши, кожа остается с салом, употребляемым в засолку. В прошлые же века и даже в недавнем прошлом свиная кожа шла в дело. Колхозам даже спускался план сдачи государству свиной сыромятины. Между тем, ее снятие с тушки весьма хлопотное занятие, приходилось в буквальном смысле “лупить”, отдирать шкуру от сала острым кленовым или дубовым клином. Ремесленников, забивавших и “лупивших” свиней называли свинолупами. Фамилии Свинолуп, Козолуп встречаются на Украине, в России мне попадались в книгах и газетах фамилии Волколупов и Скоролупов. Но ни разу – Овцелупов. Потому что снимать кожу с овечьей тушки дело нехитрое.

Еще один вариант расшифровки загадочной фамилии может восходить к термину “свинья” – большой кусок свинца. В документе под 1608 годом говорится: “Отпустил к тебе... свинцу десять свиней”. Такая “свинья” весила, по прикидкам ученых, от 4 до 8 пудов, сообщает словарь Брокгауза и Ефрона. К сожалению, нам неизвестен порядок работы с крупными кусками свинца, может быть, деля на пули и ядра, его тоже “лупили” (били? обдирали?).

Предки Золиных (5 семей), вероятно, получали золу для поташа, жгли деревья в ямах. Пудовкин (2) – от прозвища Пудовка: ремесленник, выделывавший сорт рогожи-пудовки, весом в 40 фунтов в десятке (В.И. Даль).

Проста этимология фамилии Ломовцев (29 семей). Пензенская оборонительная черта в 1663 году комплектовалась во многом за счет служилого люда, прибывавшего по указу царя с Ломовской черты, а сердобинцы вербовались с Пензенской. И эта фамилия дает наглядное представление о передвижении служилых людей: Ломов – Пенза – Сердобинская слобода. Образовалась она от прозвища Ломовец,  прибывший из Ломова. Ландратская книга 1722 года свидетельствует о жительстве в слободе 80-летнего Федора Терентьевича Ломовцова, у него дети Наум да Сергей.

От названий населенных мест происходят сердобинские фамилии Ельнов (8 семей) – по г. Ельне; Казанцевы (8) и Казанкины (4 семьи) – выходцы из Казани, Казанского уезда, с речки Казанки; Москвичевы (4 семьи), судя по фамилии, их прежняя родина – Москва, Московский уезд. Хохловы (5) – хохлы, украинцы. Предки Иноземцевых (7 семей) являются выходцами из иных, нерусских, земель, а Поляковы (3) – из Польши (например, из Смоленска или Брянска, которыми в 17 веке владели поляки). Колмаков (1) – от искаженного прозвища Калмык. Старая фамилия Кормишин (1 семья), по-видимому, связана с прежним местом жительства ее обладателя в Курмышском уезде, откуда переводилось население на пензенскую черту.

Сердобинские Трусовы (15 семей) – потомки пахотного солдата Федота Яковлевича Трусова. Ученые, на мой взгляд, не вполне убедительно, объясняют происхождение этой фамилии от слова трус – тот, кто трусится, трясется, переживает страх. У русских прозвище Трус встречается с 15 века.[33] Разумеется, ничего зазорного в фамилии нет. В каждом роду на протяжение столетий могут рождаться робкие и смельчаки. Между прочим, в России среди Трусовых, судя по энциклопедическим и специальным справочникам, – двое отчаянных революционеров, четыре Героя Советского Союза, а вот Смелова ни одного. По моему убеждению, при этимологизации фамилии стоит обратить внимание на почти забытое исконно русское слово турусы, сохранившееся в выражении разводить турусы на колесах – болтать попусту, растекаться разговорами о том о сем. На мой взгляд, его этимология связана с термином тарас (вероятно, первоначально турус) – подкатный сруб, употреблявшийся при осаде города.[34] Для облегчения маневрирования, если позволяла местность, сруб делали на колесах. Внутрь, под дощатый настил, прятались самые отчаянные воины. Они подкатывались к крепостной стене и, пока на них сбрасывали камни, бревна, лили кипяток, смолу, норовили проломить или поджечь стену, либо взобраться на нее. Специалиста по таким делам или старшего воина в срубе могли называть Турусовым.

Предки Хребтищевых вряд ли имеют к анатомии человека прямое отношение. Несомненно, прозвище Хребтище восходит к термину хребет, хребтина – позвоночник от шеи до поясницы. В старой русской письменности под 1496 годом в Заонежье встречается крестьянин Иван Хребет, а под 1534 годом в Белоозере тоже крестьянин Люша Хрептов.[35] Термин Хребтище имеет усилительный, экспрессивный суффикс -ище (ср. дурища, чудище, судилище), либо обращен в прошлое (ср. пожарище, городище место бывшего пожара, города). В специальной литературе мне не удалось найти этимологию этой фамилии, остается сделать собственную попытку. В старой России жили бобыли. Своей земли они не имели и снимали угол, работая на другого крестьянина, в его дворе. Таких бобылей называли захребетниками.  Полагаю, Хребтищем могли прозвать крестьянина, у коего жили несколько захребетников, что, может быть, вызывало некоторую зависть соседей. То есть, в представлении окружающих, Хребтище имел “прочный хребет”, держа много работников.

К числу социальных можно отнести и фамилию Несудимов (11 семей), сын Несудима, лица, имевшего жалованную высшими властями грамоту на его неподсудность местным властям. Не обязательно за какое-либо выдающееся отличие. Среди станичников, подчинявшихся воеводе, мог жить, например, монастырский или удельный крестьянин, плативший подати монастырю, либо непосредственно царскому двору, которые, по тогдашнему праву, и имели право его судить. А для воеводы он был несудимым. К этому же классу фамилий, вероятно, относится фамилия Домашневы (5 семей). Нецерковное русское имя Домаш известно по документам с 13 века, а Домашневы зафиксированы в старинных актах со времен Ивана Грозного.[36] Прозвище Домашний служилый человек мог получить из-за физической невозможности ездить в степь “на провед воинских людей”, он сидел дома по старости или увечью, или по боевому распорядку. Любопытно, в перечне древнерусских личных имен прозвище Домашний зафиксировано лишь за детьми боярскими, шляхтичем и прочими строевыми людьми. Лишь один среди них дьяк и ни одного крестьянина.[37] Старшинов (2 семьи) – сын казачьего или волостного старшины. Челобитчиков (5) – сын челобитчика, человека, подавшего письменную грамоту с какой-либо просьбой или жалобой должностному лицу, от воеводы и выше. Подавая бумагу, он кланялся, касаясь лбом пола, бил челом. Близкое значение и у фамилии Сутягин (2): сутяга – тот, кто судится, спорит по суду, заводит тяжбы. Монаков (3) – от искаженного Монах, сын бывшего монаха-расстриги; смирный, богобоязненный человек.

К социальным относятся, пожалуй, и фамилии Неустроев (2 семьи), Новичков (2) и Полубояров (20). Неустроями называли служилых людей, коих еще не устроили земельным жалованием (например, перевели на другое место службы, а земли пока не отмежевали). В документах 16 века встречается личное имя Неустрой. Новиками, новичками именовали вновь призванных к несению службы; станичники начинали ее в 15 лет. Полубоярами и полубояринами называли мелких разорившихся дворян, вынужденных пахать землю;[38] глагол полубояриться означал “гордиться чем-нибудь несущественным” (к дворянам, пахавшим землю, относились насмешливо, хотя сами они гордились дворянским званием). Такую фамилию, в частности, имел камердинер (комнатный слуга) Петра Первого. О нем широко известен исторический анекдот.

“Его величества камердинер Полубояров жаловался государю, что жена его ослушается и с ним не спит, отговариваяся зубной болью, – вспоминал личный механик царя Нартов. – “Добро, – сказал он, – я ее поучу”. В один день, зашедши государь к Полубояровой, когда муж ее был во дворце, спросил ее: “Я слышал, болит у тебя зуб?” – “Нет, государь, – доносила камердинерша с трепетом, – я здорова”. – “Я вижу, ты трусишь?” От страха не могла она больше отрицаться, повиновалась. Он выдернул ей зуб здоровый и после сказал: “Повинуйся впредь мужу и помни, что жена да боится своего мужа, инако будет без зубов”. Потом, возвратясь его величество во дворец, при мне усмехнувшись, Полубоярову говорил: “Поди к жене, я вылечил ее, теперь она ослушна тебе не будет”.

Сие точно было так, а не инако, как прочие рассказывают, будто бы Полубояров, осердясь на жену свою, о зубной боли государю взвел напрасно жалобу, будто бы государь, узнав такую ложь, после за то наказал его дубиной”.[39]

Происхождение многих фамилий восходит к каким-либо физическим особенностям. Спицын (8 семей) – сын Спицы, прозвище длинного, тонкого человека, а не мастера по изготовлению спиц для тележных колес, как обычно думают, расшифровывая фамилию. В начале 18 века известны тележники, мастера широкого профиля по изготовлению телег, отдельно на спицах никто не специализировался. Спицами называли также тонкие лучины, деревянные палочки для вязания, деревянные гвозди в стене, на стропилах. В общем, Спица – длинный, прямой человек. Наоборот, прозвище Кубас, сохранившееся в фамилии Кабасин (5 семей) означало в северных великорусских говорах “толстый, раздутый, как бочка кубас”. Черновы (14 семей) – потомки черноволосого предка, что для русоголовых русских служило заметным отличительным признаком. То же значение у фамилий Чернышев (1), Грачев (1) – черный, как грач. Но ради лукавства и светловолосому могли дать такое прозвище. Моего одноклассника в школе ярко выраженного блондина Виктора Марменкова прозывали Цыганом.

Другие фамилии, образованные от нецерковных мужских личных имен:[40] Баранов (7 семей), Волков (7), Голубев (2), Долгов (9), Курочкин (11), Кошкин (1), Лебедев (19), Мальцев (3), Морозов (5), Селезнев (2), Симакин (15), Смирнов (23), Сорокин (8), Страхов (8 семей).

Несмотря на то, что христианство на Руси принято еще в 10 веке, языческие обычаи держались очень долго. С ними продолжали бороться при Иване Грозном и Алексее Михайловиче. Но детей в простонародье все равно продолжали называть Баран, Волк, Голубь, Долгой, Курча (цыпленок), Кошка, Лебедь, Малец (младший сын), Мороз (родившийся в мороз), Селезень, Симак (Семак – седьмой ребенок в семье),[41] Смирной, Сорока, Страх. Княжеский ключник Гридя Страх упомянут в русской деловой переписке еще в 1498, а боярский сын Андрей Страх в Ростове Великом в 1609 годах.[42] Фамилия Лебедев может также происходить от промыслового занятия лебединой ловлей. Под Пензой, откуда брались переведенцы для Малой Сердобы, известна целая деревня таких охотников. Они били лебедей и отправляли в Москву царю на обеды. К той же группе имен примыкают фамилии: Мизинов (8 семей) – от прозвища Мизин “младший сын”; Жулéв (раньше писали Жулеев), в 1991 г. было 8 семей, – от прозвища Жуль, Жулеба, Жулист; жулем называли в Древней Московии нож; Жуль – ремесленник, делавший ножи. Известное слово жулик сравнительно недавнего происхождения и производно от древнего термина жуль – “нож”.[43] Казанковы (3) – от прозвища Казанóк, как-то связанного с игральной костью. Игра в казанки была излюбленным развлечением крестьянской детворы. Оно больше известно в России как игра в бабки, требовавшая ловкости и проворства. Такого бойкого человека могли прозвать Казанком.

Прозвища Коза и Каза (Козины) имели широкое распространение в 15–17 веках. Илья и Никифор Буяновы-Козины известны в Новгороде в 1595 году.[44] Если признать фамилию русского происхождения, то она восходит к прозвищу, связанному с известным домашним животным. Неуверенность в ее русскости родилась у меня при чтении одного документа под 1701 годом, где среди татар д. Средняя Елюзань указывается Айдяр Козин. В 1722-м Козиных в Сердобинской слободе не показано, впервые они появляются здесь в 1748 году, при второй переписи. В настоящее время Козиных в Сердобе 46 семей.

Ряд фамилий характеризует людей по внешним признакам и другим личным качествам. 21 семейство в Малой Сердобе Жирнувых. Их предки не имеют никакого отношения к жирным, тучным людям. Среди крестьян таких не водилось вообще. Прозвище Жирнуй означало “богатый”, “жирно живущий”. Ботин (3 семьи), – по-видимому, от глагола ботать “бить, колотить” (пахтать масло, гнать рыбу и т. д.); Бота – тот, кто шумлив. Ботало – шест длся хлопания по воде и гона рыбы в сеть. Прозвище Бота встречается в Арзамасе в документе под 1613 годом.[45]

Гудков (27 семей) идет от прозвища Гудок. Гудком называли дудку из камыша (в Белоруссии – скрипку вроде балалайки), но вряд ли дудка, пустяковое изделие, могла привлечь внимание как особенность того или иного человека. Скорее, прозвище идет от низкого гудящего тембра голоса. Соловьев (2) – сын Соловья, обладателя красивого певческого голоса. Наоборот, Хрипунов (1), Хрипун  имел хриплый голос. Зуйков (5 семей), от прозвища Зуй, Зуёк “проворный, бойкий” – по названию рода куликов, очень юрких птиц. Крюков (5) – сын Крюка, прозвище сгорбленного человека. Кулаков (13) вряд ли от слова кулак в значении, в каком оно понималось в годы коллективизации; также маловероятна связь с исконными для этого слова понятиями “прасол, перекупщик”, так как в среде станичников, живших натуральным хозяйством, прасолам негде развернуться. Скорей всего, прозвище восходит к первичному значению слова (кулак – сжатая ладонь), может быть, о любителе подраться. Томашенцев (4 семьи) – сын Томашенца, от слова томашиться “метаться, суетиться”; томаша “суета, тревога; суматоха, сумятица; свалка, драка”. Карякин (16 семей) – от древнерусского каряка – “развилина, рассоха, раздвоенная лесина”; Карякой могли прозвать человека, имеющего увечье ног. По мнению исследователя Ю. Федосюка, Коряка – “тот, кто корячится”; так родители могли ласково обращаться к младенцу; в некоторых говорах коряка – упрямый, несговорчивый; корячиться – “упрямиться, упорствовать”.[46]

В переписных книгах казаков и засечных сторожей Пензятской слободы 1697 года (ныне с. Бессоновка под Пензой) встречается фамилия Шанин. Поскольку именно оттуда шло заселение Петровского уезда, следует предположить, что сердобинские Шанины (37 семей) как раз из бессоновских мест. Правда, впервые Шанины написаны в Малой Сердобе лишь в 1748 году во время второй переписи пахотных солдат. Возможно, пришли из Петровска или какой-то другой слободы. В основе – слово шаня, сын Шани. Что оно означало? Возможны варианты: в Новгороде шанява “разиня, ротозей”; в Перми и Вятке шáнуть – значит шатнуть, толкнуть, шануться – “броситься, кинуться”. Филологически приемлем пермско-вятский вариант: шануть, шануться, поскольку у шанявы ударение не на первом слоге. Шаней могли прозвать порывистого, легко снимающегося с места человека. Сердобинские Шанины по темпераменту бойкие люди и вполне соответствуют такому прозвищу. Правда, Ю. Федосюк видит в основе этой фамилии прозвище Шаня – от имени Саня, Александр.

Семейное имя Кривоножкиных (18) документально известно с середины 17 века, она встречается в Казани.[47] В то время бытовали прозвища Кривая Нога, Кривые Ноги. Щербаков (4 семьи) – сын Щербака, щербатого, не имеющего передних зубов. Краснощёковы (11) и Щёкины (4 семьи) имели предков, обладавших какими-то особыми приметами на щеках: след сабельного удара, ожога, родимое пятно или еще что-либо. Отсюда прозвища Краснощекий, Щека. В документах русской письменности 15 века встречаются, например, Кривая Щека, Сеченая Щека и просто Щека.[48] Фамилия Забелин (17 семей), по мнению ученых, восходит к слову забела, известному в саратовских говорах, и означает “украшение семьи, села, всей округи”, “человек, выдающийся внешними и душевными качествами”.[49] Прозвище Забела впервые зафиксировано у русских людей уже в 1491 году в Переяславском уезде.[50] Возможно, родственная по значению и фамилия Любишкин (2) – от прозвища Любиш, хотя более вероятно, что первые ее обладатели были родом из города Любеча, ныне Черниговской области на Украине, или из с. Любешов Волынской области.

Глазов (5 семей) – от прозвища человека, имевшего отличительную особенность на глазах, какой-либо внешне заметный дефект органа зрения. Зубков (2) – по прозвищу от особенностей строения или величины зубов, а вот Зубарев (2) и Зубанов (4), скорее всего, по прозвищу, характеризующему насмешника, кто скалит зубы.[51] Загребин (8) – Загреба, взявший что-либо захватом, загребом (В.И. Даль). Зацепин (1 семья) – у того же Даля Зацепа – задира, задорный, привязчивый человек. Прозвище Зачепа известно с 1609 года.[52] По-видимому, примерно такое же значение у фамилии Зарывахин (2): Зарываха – зарывающийся, задира. Садомов (6)  – от проникшего в крестьянскую среду названия библейского города Содома, жители которого отличались буйством и распутством. Садомом могли прозвать шумливого, крикливого человека, считают ученые.[53] Хлопотуном, Хлопоткой прозывали беспокойного человека, заботника, отсюда фамилия Хлопоткин (6 семей).

Трудно расшифровывается семейное имя Сурков (7). В 15–16 веках в Ярославле был Сурка Панов, в Новгороде – холоп Суря Щекотов и князь Сура Волконский, в Рязани – боярин Сур Пронский.[54] В северо-восточной Руси в 1680 году зафиксирован Полуекто Сурков, в 16 веке – неоднократно прозвища Сурин, Суринов, Суриков.[55] Можно предполагать, что фамилия восходит к прозвищу или нецерковному мужскому имени Сур, Сурок. Скорее всего, так называли круглолицего, упитанного на вид ребенка с круглыми щеками, как у сурка.

Большая группа семейных имен восходит к прозвищам людей, происходящим от ныне забытых русских слов. Среди них Варыпаевы (15 семей); Воропай значит “разбойник”; в словаре В.И. Даля вороп объясняется как “налет, набег, нападение, грабеж, разбой”. Ватлины (3) – имя семьи восходит к древнерусскому слову ватола и прозвищу от него со значением “ветхая одежда”; в переносном смысле – плохая пряха, плохой мастер (В.И. Даль). Заварзин (5) – от прозвища Заварза, в словаре Даля – проказник, придуривающийся человек; в вятском и олонецком говорах заварза – неаккуратный, небрежный.

12 семей в селе с фамилией Шайкины. К банной шайке она имеет лишь косвенное отношение. Древнерусское значение слова шайка – “ватага, вольница”; первоначально оно, пожалуй, обозначало разбойников, промышлявших на воде. Так, у турков šhaika – “лодка”, у украинцев чайка – “казачий челн”. Отсюда и русская шайка – низкая деревянная банная посудина, напоминающая лодку. Заимствовано слово из украинского языка. Правда, появились Шайкины в Сердобинской слободе, когда бани были редкими, поэтому остается предположить, что предки нынешних носителей этой фамилии прославились лихостью налетов на купеческие суда, за что получили прозвание Шайкины, либо их предки прибыли с Украины. Не случайно впервые прозвище Чайка (дворянин из украинского города Канева, 1552 г.) и священник Симеон Сайка (1625 год) – жители западной Руси.[56]

Рюмой в Рязанской, Смоленской, Симбирской губерниях называли плаксу, рёву (В.И. Даль); скорее всего, Рюмин (20 семей в селе) от прозвища сына женщины по прозвищу Рюма, но никак не от названия стеклянной посуды, тогда было бы Рюмкин. Прозвище Рюма, Рюмин известно с начала 16 века,[57] когда на Руси рюмки не употреблялись при питье. Манышев – фамилия, скорее всего, нерусская, о чем говорит основа Маныш. Ср. татарское имя Тениш, ногайское Мамаш. По кому-то из обладателей этой фамилии названа круча в Малой Сердобе, что к западу от Попятовки. Имя кручи произносится с ударением на ы: Манышева (в татарских именах ударение всегда падает на последний слог: Маныш). В ходе переписи 1722 года зафиксирована лишь одна семья Манышевых. Через 25 лет их в Сердобе развелось много, а в 1991 году – 26 семей.

Нерусского происхождения фамилия Помякшев (13), сын Понакши – дохристианское личное мужское имя у мордвы (у мордвы-эрзи – имя-пожелание, означает “шерсть-хлеб”: чтобы у родившегося мальчика, когда он вырастет, было много шерсти и хлеба, тогда он будет жить в тепле и сытости) ; Ясафов (4 семьи) – от татарского личного мужского имени Йосыф (башк. Ясави). Семейное имя Хайдины (1), скорее всего, восходит к украинскому прозвищу Гайда, где г произносится на казачий манер мягко. Поэтому в русской среде прозвище воспринимали как Хайда, отсюда Хайдин, сын Гайды. Также украинского происхождения фамилия Першин (2), восходящая к термину перший – “первый, сын-первенец”. Со мной в школе учился русский Мирошников, но фамилия его явно украинская: мырошник – значит мельник.

Неизвестно, от какого слова идет исконно сердобинская фамилия Мармёнков (11 семей). На Украине знают фамилию Мармоненко. Ее обладателем был дедушка знаменитого советского режиссера Александрова, поставившего фильмы “Веселые ребята” и “Волга-Волга”. Возможно, Марменков – искаженная украинская фамилия Мармоненков. Не имеет отношения к сердобинскому семейному имени название американской религиозной секты мормонов. Секта возникла в 1830-х годах, а Марменковы в Сердобе были в 1722-м и раньше.

Не требуют особых комментариев фамилии Матросов (1 семья), Наумкин (1), Толстиков (7), Горбачев (2), Курятников (2), Одиноков (2), Сиротин (1), Сторожев (1).

Многие фамилии, в прошлом более или менее распространенные в селе, известные по первой переписи при Петре I, ныне исчезли. Коллективизация,  война и хрущевские реформы сильно убавили как численность населения, так и разнообразие фамилий. Убыли из Сердобы Аристовы, Аршиновы, Ащеуловы, Баженовы, Бармины, Батмановы, Безверховы, БогомоловыБоронины, Бритвины, Варламовы, Винокуровы, Влазневы, Гулины, Елины, Жеребцовы, Зайцевы, Каблуковы, Кашиновы, Китаевы, Клепиковы, Кожевниковы, Корольковы, Кочетковы, Красноперовы, Кулясовы, Куракины, Мамыкины, Муравлевы, Мурашкины, Ненаховы, Новокрещеновы, Патенцевы, Плакидины, Плешивовы, Половниковы, Полянсковы, Ремезовы, Ростовы, Сероглазовы, Сесины, Стариковы, Субботины (сын Субботы, рожденного в этот день),[58] Сучковы, Хорошины, Хряпины, Чернецовы (сын бывшего чернеца, монаха, нарушившего обет безбрачия), Чесноковы, Шабердины, Шалаевы, Шамаевы, Шишковы, Ягодкины и другие.

Не все сердобинские семейные имена отражены в этом беглом обзоре. Опущены принадлежащие новоприбывшим. А среди них появилось много нерусских фамилий: украинские Павленко, Прудник, Резник, Сумароковский, Шумейко и Ярушок, армянская Налбандян, мордовские Паксяев (пакся – “поле”), Рузайкин, Русяйкин и Саулькин, мусульманские Сайфуллин, Тенишев, Туишев, Шаипов и Ямбулатов.

 

Глава V. Азов и Петровск – прародители Малой Сердобы

 

Со времен казанского и астраханского походов Ивана Грозного Дикое поле к югу от Оки до Северного Кавказа Москва считала принадлежащим России. Но у крымского хана на это существовала своя точка зрения. Потомки чингизидов, не желая мириться с новой исторической действительностью, поощряли грабительские набеги многочисленных кочевых и полукочевых племен, живших под их властью в Приазовье и на Кубани, на окраины северного соседа. Кубань слыла “крымским Доном” для десятков обиженных правителями Крыма родственников хана. Все эти сыновья, внуки, племянники, живя на Кубани, громко именовали себя салтанами на манер турецких султанов (салтан, султан, в переводе на русский, – царь). Для поддержания своего “великолепия” они постоянно нуждались в деньгах. Но трудиться, чтобы их заработать, не хотели, и организовывали набеги окрестных кубано-приазовских племен на русские окраины, обещая “справедливый” дележ добычи.

Главным объектом грабежа было русское и мордовское население. Внезапное лихое нападение, захват в плен, быстрый отход – вот вся тактика налетчиков. Пленников продавали толпами на анапских рынках. Покупатели связывали живой товар, набивали им трюмы кораблей и увозили в дальние края. На Руси существовал даже особый налог – полонные деньги – для выкупа оказавшихся в неволе. Русская окраина обезлюживала. Персидский шах Аббас в 1620 г. выражал удивление русскому послу: неужто в России еще остались жители?[59] Крымский хан смотрел на шалости своих племянников сквозь пальцы, давая понять послам северного соседа, заявлявшим очередной протест: кубанские салтаны-де отбились от рук и меня не слушаются, как не слушаются порой московского государя донские казаки. И то верно: Стенька Разин ходил “за зипунами” в Персию, почему бы кубанскому салтану не сходить за оными в какую-нибудь Пензию?

Русским государям было хорошо известно: пока за спиной кубанцев стоит крымский хан, а у того – Турция, юго-восточная украйна России будет пустовать. Сколько ни нарезай в Диком поле угодий дворянам и черносошным крестьянам, – все окажутся в трюмах кораблей работорговцев. Между тем, царская казна нуждалась в деньгах, и власть не могла мириться с тем, что тысячи исправных налогоплательщиков крестьян ежегодно исчезали за курганами Дикого поля. Азов – вот корень зла! – решили в Москве.

Турецкая крепость запирала выход России в Приазовье и Причерноморье, где русские служилые люди получали бы возможность перехватывать караваны пленных соотечественников на суше и на воде. Захват Азова – одно из самых мудрых решений царя. Петр пошел здесь дальше отца. Алексей Михайлович строил засеки, основывал города, не заходя далеко в степь. В 1630–1640-е годы появились Тамбов, Верхний и Нижний Ломовы, Керенск, затем Саранск, Симбирск, Пенза, Мокшан... Города сыграли немалую роль в защите местных жителей и колонизации степи. Они перекрыли главные пути, по которым ходили на грабежи приазовские племена и крымские татары. Но степь широка, невозможно поставить станицу на каждой сакме, и крымцы, калмыки, кубанцы едва ли не с прежней регулярностью продолжали наведываться под Саратов, Пензу, Тамбов. Обзор их набегов в нашу степь дан в книге Г.В.Мясникова “Город-крепость Пенза” (Саратов, 1989). Если бы русским, взяв Азов, удалось хорошо укрепить город, окружив казачьими станицами, сделав его в этом смысле черноморской Астраханью, то почти вся Кубань и Крым оказались бы надежно блокированы. Горские и приазовские племена неизбежно стали бы подданными Москвы.

Петр не рассчитал. Россия не имела достаточно сил для реализации масштабного замысла, а главное, царь вскоре охладел к крымским делам, его пленила Европа, указавшая на “более достойного” противника, шведского короля. Но это уже другая история. А пока... В 1693 году на Саратовский край в очередной раз напали кочевники, предав огню окраины Саратова.[60] Может быть, сей набег подтолкнул царя к решению немедленно штурмовать Азов? Во всяком случае первый поход на него, неудачный, начался уже в апреле 1695 года. Из переписки государя и других сановников видно, что большие потери среди русских понесены не столько под Азовом, сколько при возвращении в Москву в октябре-декабре, от налетов татарской конницы. В степи хозяйничали ногайцы, нападая на арьегарды русских войск. И мы не должны исключать вероятности того, что царь мог распорядиться о постройке слобод на Медведице, Хопре и Сердобе для защиты тылов на случай нового похода, к которому он стал готовиться тотчас по возвращении с южных берегов.

Ревизские сказки солдат города Петровска (1722–1727 гг.) изобилуют указаниями на то, что часть первопоселенцев,  прибыла сюда еще в 1695-м. То есть Петровск и Сердобинская слобода могли быть основаны до второго Азовского похода. Однако данный источник в этом смысле не является абсолютно надежным. Необходимо обратиться к событиям на Медведице и в Прихопровье, происходившим спустя год-другой по окончании второго Азовского похода.

Как пишет историк,[61] в феврале 1696 г. Петр отправился в Воронеж на строящуюся верфь. Туда и в соседние города согнали 20 тысяч плотников, поставив задачу соорудить 1300 стругов, на которых армии предстояло плыть в Азов и блокировать город с моря. Черноморский флот рождался в Воронеже. Одновременно в этом городе сосредоточивались войска для марша на юг, всего здесь их было 46 тысяч человек. 3 мая Петр отправился с ними по Дону к турецкой крепости. Грянули десятки пушек, и 19 июля Азов пал, отбиты все атаки кубанской конницы нурадын-салтана. Интереснейшие подробности боев под Азовом даны в “Беляевском летописце”,[62] поэтому на них не будем останавливаться. 15 августа царь поехал в Москву, оставив в разрушенном городе 8 тыс. солдат. Петр прибыл в первопрестольную в последних числах сентября.[63] А в октябре состоялся приговор Боярской думы о строительстве флота и о переводе в Азов 3 тысяч пехотинцев с семьями. По-видимому, в этот же раз Петр обсудил с боярами вопрос (а может и подписал указ?) о необходимости укрепления азовских тылов. Выдвинутый далеко от центральной России полуразрушенный город в одиночку не мог выжить.

Продвинув дело укрепления Азова, царь отбыл 9 марта 1697 года в Европу с Великим посольством. В Москву он вернулся в августе к следствию по делу о стрелецком бунте. Судя по всему, с отъездом Петра в завоеванном городе стройка шла ни шатко ни валко. Не хватало дерева, а нужно было ремонтировать корабли,  возводить жилье, склады, укреплять гавани, обжигать кирпич для восстановления разрушенных крепостных стен. Намечалось строительство крепости в Таганрогской бухте, где базировались суда. На все это требовалось огромное количество леса. Его можно было получить, сплавив по рекам из лесистой части России. Одним из пунктов, обеспечивавшим потребности Азова в древесине, стала Сердобинская слобода Пензенского уезда, нынешний Сердобск, основанный сторожами корабельных лесов в1698–1699 годах.[64]

Между тем с лета 1697 года, получив приказ идти на Москву и Великие Луки, из Азова стали возвращаться стрелецкие полки Чубарова, Черного, Колзакова и Гундермарка. В то время крупные воинские соединения не ходили одной дорогой, поскольку население попутных деревень не могло прокормить солдат. Войска передвигались параллельными колоннами. Не исключено, что один из полков имел стан на Сердобе. Не отсюда ли устойчивое предание о том, что Малую Сердобу основали стрельцы? После отбытия стрельцов из Азова город стал малолюдным, возникла необходимость в пополнении гарнизона. По-видимому, в то же лето царь подписал указ о переводе служилых людей с пензенской и симбирской засечных черт в Азов, а также в Петровск на Медведице и Новопавловск на Вороне. Первым известным актом, проливающим свет на появление Петровска, является опубликованная в “Трудах Саратовской ученой архивной комиссии” (т. 1, вып. 4, с.506) грамота патриарха Адриана от 6 (16) ноября 7206 (1697) г. о возведении в нем церкви во имя святых Бориса и Глеба: “Божьей милостью великий господин святейший Кир Адриан, архиепископ Московский и всея России и всех северных стран патриарх. В нынешнем 206 году ноября в 5 день в указе великого государя из приказу Казанского дворца за приписью дьяка Данила Никитина написано: в нынешнем 206 году, по именному великого государя указу, велено меж Саранска [Саратова] и Пензы на реке Медведице сделать город, чтобы впредь в украинные города и тех городов в уезды, и в села, и в деревни, которые поселились вновь за чертою Синбирскою, и Пензою, и Ломовскою, и Керенскою, и Шацкою, и иных городов, воинские люди не приходили и разорения никакого не чинили, и в том городе построить церковь во имя святых страстотерпцев Бориса и Глеба”.

Из документа ясно, для чего строился Петровск, – для защиты населения российской “украины” от набегов “воинских людей”. Из него также вытекает, что существовал указ великого государя от 5 (15) ноября 7206 (1697) года, подписанный в приказе Казанского дворца дьяком Данилой Никитиным, в соответствии с которым велено строить город на Медведице. Так поняли патриаршью грамоту все исследователи, обращавшиеся к документу, в том числе А.А. Гераклитов, Г.В. Мясников, Н.Е. Кушев.[65] По их мнению, именно по указу великого государя, вышедшему днем раньше патриаршего, построен Петровск. Но они упускают из виду вероятность того, что царских указов по переброске войск в Азов и на Медведицу могло быть несколько, а патриарх ориентировался на последний. Действительно, так оно и было, и нам удалось найти в архиве убедительные ссылки на существование предыдущего указа от 7205 года (между 1 сентября 1696 и 31 августа 1697 годов). Он касался перевода 2000 семей служилых людей из Пензенского, Мокшанского, Саранского, Симбирского и Инсарского уездов на вечное поселение в Азов и на Медведицу. В делах Азовской приказной палаты удалось отыскать несколько выдержек из него.[66] В первой, касающейся симбирских переведенцев, в том числе казаков, взятых с Юловского городища,  ныне г. Городище, говорится: “В прошлом в 205-м году, по указу великого государя и царя и великого князя Петра Алексеевича всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, стольнику Федору Репьеву, Миките Анненкову, Миките Чирикову, из Синбирска и с Синбирские черты из отъезжих слобод казаков и засечных сторожей и станичников 2023 человека, з женами и з детьми, и з братьями, и с племянники, и з зятьи, которые с ними жили в одних дворех, велено перевесть в Азов на вечное житье”. Из другой выдержки того же архивного дела можно узнать, что “в прошлом 205-м году, по ево, великого государя, указу переведено в Азов на вечное житье ис Синбирска и Саранска, с Пензы служилые люди з братьями, и с племянники, и з зятьи, и з женами, и з детьми, а дворовое строение и хлеб велено им продавать вольною ценою. И саранские и пензенские служилые люди дворовое свое строение и хлеб молоченой и в земле весь роспродали сами, а синбирские служилые люди озимой и яровой хлеб, который у них сеян, не продали, и по ево, великого государя, указу тот хлеб зжать уездными людьми”.

Наконец, третья выдержка: “В 205-м году, по указу великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца, ис Пензенского, и ис Синбирского с пригороды, и Инсарского уездов, ис казачьих слобод и пеших полков казаки з женами, и з детьми, и с свойственники, и з захребетники переведены в Азов и в новопостроенной город Петровской, что на Медведице, и на Хопер, и на Ворону”.[67] Далее приводятся сведения, из каких конкретно слобод брались переведенцы. 205-й год как дата перевода фигурирует в том же архивном деле на листах 68, 70, 106. Так что не может идти речи об описке. А вот указа патриарха после его перепечатки в “Трудах СУАК” никто не видел “живьем”. Между тем публикаторы, напечатав “Саранск” вместо “Саратов”, дали повод сомневаться в точности передачи текста.

Как бы то ни было, осенью 1998 года Петровск отпраздновал 300-летие, хотя это следовало сделать, как минимум, годом раньше, приурочив праздник к годовщине указа Петра от 5 (15) ноября 1997 года (в 17 веке разница между старым и новым календарными стилями равнялась не 13 дням, как в 20 веке, а 10-ти).

Есть другие косвенные данные, позволяющие считать причиной основания Петровска завоевание Азова. На это указывает само название, восходящее к имени царя. Первый – неудачный – штурм турецкой крепости в 1695 году произвел на Петра удручающее впечатление. Об этом пишут все его биографы. Вряд ли в такой ситуации царедворцы рискнут подсказать идею строительства “именного” города: не то настроение. Другое дело,  победный второй поход 1696 года, праздновавшийся в Москве с невиданным размахом. Психологически это самый удобный момент для внесения на рассмотрение Петра столь лестного предложения. Даже можно угадать, кто из приближенных стал его автором, – боярин Борис Алексеевич Голицын, начальник приказа Казанского дворца в 1684–1705 годах. Он посещал эти места летом 1696 года. “А боярин князь Борис Алексеевич Голицын ходил водою и был в Понизовых городех, – сообщает “Беляевский летописец”. – И на Царицыне хотели перекопывать реку [строить Волго-Донской канал], а посошных людей [набранных на работы] было всех городов 35000. И ничево они не сделали – все простояли напрасно”.[68] Боярин приезжал в Петровск в 7207-м году, отдав распоряжение о межевании угодий служилых людей и помещиков, о чем будет сказано в одной из следующих глав. Похоже, Голицын лично курировал строительство Петровска исключительно из-за того, что город носил имя царя. Заметьте и другую особенность: первая церковь, возведенная в Петровске, посвящалась святым Борису и Глебу. Борис – имя Голицына! Так что боярин одним махом сумел удовлетворить и царское, и свое тщеславие: великому государю – город, себе – церковь. Учитесь, подхалимы!

16 апреля 1699 года в грамоте великого государя Петровск называется уже “новопостроенным”, с воеводой Андреем Андреевичем Вестовым во главе. Если ясачная мордва не доделала крепостную кровлю, то эту работу следует “доделать как мочно хотя переведенцами... нимало не замотчав”,[69] не замотав, не заволокитив дела, – писал ему царь. Дальше в грамоте говорилось, что по весне “будут переведены в прибавку в тот город Петровской” новые переведенцы, которым следовало немедленно отмежевать землю. Речь идет о переведенцах из тех же населенных пунктов Пензенского и Симбирского уездов, состав которых подробно показан в описных книгах думного дьяка Автомона Иванова в 1702 году: слободы Юловская, Саранская, Вазерская, Пензяцкая (Бессоновская), Ямская, Колоярская, Сандерская, Пыркинская, Кутлинская и др.[70]

Города на юго-восточной окраине России не ставились поодиночке. Возле них всегда были слободы служилых людей. Слободы бывали пригородными и отъезжими. В первых жили служилые люди городовой, в последних – станичной служб. Одни отвечали за службу по городу, станичники – за дальние подступы. Те и другие выезжали для провожания и охраны чиновников, послов, казны, товаров, принадлежащих государю и т.д. Станичные караулы подразделялись, в свою очередь, на ближние (относительно данной слободы) и дальние. Так, в Пензе пригородными считались слободы Старая Черкасская, Конная, Пешая, Пушкарская, Стародрагунская и даже Мокшан с Рамзаем. Это связано с местоположением последних на валу, а контроль за валом и его оборона возлагались на служилых людей городовой службы. Поэтому столетний спор краеведов о том, что древнее, город Пенза или Черкасский острог, напоминает дискуссию про курицу и яйцо. Черкасский острог – это небольшой укрепленный городок, станица при городе-крепости на большой Сурской дороге для контроля за нею. Вначале строились острог со слободой, ведь людям, пока делается крепость,  надо где-то жить, где-то держать лошадей, хранить порох, казну, укрываться в случае внезапного нападения противника. Одновременно закладывалась крепость, но окончание ее строительства приходилось на более поздние сроки. В ходе этого станичники пригоняли и охраняли собранную из разных мест рабочую силу, а порой лично брались за рабочие топоры, как это показывает пример Петровска.

Теперь о том, где конкретно ставились отъезжие, станичные слободы. Пензенские располагались вдоль реки Суры на местах нынешних сел Пензенского, Бессоновского и Лунинского районов: Пензяцкая (ныне Бессоновка),[71] Колоярская и Анзыбейская (обе вошли в черту с.Грабово), Вазерская (с.Вазерки), Пыркинская (Пыркино), Кутлинская (Старая Кутля), Пелетьминская (Казачья Пелетьма), Засечное (засечные сторожа). Нетрудно заметить, все они, за исключением с.Засечного, выполнявшего особую задачу, встали на большой московско-астраханской (Ногайской) дороге в тылу города-крепости. Исследователь не совсем прав, полагая, будто слободы зависели от Пензы прежде всего экономически, а уж затем административно.[72] Наоборот! Если представить воеводу в роли командира полка, то осадные головы, сотники и пятидесятники в слободах были как бы командирами батальонов и рот.

В Петровске находилась лишь одна Пригородная слобода, в ней жили семьи солдат, судя по ревизским сказкам, – две или три роты. Петровчане контролировали часть Московской дороги на участке Саратов – Пенза с прилегающими сакмами плюс ответвления от большой дороги на Сызрань и Воронеж. На пути в Сызрань встал Старобурасский острог, далее за ним Кашпирский, на донской дороге – Аткарский, на Воронежской – Малосердобинский, за ним – Сердобский остроги.[73] Причем Малая Сердоба должна была осуществлять надзор за старинной Иткаринской сакмой, ведшей в южные степи. Стояло несколько слобод и к востоку от Петровска (например, Лох).

Тема Петровской линии очень интересна для историка. Во-первых потому, что совершенно не изучена. В.В. Каргалов, считающийся ведущим специалистом по Дикому полю, даже не упоминает Петровска, скудные сведения приводит историк о городах Белгородской черты, а Пензу почему-то относит к Сызранской черте.[74]

  

Глава VI. Острог и первопоселенцы

 

Сердобинская слобода поселилась на перекрестке двух путей и их охраняла. “Постройка одного Петровска ни в какой степени не могла служить защитой обширного и... густо заселенного края, лежащего к северу от него. Поэтому мы наблюдаем... заселение одновременно с устройством главного укрепления (в данном случае Петровска) и ряда слобод, населенных служилыми людьми”, – справедливо указывал историк Поволжья.[75]

Малая Сердоба впервые упоминается в 1699-м как Отъезжая слобода. Собственно, упоминается даже не она, а земля, отведенная ее обитателям под пашню и сенокосы. Отсутствие у слободы полноценного имени свидетельствует о том, что она была единственной отъезжей слободой под Петровском. Если б имелась хотя бы еще одна такая, потребовалось бы два названия для их отличия. А так наличествовали Пригородная слобода для солдат городовой службы да Отъезжая как временное поселение для станичников. В связи с датой основания следует упомянуть и о таком косвенном факте. В ревизской сказке бывшего крестьянина Шацкого уезда Михаила Мещеринова сообщается о его бегстве от помещика “в Петровский уезд в Сердобинскую слободу тому двадцать пять лет”, где он и жил “в солдатех”.[76] Ревизия проводилась в 1723 году. Минус двадцать пять – получается 1698-й. Но главным документом о начальных летах села остается, конечно, указ от 5 ноября 1697 года, согласно которому служилые люди переводились в Азов и на Медведицу. Поэтому можно говорить, что слобода основана между 5 ноября 1697 и 1699 годами, когда впервые упоминается как Отъезжая.

Внешний вид поселений такого типа отличался воинственностью. Ставился квадратный острог из дерева, врытого в землю в виде сплошного забора, в нем одна, две, три или четыре башни, перед острогом и в отдалении на опасных проходных местах сооружались тайные и открытые препятствия для неприятельской конницы: железные шипы на речных переправах, завалы, рвы, засеки... Использовались естественные складки местности, горы, кручи, глубокие овраги. На опасных направлениях и перед острогами делались чеснок и надолбы – довольно толстые столбы закапывались и заколачивались в землю в таком порядке, чтобы перед ними спешилась конница. Если к острогу примыкал лес, устраивалась засека. О том, как выглядели острог и слобода на Горах, дает представление рисунок-схема. К сожалению, я не специалист по части рисования, но и примитивное изображение, надеюсь, поможет лучше уяснить некоторые вопросы устройства степной станицы. Тем более, что до меня ее не изображал никто. Наблюдатель смотрит как бы с высоты дерева, находясь над огородами нынешней Щербаковки. Рисунок выполнялся не с натуры, а по памяти, поэтому неточно масштабирован, но огрехи не носят принципиального характера. Так, овраг в реальности шире, чем показан, боевых башен в остроге имелось не менее трех, дворов станичников стояло несколько десятков, а не шесть, церковка, наверное, была повыше и т.д.

Определенная условность потребовалась, чтобы не заслонять обилием деталей саму панораму из-за мелкости рисунка. Острог стоял в двухстах метрах к югу от бывшей Михайловской церкви,  на фундаменте которой в 1970-е выстроен многоквартирный деревянный жилой дом. Здесь оптимальное место с точки зрения безопасности. Ныне это заросший колючкой пологий склон к реке Сердобе, ограниченный с западной стороны крутым оврагом с родниковым ручьем. Еще один источник сочится на горе. Триста лет назад, когда этот ключ бил внутри острога, его водой наверняка пользовались служилые люди. Ведь давление родниковой воды на Драгунских горах только за последние сто лет снизилось вдвое. От вершины приострожного оврага к лесу, примерно там, где сейчас в верхней точке Щербаковки находится поворот асфальтовой дороги от Посада на Щербаковку, стояли мощные рубленые ворота, закрывавшиеся на ночь и охраняемые караульными. Перед ними стоял чеснок – препятствие для конницы. Правильнее было бы писать: частнок, от глагола “частый”, но в исторических трудах принято воспроизводить старинную форму термина. Отсюда сердобинская фамилия Чесноковых, известная с первых переписей. В донесении одного чиновника (правда, не о Сердобе) отмечается как недостаток следующий факт: “И около острогу ж, против приступных мест, рву не копано и чесноку не побито”. Словом, появление на нашем рисунке чеснока документировано. Дорожный просвет для проезда между чесноком запирался при надобности массивными бревнами. Ворота ставились с таким расчетом, чтобы их невозможно было выбить тараном с первых попыток. На других опасных направлениях расставлялись надолбы – бревна, вбитые и вкопанные в землю наклонно, в виде кобылин. Как и чеснок, надолбы делали невозможным проезд конницы.

В месте впадения Саполги в Сердобу был брод, а на горе стоял умёт передовое легкое укрепление. Сейчас на этом месте правление колхоза “Россия”. Начинающаяся от него улица, идущая на юго-запад, и поныне зовется Уметом. Несколько казаков, несших посменно службу, встречали здесь проезжавших по петровско-сердобской дороге, проверяли подорожные документы. Поскольку служилые люди почти поголовно были неграмотными, они знали лишь рисунок печати Петровской да Пензенской воеводских канцелярий, по которым разрешался дальнейший проезд.

Мне вспоминается рассказ старых людей про одного из первых большевиков села Кузьму Федоровича Гудкова. Стесняясь, он скрывал незнание грамоты. Сельсовет же ставил мужика на дорогу к водяной мельнице для проверки документов, дававших право на помол. В условиях продразверстки лицу, не сдавшему хлеб по твердой цене, молоть не разрешалось. Бывало, сказывали старики, кто-нибудь из крестьян напишет какую-нибудь матерщину, нарисует печать со звездой, и Кузьма Федорович делает вид, что читает бумагу. Увидит звезду, поцелует ее и возвращает владельцу: “Вот это документ! Проезжай, Ягорыч!” Так что ловкому проходимцу обмануть уметских сторожей петровских времен можно было так же легко, как Гудкова.

Вернемся к острогу и его ближайшим окрестностям. Со стороны Петровска крутизна склона Драгунско-Посадской горы увеличивается. Если его подкопать лопатами для придания еще большей крутизны, подобраться к острогу с юга окажется проблематичным. В метре от искусственного подкопа находилась стена острога, внизу текла глубокая в то время Сердоба, левый берег которой представлял собой непроходимую болотисто-озерную низину. Переувлажненный пейзаж заречья хорошо виден на плане села 1850 года. Надо ли напоминать, что за полтора века до этого озер и болот было еще больше?

С востока острог защищали четыре непроходимых для кавалерии оврага (раньше они были лесными). Их и сегодня пройти трудно, если же кое-где подкопать, свалить деревья сучьями в сторону противника, то задача усложняется.

Весь склон Драгунских гор в конце 17 века занимал липовый лес. Существует предание о первой церкви в Сердобе, “срубленной прямо в липовом лесу”. Наверняка и стены острога состояли из этого непрочного, зато легко обрабатываемого топором дерева. Липа не боится влаги и близко подходящих к корням подпочвенных вод. Драгунские горы как раз из таких. Красавицу-липу свели на нет массовым использованием коры молодых деревьев на плетение лаптей, корзин из луба и прочих вещей, необходимых в крестьянской повседневности. Обдерут да бросят, дерево и засохнет.

С севера к острогу подступал лес. До сих пор район Михайловского кладбища именуется Засекой, хотя леса тут лет двести как нет. Построенная служилыми людьми в глубине леса, засека, по-видимому, представляла собой широкую ленту срубленных на высоту человеческого роста деревьев, без отделения верхней части от штамба, причем сваливали дерево вершинками в сторону вероятного появления противника. В засеке запрещалось появляться под страхом жестокого наказания кому бы то ни было, за исключением нескольких человек, ответственных за ее состояние. Только эти двое-трое караульных знали расположение секретной тропки, по которой можно было пройти всю засеку. Впрочем, нельзя пребывать в полной уверенности, будто Сердобинский острог укрепили так, как здесь написано. Наверняка, по русской привычке делать все кое-как, засеку срубили для проформы, надолбы и чеснок вбили на небольшую глубину, и они через пару лет вывалились, стены острога состояли из липы, а не из дуба, как положено... Не отсюда ли пошла поговорка о “липовой работе”? Для реализации всего объема работ не хватало рук, и фортификационные сооружения возводили, конечно, по упрощенной форме. Но все же взять острог бесхитростно, малыми силами, было сложно. Идти на приступ пришлось бы со штурмовыми лестницами, под огнем обороняющихся. На головы степных пиратов падали бы с раскатов заранее приготовленные бревна, сметая шеренги атакующих. Легче поджечь острог стрелами, снабженными горящей паклей, пробить пушками. Станичники сами оттуда побегут, как только займется огнем стена.

К слову сказать, церковь внутри острога ставили из опасения захвата противником и обстрела с колокольни острожного двора. Ведь по противнику, занявшему колокольню, нельзя стрелять, грех. Поэтому лишь вторую по счету церковь сердобинцы в 1725 году срубили вне острога, когда угроза военного нападения на слободу миновала.

Некоторое представление о внутреннем устройстве сердобинского “кремля” можно составить по аналогии с другими подобными укреплениями. Рассмотрим, к примеру, что написано в старинных грамотах об Урывском остроге на Дону.

Он стоял на горе, длина по периметру составляла 120 сажен; “в острожке башня с проезжими вороты, 4 башни глухих; в острожке колодезь, вода в нем добра; в житницах хлебных запасов ржи 25 чети, овса 15 чети.

Наряду железного: 3 пищали, к ним 106 ядер весом по 3 гривенки ядро, и тот наряд на волоковых станках к стрельбе наготове; зелья ручного 5 пуд, пушечного 5 пуд, свинцу 15 пуд, вестовой колокол весом 12 пуд 30 гривенок, 2 знамя киндячных ветхих.

На татарских перелазех крепостей: на 330 саженях надолбы в 2 кобылины. На карауле в приказной избе и в проезжих воротех по 4 человека, а по вестям по 10 человек, в сутки переменяясь; на татарских на дву перелазех на берегу реки Дону на одном перелазе по 4 человека, а по вестям по 8 человек, на другом перелазе по 4 человека, а по вестям по 10 человек, переменяясь в неделю”.[77]

В том же источнике приведены описания ряда других острожков, очень близкие к вышеприведенному. Нет сомнения, что укрепленная часть Сердобинской слободы строилась по тому же шаблону и имела такое же вооружение.

Особенностью острогов, по сравнению с крепостями, если не брать во внимание размеры укреплений, численность гарнизона и административный статус, было то, что в их стенах мало людей несло службу. Например, в Урывском, судя по вооружению, насчитывалось всего несколько пушкарей да 4 воротника. Зато на перелазах татарских держали одновременно 8 дозорщиков да 18 вестовых, да столько же их сменщиков, итого 52 человека. Петровские челобитчики (вполне возможно, это сердобинцы или иткаринцы), жалуясь царю на притеснения помещиков,[78] также утверждали, что от 30 до 50 станичников с весны до осени находятся постоянно в степи (см следующую главу). Но о службе переведенцев речь пойдет дальше...

 

Глава VII. Первая межа

 

Наиболее подробным документом с описанием сердобинской местности являются указ царя Петра в Пензу стольнику и воеводе Степану Ивановичу Путятину и доезжая грамота атемарского дворянина Кондратия Афанасьевича Булгака и подьячего Якова Баженова об отводе земель новым переведенцам, в котором впервые упоминается земля Отъезжей слободы города Петровска под 7207 (1699) годом.[79] Поскольку документ велик по объему, процитируем лишь страницы, непосредственно касающиеся Малой Сердобы.

“От великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержца на Пензу стольнику нашему и воеводе князю Степану Ивановичу Путятину.

В приказе Казанского дворца[80] в доезде и в описи Кондратья Булгака, каковы подал в прошлом 1702 году, написано:

В прошлом 207 году, по нашему великого государя указу и по наказу думного нашего дворянина и воеводы Степана Богдановича Ловчикова с товарыщи, велено ехать ему, Кондратью, да подьячему Якову Баженову на реку Медведицу в новопостроенный город Петровский, осмотреть угожих крепких мест с пензенскую сторону, где б можно построить слободы, и чтоб те места, где быть слободам, описал и чертеж учинил. И в каких местех и урочищах описал, и [чтоб] тот чертеж доездом города Петровского  и отъезжих слобод земле починил”.

Комментарий. В 7207 году от Сотворения мира, по указу царя и наказу С.Б. Ловчикова, служившего в это время воеводой в г. Азове,[81] дворянин Кондратий Афанасьевич Булгак и подьячий Яков Баженов ездили в окрестности Петровска в поисках мест для поселения будущих слобод. Перед ними стояла также задача описать местность, а чертеж представить в Петровск. Важно заметить контроль за устройством слобод возлагался на азовского воеводу.

Далее содержится описание пути, по которому следовало ехать к урочищам, отведенным под заселение слобожан. Сразу оговоримся: немногое из намеченного воплощено в жизнь.

“Урочище от саратовской и пензенской большой дороги, от усть вражка, а через поместную землю Александра Внукова, вверх речкою Нянгою до другой вершины речки Нянги и от усть направо другою вершиною до издолу, а тем издолом налево вверх до черного лесу. А от вершины издолу подле черного лесу до издолу сердобинской вершины, а от вершины подле черного лесу до вершины большого врага. Вниз врагом до ключа (ключ не дошед речки Сердобы высокой); и от ключа тем врагом на низ до речки Сердобы, до усть того врага 12 верст 900 сажен. От сего урочища выше по реке Сердобе, у устья большого текучего ключа у реки Сердобы пристойно быть слободе, место угоже и крепко”.

Комментарий. Путь к месту постройки первой слободы Булгак и Баженов начали от пензенско-саратовской большой дороги, перейдя через земли помещика Внукова, находившиеся в районе нынешнего с. Ключи (старое название – Борисоглебское, Внуково тож). Они прошли вверх по Няньге к месту слияния двух Няньг, ее старославкинского и новославкинского рукавов, и “от усть” (места слияния), повернув в районе Каменного оврага направо, двинулись по издолу между высотами 246 м и 253 м на верховье оврага Балабан, где в конце 1970-х имелся небольшой пруд в 3,5 км к востоку от Дружаевки. Прямо на Малую Сердобу от Няньги тогда было невозможно попасть из-за большого леса, остаток которого сохранился поныне между Сердобой и Старым Славкино. Поэтому, обходя его, Булгак и Баженов повернули вправо в сторону Новодемкино. Дойдя до верховья Балабанова оврага, путешественники обогнули, наконец, Славкинский лес. На плане земельных угодий Малой Сердобы и Старого Славкина 1850 г. к северу и востоку от последнего здесь помечены островки лесов Березник-баш, Пензенский и Глиняный лес, когда-то примыкавших  к нынешнему массиву.

Огибая его, путешественники повернули “налево вверх до черного лесу”, двигаясь террасой (“издолом”) р. Сердобы к Чугунному (Каменному) оврагу (“до вершины большого врага”), в устье которого ныне стоит с. Дружаевка и где был край черного (лиственного) Славкинского леса. Попав на “вершину большого врага” (Чугуновка), Булгак с товарищами нашли в нем какой-то “высокий ключ”, бивший с верху оврага наподобие сердобинской Лунки. Выше устья Дружаевского оврага с ручьем (“выше по реке Сердобе”) у с. Новодемкино предполагалось построить слободу. Но предложение Булгака проигнорировали. От места слияния двух вершин Няньги до места намеченной слободы, если следовать путем Булгака и Баженова, было 12 верст 900 сажен, по современным замерам – 14 км.

Это место в документе стало камнем преткновения для нескольких поколений краеведов. Не имея на руках крупномасштабных карт, засекреченных по дурости властей, я и другие краеведы ошибочно определяли местонахождение Малой Сердобы по “высокому ключу”, якобы Лунке. На самом деле речь ведется о совершенно ином урочище, а “высокий ключ”, судя по всему, был на территории района не один. Место для первой из слобод Булгак определил с “пензенской стороны грацких людей за землею [земля пензенских служилых людей городовой службы кончалась в верховьях р. Ардым. – М.П.], по правую сторону реки Медведицы, от города Петровска в 12 верстах”.

Комментарий. На самом деле от Новодемкино до Петровска не 12, а 42 версты. Здесь либо описка, либо ошибка публикаторов. Начертание цифр “1” и “4” в начале 18 века было очень похожее, и 42 могли принять за 12. Вообще не стоит придерживаться представления, будто все из написанного Булгаком сущая правда. Как первопроходец он имел право на ошибку.

“От усть того ключа [от с.Новодемкино] на низ по обе стороны речки Сердобы до усть врага, который написан с высоким ключом [до Дружаевки], на низ реки Сердобы до усть врага – а тот враг вышел из правой стороны реки Сердобы из черного из дубровного лесу, – и с вершины того врага направо полем на вершину полевого врага, а с вершины до реки Сердобы; и от усть вершины вверх рекою Сердобою правою стороною до вершины речки Сердобы. И с вершины речки Сердобы вверх суходолом до черного лесу до межи грацкой земли. Направо по меже, подле черного лесу, до вершины вышеписанного с высоким ключом врага, вниз врагом до ключа и тем врагом от ключа на низ до реки Сердобы до усть того врага вкруг по правой стороне окружная межа Отъезжей слободы земле, а в той округе 18 верст, а в округе 20 круглых верст. В том числе на пашни земли и на сенные покосы 5416 десятин и 2 третника, а четвертьми имеется 10832 четверти с третником, а лесу и по горе заросли, водяного поймища в той округе 7 верст, и той земли на пашню и сенных покосов, на хоромное и на всякое строение дворовое и на дрова лесу на сто на пятдесят служб на многие года довольно будет”.

Комментарий. Здесь очерчиваются границы земельной межи, которые планировалось отказать станичникам несостоявшейся слободы. Грани следующие: от Новодемкино до Дружаевки, от Дружаевки до устья оврага Тресвянка, от устья Тресвянки до ее вершины (где также рос лес), с вершины Тресвянки полем до правой вершины р. Сердобы, от правой вершины до устья вершинки, от устья до первой (главной) вершины Сердобы (выше Новоназимкина), с этой вершины направо в сторону кондольского Широкополья, где проходила межа пензенских служилых людей (“грацкая земля”). Пройдя сколько-то по меже, повернуть направо у черного леса, далее от черного леса (от вершины Балабанова оврага?) до Дружаевского оврага с высоким ключом. От этих граней до устья оврага Липовочки, левого притока Сердобы (на некоторых картах Каменка), за которым “вкруг по правой стороне” лежит земля Отъезжей слободы (Сердобинской). Земля ей была отмежевана еще до Булгака, поэтому он ее даже не касался. Путешественники обмеряли по окружности землю, отведенную несостоявшейся “Новодемкинской” слободе. “Круг” по диаметру составил у них 18 верст (500-саженных), что равно нынешнему расстоянию от Липовочки через Новодемкино до Широкополья. А по меже получилось 20 круглых верст. Круглая верста в конце 17 в. применялась исключительно как мера площади и считалась вдвое длиннее 500-саженной: длина круглой версты – 1000 саженей (2,160 км), 20 круглых верст – 43 км по периметру.

Продолжаем описание пути вниз по р. Сердобе к следующим угожим и крепким местам, где пристойно быть слободам.

“И от усть врага [Дружаевского] и от слободской [Сердобинской слободы] земли [ее северной грани, от речки Липовочки] на низ рекою левою стороною до усть вышеписанного врага, которой вышел из черного из дубровного лесу из-за реки Сердобы [речка Тресвянка], и с вершины того врага и от усть на низ рекою Сердобою по обе стороны и до речки Малой Сердобы [р. Саполги], а от усть речки Малой Сердобы до усть речки Каменки [Песчанки – левого притока Сердобы], а от усть речки Каменки до усть речки Пишлейки [Абадим – левый приток Сердобы], а от усть речки Пишлейки до усть речки Бакуру 12 верст 40 сажен по реке Сердобе у той грацкой земле [земли]”.

Комментарий. По правому берегу Сердобы земли станичникам отводились от речки Тресвянки узкой полосой, равной длине этой речки, до Шингала, по левому – от Липовочки (Каменки) до устья Абадима (Пишлейки) и далее до Бакур. Сравните тщательное описание предыдущей Дружаевской дачи и очень беглое – сердобинской. Либо она не интересовала Булгака, поскольку была отмежевана ранее, либо прибывшие весной 1700 года переведенцы по какой-то причине забраковали описанное им “новодемкинское” место и основали постоянный населенный пункт на месте Отъезжей слободы в районе драгунской Лунки. Булгак даже не знает здесь названий речек: Саполгу именует Малой Сердобой. Между прочим, Шапорка (Саполга) встречается в отказных книгах с 1690-х годов. Песчанку он зовет Каменкой, а Абадим (тоже древнее название) – Пишлейкой. Зато дальше, где, перемахнув Сердобинскую, Булгак намечал места  построек новых слобод, он в гидронимии почти не допускает ошибок. Так в сопровождении знатоков местности два чиновника дошли почти до Сердобска, потом проследовали на Иткару, вершину Медведицы, р. Вершаут (левый приток Узы в Лопатинском районе), вершину Чардыма (район с. Даниловки) и закончили межу у поместной земли Александра Внукова на Няньге, откуда вышли в первый раз.

“И по той вышеписанной всей округе 160 верст, а в округе 1600 круглых верст и в том числе по смете на пашню земли и на сенные покосы 1000 [круглых?] верст, а десятинами 416.666 десятин и 2 третника, а четвертьми имеется восемь сот тритцать тысяч тритцать три четверти с половиной и с получетвериком и с третником, окромя земель вышеписанных отъезжих слобод,[82] а лесу и поеди (поймы?), и заросли водяные поймища в той вышеписанной округе 600 верст”.

Комментарий. 1000 круглых верст на пашни и покосы, в переводе на десятины, составляет, округленно, 410 тыс. десятин (450 тыс. га) да плюс 600 круглых верст (260 тыс. га) леса и неудобных земель, это в общей сложности 6600 кв. км, или площадь шести Малосердобинских районов. На ней предполагалось поселить пять слобод. Каждой правительство собиралось нарезать земли площадью, почти равной территории Малосердобинского района, составляющей ныне 1109 кв. км. На самом деле, на местах, определенных Булгаком, построена лишь Иткара (Аткарск). Зато слободы появились там, где он не планировал: Старые Бурасы, Козловка, Старый Вершаут, Даниловка и, возможно, Малая Сердоба.

Вот еще интересный документ об отводе земель. В 7205 г., по указу царя и по грамоте из приказа Казанского дворца, на р. Казмале и р. Шингале получил пашни 60 четвертей в поле, а в дву по тому ж (90 десятин), и сенных покосов на 1000 копен (100 дес.) подьячий Андрей Агафонников. Воспользовался ли он угодьями, неведомо, но весь 18 и часть 19 веков земля вокруг нынешней Николаевки именовалась Агафонниковской дачей. К 1790 г. на них поместились Николаевка и Хрущи помещиков Желтухина и Хрущева. Для нас примечателен сам факт отвода дачи помещику в 1697 году[83] в этом неудобном месте, где нет реки, стало быть, негде поить скот. Так как более удобная земля планировалась станичникам Отъезжей слободы или уже была отмежевана им.

Несмотря на слабую заселенность, земельный вопрос волновал солдат, боявшихся, как бы помещики не стали их теснить. Об этом говорит челобитная от 24 августа 1702 года сержанта Федота Тихонова и рядовых (перевод адаптирован к современным нормам грамматики): “В прошлых годах, по твоему, великий государь, указу переведены мы из разных городов и слобод в город Петровский с женами и детьми на вечное житье, и служим тебе, великому государю, службу ближнюю и дальнюю, и в степь для проведывания воровских воинских людей ездим почасту, и на отъезжих караулах на проходных местах воровских воинских людей человек по 30 и по 50 с весны и до осени стоим. И в прошлом 207 году, по твоему, великого государя, указу, проезжая с Камышинки, боярин князь Борис Алексеевич Голицын, будучи в Петровске, приказал полковнику Андрею Андрееву сыну Вестову отвести нам земли на пашню и на сенные покосы с лесом и с рыбными ловлями и со всеми угодьями на четыре стороны, кроме выпуску, по 20 верст, да на выпуск на четыре стороны по 2 версты. И он, полковник Андрей Вест, по твоему, великий государь, указу и по приказу боярина князя Бориса Алексеевича Голицына, нам на выпуск по 2 версты и на пашню земли и на сенные покосы по 20 верст отмерил, а окружные межи и грани и никаких признаков не учинил, почему нам, солдатам, и детям нашим, впредь для владения нет [гарантий]”. А тем временем, жаловались солдаты, в 16 верстах от Петровска селятся помещики и притесняют служилых людей. Челобитчики просили отмежевать им в округе землю так, как это сделано в Саратове, поставить межевые признаки и дать жалованную грамоту.[84]  В Саратове же, который солдаты ставили как образец справедливого решения вопроса, история межевания по-своему примечательна. В июне 1695 г., когда царь Петр с войсками направлялся вниз по Волге на Царицын, а оттуда в Азов, он сошел на берег в Саратове, ему в ноги бросилась туча челобитчиков на окрестных помещиков, что неправду чинят. Тогда Петр, взойдя на Соколову гору, повел рукой по горизонту и сказал: все, что видят его царские очи, должно принадлежать Саратову. В 1701-м воспоследовал указ, закреплявший за городом 300 тыс. десятин вокруг.[85] Межевания на все четыре стороны добились и петровские челобитчики, за ними сердобинцы. С севера на юг межа простиралась от Липовки до Асметовки, с востока на запад – от Саполги до Шингала.

Достопримечателен и такой факт. В июле 7204 (1696) года на речках Шингал и Казангал (Казмала, Камзолка, верховья которой в селе Марьевке) отказано 100 четвертей пашни в поле, а в дву по тому ж, и на 5 тысяч копен сенных покосов (150 дес. пашни и 500 десятин сенокосов) дворянину Ивану Ананьевичу Бекетову.[86] Помещику невыгодно иметь землю в опасных местах. Он должен быть уверен, что пахарей не переловят в плен крымские татары. Значит, район нынешней Марьевки летом 1696 года казался Бекетову не опасным для хозяйственного освоения. Почему же? Потому что строился Петровск, на высотах бдили за степью караульные, а по дорогам за десятки верст вокруг будущего города курсировали казачьи дозоры.

Конечно, пашни и прочих угодий пока еще хватало. Просто челобитчики заглядывали в будущее, желая, чтобы дети и внуки-правнуки не ругали их, но гордились предками. Обыкновенно русская колонизация Дикого поля происходила по такому сценарию. Селились служилые люди. Отбиваясь от степняков, отваживали их от набегов. Глядь, на завоеванной земле уже теснят казаков помещики. Служилых людей царскими указами загоняли глубже в Дикое поле, и все повторялось сначала. Кровь и страдания наши казаки принимали как бы ради благополучия дворянства.

Подведем итог. Во исполнение царского указа от 5/15 ноября 1697 года той же зимой или весной на реке Сердобе построена отъезжая слобода. Для несения дальних степных караулов сюда приезжали на сезон из Петровска казаки, пензенские переведенцы. Весной 1700 года на Сердобу прибыло постоянное население вместо прежнего сменного, и слобода приобрела приметы селения приграничного типа с острогом и посадом. К служилому сословию вскоре добавились черносошные крестьяне, видимо, до этого набранные для строительства петровской крепости. Система землепользования в начале 18 века была, безусловно, захватной – в пределах полей, отмежеванных, вероятно, еще до Кондратия Булгака: каждый брал столько десятин, сколько мог обработать.

 

Глава VIII. Служба ратная

 

Выезжали басурманы во дикую степь,

Во дикую степь, степь саратовску,

Становилися, собаки, при раздольице,

При таком большом раздольи, при широкими.

      (Старинная песня)

 

Ой вы слушайте, ребята, моего слова,

Моего слова атаманского.

Поедете гулять чрез большую степь,

Чрез большую степь Азовскую,

Не стреножимши, добрых коней не пускайте в степь,

Не поставимши караула, не ложитесь спать,

Без денного часового чтобы не было!

      (Старинная песня)

 

Постройка Петровска и слобод обезопасило население окрестных уездов от угона в плен. Но внешне наша местность выглядела пустынной, населенные пункты попадались редко. Осенью 1707 года через нее, следуя из Саратова в Москву, проезжал француз Корнелий де Бруин.

В Петровске (Petroskie) “градоначальник приказал разместить нас по удобным жилищам, – писал де Бруин. – Город этот отчасти обнесен деревянною стеною, и все дома в нем также по обычаю страны деревянные. В нем много и деревянных церквей, такие же ворота вдали от города.[87] Улицы довольно широки и вымощены щебнем, крепко убитом и потому чрезвычайно твердом. Мы переменили в этом городе повозки и лошадей и выехали из него в 3 часа после обеда по твердой щебневой дороге. Мимо города течет небольшая речка,[88] которую мы и переехали час спустя по длинному деревянному мосту и затем провели ночь под открытым небом, сделавши переезд не более 10 верст. Мы сделали себе ограду из наших повозок и разложили большой огонь, пообогревшись у которого пустились далее в 2 часа ночи, в чрезвычайно сильный мороз, через три или четыре болота, но затем дорога пошла хорошая до самого села Кондоля (Kondee), состоящего из двух рассеянных частей, застроенных деревянными домами. Мы оставались здесь только до 3-х часов и затем проехали далее два селения, между прочими селение Пановку (Apaneka),[89] у которого течет речка Каменка (Kaminka), в 8 верстах от Пензы. В этом последнем селении [Колюпановке. – М.П.] мы нашли отлично теплые избы, в которые вход без спросу. 10 числа, около двух часов до рассвета, тронулись мы далее и прибыли в 10 часов в Пензу (Pinse)”.[90]

Вот какие места должны были защищать сердобинские служилые люди. Разумеется, ни о какой сплошной линии обороны не могло идти речи. Задача состояла в том, чтобы выявить на дальних подступах приближение вооруженных отрядов, определить численность (опытные следопыты умели это делать взглянув на сакму, след в траве), собрать со всех слобод и из Петровской крепости необходимое число служилых людей и уничтожить отряд. В степи огромное значение для победы имело, кто первым обнаружит неприятеля и правильно определит направление его движения. Где-нибудь на реке, в овраге, в рощице устраивалась засада, и противник расстреливался без предупреждения. Станичная служба требовала исключительного мужества. В степи спрятаться негде, бой идет стенка на стенку, или ты убьешь, или тебя. Применение такой тактики требовало постоянного держания в степи ближних и дальних караулов.

Сердобинцы составляли одну или две роты (сотни) города Петровска. Как и прочие слободы, они должны были препятствовать намерениям противника прорваться в центральные районы государства, защищать местное население. На них же возлагалась обязанность пресекать деятельность разных мятежников, “воров” – “государственных преступников”.

По аналогии с “клятвой” драгун Преображенского полка[91], можно представить, какой она была у сердобинских солдат до того, как в 1715-м появилась новая присяга:

“1710 году октября 15-го, по указу великого государя нас, такой-то роты солдат, ручали в том, что нам великому государю службу служить верно и над казной его, великого государя, дурна и хитрости никакой не учинять, лошадей и ружья и строевого платья не продавать и не терять, и с службы не бегать, вином и табаком не торговать, зернью и в карты не играть, и с воровскими людьми не знаться, и пьяным не напиваться”. Знавшие грамоту расписывались, за других ручались поп, кто-нибудь из грамотных. Черносошные крестьяне, записываясь в пахотные солдаты, подавали челобитные. За них кто-нибудь из солдат должен был поручиться.

Хотя малосердобинцы по-старинке именовали себя станичниками, официально они стали пахотными солдатами. Когда именно, на основании какого установления это произошло, неизвестно. Скорее всего, после Булавинского казачьего восстания 1707–1709 годов, подавленного с редкой даже для того времени жестокостью, выдающей всю ненависть царя к казакам. Перечисление казаков и стрельцов в солдаты лежит в русле стратегии Петра, строившего оборону государства на основе полков нового строя. Вместо осадных голов вводились командиры рот из мелких дворян, им подчинялись сотники и пятидесятники. Голова (командир роты) состоял под командой петровского коменданта.[92] В острожной приказной избе сидел за бумагами делопроизводитель – подьячий.

Получив устное донесение от дозорных о появлении неприятеля, подьячий строчил грамотку воеводе или коменданту в Петровск, голова подписывал, в седла вскакивали вестовые и, спрятав бумагу в шапку, мчались к воеводе или коменданту. Глухое упоминание о каких-то иных командирах служилых людей, помимо воевод, содержится в сочинении бывшего шведского офицера Страленберга, жившего в Пензе в 1709 году. Жители города состоят, писал он, “из таких солдат, которых называют служилыми людьми, и имеют своего собственного командира помимо воеводы”.[93] Вероятно, речь шла о коменданте крепости. Более высокий чин имел воевода, назначавшийся царским указом. Ранним утром в сердобинском остроге к приказной избе сходились свободные от службы станичники, слушали новости, наряжались на службу, производились замены: кто-то заболел, у кого-то конь захромал... Закончив разговоры, шли по дворам – кто седлать коней,  кто по домашним делам. Одни отправлялись на сутки на ближние посты, другие на неделю и дольше. С собою брали сухари, толокно (толченую немолотую муку), квас, солонину, овощи с огорода, печеные яйца, и не только куриные (мальчишки разоряли в окрестностях сотни журавлиных, гусиных и лебединых гнезд), овес коням. Вооружение станичника составляли мушкет, пара пистолетов, копье, сабля. Как зеницу ока берегли ручное зелье (порох) – в любой дождь и снег он должен оставаться сухим, отчего и поговорка пошла. А это непросто – непромокаемой одежды люди не успели придумать. Наличествовало такое архаичное оружие, как лук со стрелами: в дождь невозможно зарядить мушкет сухим порохом. О луках упоминается в предании, записанном в начале 19 века саратовским историком Леопольдовым.

Некий петровский старик  рассказывал ему: “Бывало, поедем в поле на работу. Вдруг сторожевые на башнях выставляют знак на длинных шестах или бьют в набат, извещая, что едут кубанцы. Мы с поля опрометью домой, запираем ворота крепости, засыпаем их землей, стреляем с башен из пушек, ружей и луков. Враги не отваживались на штурм: поездят вокруг крепости и удалятся. Так часто мы отсиживались в крепости от этого поганого народа”. Комментируя воспоминание старика, известный историк Поволжья А.А. Гераклитов отмечал, что вряд ли рассказчик сам помнил о боевой службе, “но все же в рассказе чувствуется правда действительного переживания”, очевидно, он воспроизводился со слов дедов.[94]

Когда после Великой Отечественной войны солдаты возвращались домой, самым трудным, по их признанию, было смотреть в глаза вдовам, набегавшимся с ближних и дальних улиц. Они тянули руки и как одна спрашивали сквозь вой: “Сергей, где ты моего Ванечку (Мишеньку, Петеньку и т.д.) оставил?” А солдат не знал, что сказать. А вот предки-станичники на вопрос, “где оставил?”, отвечали просто: “Сзади”. Вот какой запомнилась В.И. Далю встреча родственниками вернувшихся с войны казаков в 1830 году. Наверное, В 1700 году так же встречали сердобинских.

“Стоит старуха в синем кумачном сарафане, повязанная черным китайчатым платком, держит в руках узелок и бутылочку, кланяется низехонько, спрашивает:

– Подгорнов, родные мои, где, Маркиан?

– Сзади, матушка, сзади?

Идет вторая сотня, спрашивает старуха:

– Где же Маркиан Елисеевич Подгорнов, спаси вас Христос и помилуй, где Подгорнов?

– Сзади, – говорят.

Идет третья сотня – тот же привет, тот же ответ. Идет и последняя сотня, прошел и последний взвод последней сотни, а все казаки говорят ей, кивнув головою назад:

– Сзади, матушка, сзади.

Когда прошел и обоз и все отвечали только “сзади”, то Харитина догадалась и поняла, в чем дело, – ударилась обземь и завопила страшным голосом”.[95]

Малая Сердоба охраняла три направления: западное – дорогу на Сердобинскую слободу сторожей корабельных лесов (ныне Сердобск), проходившую по правому берегу Сердобы, через Панкратовку до Бакур; южное направление – дорогу на Аткарск; юго-восточное – дорогу до Петровска. Попытаемся определить места ближних караулов, считая отправной точкой острог на Драгунских горах, где с башни наблюдал за ближайшими караулами остроглазый и дисциплинированный воин.

Определить местонахождение двух ближайших к Сердобе постов-маяков помогает топонимика. Это выдающийся в степь мыс Волчьего караула, что в 5 км к юго-западу от Драгунских гор (все расстояния берем по прямой). Ближним караулом считался и Мар-Бугор в поле в 7,8 км на юго-запад от Драгунки (высота 189 м), хотя из-за прежней заболоченности к Мар-Бугру не всегда возможно проехать. Следующий находился на горе Кораблик (за пос. Шашкино), имя которого идет от искаженного татарского караулык – “караульный”. От Волчьего караула до Кораблика 6,8 км, от Мар-Бугра – 7 км. С Кораблика хорошо виден Бакурский Мар (высота 209 м), находящийся от него в 5,2 км на охраняемой караулом развилке сердобской и аткарской дорог. От Бакурского Мара до Драгунки 20 км.

Ближние караулы в сторону Петровска располагались: первый – в 9 км от Драгунки у южного угла Сидорова леса к югу от с. Саполги. При плохой видимости станичники устраивали промежуточный маяк на горе у Богомольного родника, в 4 км от Драгунки. В 6,6 км на юго-восток от Сидорова леса, между селами Камышинка и Топлое, лежит высота 269 м. На ней, полагаю, был второй пост. Далее в 6 км к Петровску – третий на высоте 262 м. Еще один возможный пункт наблюдения станичников – Липовский караул, бывший край леса на старославкинской стороне, примерно место пересечения старых полевых дорог Старое Славкино – Липовка и Малая Сердоба – Дружаевка, где пролегала Чембарская дорога. Наблюдатели стояли на высоте 240 м, а промежуточный пост находился на высоте 251 м, что в 1 км к северу от полевого стана Кузнецовской бригады. Здесь рос лес, “стойка” оборудовалась на площадке высокого дерева.

Сколько требовалось людей на караулы, чтобы иметь “на каждую службу по три человека”, как констатируется в доезжей грамоте Кондратия Булгака? Ближних у нас получилось десять: Волчий караул (или Мар-Бугор), Кораблик, Бакурский Мар, курган на берегу Бакурки, Кручи, Сидоров лес, высоты 269, 262, 251 и 240 м. По три человека на маяк, и получается, что на ближних караулах осадный голова держал постоянно 30 человек. Плюс столько же сменщиков. Итого одно-двухдневные караулы поглощали порядка 60 человек. На службу в остроге (воротники, пушкари, рассыльщики) привлекалось около 6–10 человек в смену. Дальние посты (на “татарских перелазах”) Урывского острога отвлекали в смену 4 постоянных станичника и 8–10 вестовых каждый.[96] Причем число вестовых по Урывскому острогу и другим вдвое выше численности тех, кто “на стойке”.

По доезжей грамоте Кондратия Булгака, ездившего на р. Сердобу искать “угожие и крепкие места” для строительства новых слобод, “Новодемкинскую” слободу рассчитывали на 150 служб, в устье  Бакурки – на 200, в устье Елани – на 160, в устье Казамлы (Камзолы) – на 300 и в устье Иткары (Аткарск) – также на 300 служб.[97] Сердобинская слобода сооружена первой, значит, имела особо важное значение для Петровска. Поэтому станичников в ней должно быть никак не меньше, чем в Аткарске. Первая ревизия населения также свидетельствует – Сердобинская слобода была самой многолюдной. Итак, 300... Из них 60 на ближних караулах, 10 – в остроге, человек 30 (берем произвольно) – в рассылке (сопровождали проезжих чиновников, почту, государевы грузы, ездили с письмами и донесениями по заданию станичного головы и т.д.), ну, а остальные двести, выходит, служили на дальних “татарских перелазах”. Половина – сменщики, значит, разовый дальний караул поглощал приблизительно сотню казаков. По аналогии с Урывским вариантом, примем как факт, что на каждом недельном посту четыре казака стояли “на стойке” и восемь – по вестям. Простой подсчет показывает: сердобинцы несли службу на восьми дальних караулах. Теоретически они не могли находиться дальше Аткарска,  Сердобска и Петровска.

Кое-какое представление о существовании станичников в великом и жестоком Диком поле дает челобитная сержанта Тихонова, поданная в 1702 году и процитированная в одной из предыдущих глав, где говорится: служат они великому государю “солдатскую службу ближнюю и дальнюю, и в степь для проведывания воровских воинских людей ездят почасту, и на отъезжих караулах на проходных (местах) воровских воинских людей человек по 30 и 50 с весны до осени стоят”. Заметим, петровские солдаты отряжали на дальние караулы лишь 30–50 человек. Очевидно, отъезжие слободы в основном обходились своими силами.

Мелкие стычки со степняками и “ворами” считались делом обыденным. Вместе с петровскими солдатами в них наверняка участвовали и сердобинцы. Вот о чем доносил Петру об одном из боев казанский генерал-губернатор Апраксин:

“В нынешнем 1709-м году из верхних казацких городков с Медведицы и с реки Терсы воры злодейственным своим вымыслом на Саратовской степи близ города Петровского стояли станом и разбои и грабежи всяким проезжим людям чинили и хотели воровство свое умножить. И о том воровском их сборе уведав я, что они такое воровство чинят, велел на тех воров итти с твоими государевыми ратными людьми ис Петровского дворянину, которому город приказан, Александру Жмакину, чтоб их воровское собрание разбить и искоренить. И в нынешнем же в 1709-м году марта 21 день писал ко мне в Казань ис Петровска Александр Жмакин, что он с петровскими служилыми людьми на тех воров ходил и на степи, где они своим воровским собранием стояли, разбил всех их, воров, со многим боем, с пушечною стрельбою и умножить тем ворам злодейства своего не дали, и из них трех человек со многими заговорными воровскими письмами взяли живых. И те воры, бився с теми петровскими служилыми людьми, трех человек солдат убили до смерти ис пищалей... И ныне в тех местах никакого воровства нет”.[98]

Судя по всему, “воров” было много, раз Жмакин, награжденный за этот бой пятьюдесятью рублями, ходил на них с пушками. Как явствует из показаний пленных, мятежники собирались ехать “для разорения сел и деревень в Русь”. С малыми силами они бы не отважились на такое предприятие. Чтобы их разбить, требовалось собрать большое войско. И наверняка в поход ходили не только городовые солдаты Петровска, но и слободские сотни под командой своих осадных голов и пятидесятников.

“Ворами” в данном эпизоде именовались остатки булавинского войска. В 1707–1708 годах на Дону и его притоках Хопре и Медведице кипело-перекатывалось восстание, вызванное недальновидной политикой Петра. По своему обыкновению, он через колено постарался переломить казачью вольницу, велев выдать беглых крестьян, презрев обычай – с Дону выдачи нет. Казаки не подчинились. Петр прислал отряд под руководством князя Долгорукова для поиска беглых и наказания виновных в неподчинении. Произошел бунт: казаки зарубили князя и несколько его людей. По преданию, голову князю снес Игнатий Федорович Некрасов, родоначальник казаков-некрасовцев, потомки которых по возвращении из-за границы и сейчас живут на Кубани. Государь рассвирепел, направив в область Донского войска карательную экспедицию во главе с князем В.В. Долгоруковым, братом убитого. В ходе кровавой резни каратели уничтожили, как писал сам Долгоруков, 28,5 тысячи казаков![99] А всего, по подсчетам историка Подъяпольской, их погибло 40 тысяч. Это было второе после подавления восстания Разина расказачивание Дона. Столько не убивали на Руси крымские татары за всю историю своих походов. В 1709 году по приказу Петра уничтожена Запорожская Сечь. После этого кубанские племена ходили на Русь два десятка лет безнаказанно – некому остановить. Горцы захватывали столько пленных, сколько могли увести, продавая их на анапских рынках. Так что у нынешних похищений чеченцами людей далекие корни.

В мае-сентябре 1711 года воевода Петр Матвеевич Апраксин ходил на Кубань против закубанских татар и ногайцев. Больших успехов не добился, но станицы некрасовцев разорил. На обратном пути в Азов Апраксин встретил возвращавшихся с набега на Саратовский и Пензенский уезды татар, вступил в бой и освободил 2 тысячи русских пленных.[100] Возможно, среди них попадались и сердобинцы. А.А. Гераклитов читал документ на землю пахотных солдат Сердобинской слободы. Из него видно, писал историк, что в том 1711 году “вся слобода была выжжена кубанцами, причем сгорела и церковь, а жители были убиты или уведены в плен”.[101] Это первое сожжение Сердобы.

Таким же губительным по последствиям оказался набег кубанцев в конце июля-начале августа 1717 года.[102] 30 июля казанский губернатор П.С. Салтыков получил известие от царицынского коменданта капитана Беклемишева, что кубанцы выступили в поход, собираясь идти “вверх до Симбирска”. Губернатор немедленно распорядился о сборе ополчения до 8 августа в Пензе под командованием князя Мещерского. Но не доучел сил противника. Кубанцы шли ускоренным маршем, выдвинув вперед самые боеспособные авангарды. Они блокировали крепости, не штурмуя, и за счет этого уже в первых числах августа окружили Петровск и Пензу. 2 августа их отряды носились по Узинскому стану, хватая мордву, татар и русских и колоннами отправляя на пункты сбора пленных, один из которых находился в районе Рамзая Мокшанского района. К 3 августа Пенза, где должны были собираться правительственные войска, попала в плотное кольцо окружения. Мощного отпора организовать не удалось, 6 августа кубанцы разоряли уже предместья Саранска. Вся южная половина Пензенского края была обращена в пепел.

Автор современного исследования о Петре I Н.И. Павленко[103] даже не упоминает о кубанском погроме. Другой историк, Н.Н. Молчанов, не уступающий Павленко по части восхваления первого императора России, лишь констатировал урон, понесенный Россией в столкновениях с Крымом и Кубанью. От  нечаянной той констатации становится жутко; может быть, случайно оброненная историком фраза поможет по-иному взглянуть на цену, положенному Россией за окно в Европу. Пока Петр рубил сие окно, “ущерб от разорения русских городов и деревень в общей сумме превышал то, что потерпела Россия от сравнительно короткого шведского нашествия. Число уведенных в рабство русских за два десятка лет Северной войны, пишет Молчанов, – в несколько раз превзошло потери в войне против шведов... Бесчинствовали кочевники, угрожавшие району Терека. Их конные отряды переходили через Яик, продвигаясь до Астрахани, Саратова, Пензы”.[104]

По сей день наиболее полным свидетельством о кубанском погроме 1717 года остается краткое упоминание о нем одного из первых русских историков:

“В августе месяце вторжение в границы Российские татар крымских и кубанских. Сии вечно бывшие враги наши, в показанном месяце, под предводительством Бухты-Гирея Дели-Салтана и братьев его.., когда приметили, что россияне... отвели войска свои от границ их, в великом множестве татар, азовских бешлеев и других народов, а также имея при себе изменника донского казака Некрасова с казаками, сверх всякого чаяния впали в пределы Российские и разорили предместья городов Царицына, Пензы, Симбирска, Саратова, Инзарска, Петровска и Ломова с их уездами, между Тамбова, Воронежа и во многих пригородках, также по рекам Хопру и Медведицы и окольным местам произвели страшное опустошение; городки Кашпир (под Сызранью. – М.П.), Рамзаевский и иные, приступом взяв, разорили; во всех оных местах, также в части Казанской губернии, в городах донских казаков, в Харьковском и Изюмском уездах все селения и хлеб предали огню, все имение и скот пограбили; и по исчислении побили разного звания людей 712, в полон взяли 12107 человек.., лошадей и скота разного отогнано 163720, и убыток, кроме людей, оценен в 622657 рублей”.[105]

Цифры занижены. По архивным данным, только в Пензенском, Петровском и Саранском уездах кубанцы убили и взяли в плен 17977 человек[106] (хотя и здесь цифра неполная), а ведь кубанцы разграбили также Царицынский, Саратовский, Харьковский, Симбирский, Тамбовский уезды... Ближе к истине Н.Н. Молчанов, отмечавший, что кубанцами в 1717 году убито и угнано в рабство около 30 тысяч русских людей.

О действиях сердобинских станичников в военных условиях 1711 и 1717 годов документальных свидетельств нет. Гипотетически можно представить себе следующую картину. Со степной возвышенности дозорный заметил движение конницы. Он зажег густо чадящий факел и, размахивая им, передал условный сигнал следующему маяку: идет неприятель в нашем направлении. На промежуточном маяке зажгли свой факел, передав  информацию дальше. Убедившись, что их поняли, первые дозорные помчались домой. Приняв по “степному телеграфу” сообщение, сердобинцы ударили в набат. Сбежался народ. Осадный  голова отрядил всадников для устного доклада в Петровск, приказал служилым собираться в Петровск, а семьи отправить в Спрятину рощу. Ныне ее название забыто, но оно начертано на карте 1850 года за Аршиновым оврагом, в четырех верстах от села, справа от нынешней колышлейской дороги. В эти дни сердобинцы потеряли убитыми 8, пленными – 206 человек, последние – в основном члены солдатских семей.

Из Казани в Сенат полетело донесение: “в приход неприятельских людей кубанского Бактыгирея-салтана с войски и каракалпаков” в Петровском, Пензенском и Саранском уездах побрано в полон и побито 18 тысяч человек, сожжены села и деревни. “Сего же 717 году октября в 15 день, – говорится в документе, – писал ис Петровска маэор Гаврило Воейков, что в приходе оных неприятельских людей, кубанцов, в Петровском уезде разорены и выжжены салдацкие Иткаринская да Сердобинская слободы. Из них взято в полон людей: из Аткаринской – мужеска полу семьдесят пять, женска – девяносто семь, побитых четыре человека; из Сердобинской слободы мужеска полу – священник да салдат семьдесят пять, женска полу – сто тритцать; да петровских салдат в партиях побито восемь, в полон взято мужеска полу девятнатцать, женска – восемь. Всего петровских и вышеписанных слобод взято в полон и побито четыреста двадцать пять человек”.[107]

В документ вкралась ошибка. Пересчет показывает: по Петровску, Иткаринской и Сердобинской слободам потеряно убитыми и пленными не 425, а 417. То есть в описательной части рапорта по недосмотру пропущены убитые 8 человек по какому-то населенному пункту, скорее всего, по Сердобе, где таковых якобы не было. Между тем, во всех военных поселениях, судя по той ведомости, погибшими числились от нескольких человек до 163-х (Рамзайский острог). Находившаяся на острие кубанского нашествия Сердобинская слобода вряд ли могла стать счастливым исключением. Недостающие до 425 человек восемь убитых следует отнести на ее долю.

Пострадало и Старое Славкино, также почему-то не учтенное в ведомости, что говорит о неполноте отраженных в ней потерь. В 1798-м мордва деревни Славкиной писала царю, что “в 1717 году в приходе кубанских татар та их деревня Славка была разорена и выжжена, и по разорении деды их... и дяди, сошед, жительство имели в Петровском уезде в мордовских деревнях Захаркине и в прочих, с которые деревни и в подушный оклад вписаны, а прочие деревни Славкиной (жители)... кубанскими татарами взяты были в полон... Мордвов из полону несколько человек возвратились”.[108]

В целях укрепления юго-восточных рубежей именным указом Петра от 15 ноября 1717 г. велено “два полка драгунские отправить с Украйны в Казанскую губернию в прибавку к прежним двум полкам к тем, о которых в Сенате определено; и быть им тамо для бережения от приходов татарских; а над ними иметь команду и идти с тем корпусом бригадиру Кропотову; и стоять ему меж Саратова и Пензы; а чтоб оные полки шли в путь немедленно, и для того дать им сани на два человека, а для посылок и разъездов дать тому Кропотову донских казаков 500 человек, да и самому войсковому атаману со всеми казаками об оном с ним, Кропотовым, сноситься и к воинскому промыслу быть в готовности во всякой”.[109] По-видимому, один из полков встал в Малой Сердобе, дав название улице Драгунке. В 1718–1720 годах между Волгой и Доном возведена Царицынская черта с валом и острогами. После этого содержать пограничную стражу под Петровском стало бессмысленно.

Кое-кто из плененных кубанцами сумел вернуться. Ревизские сказки 1747 года зафиксировали возвращение из плена пахотных солдат Матвея Овчинникова, Андрея Молоткова, Ивана Стрельникова, Семена Гомозова, Василия Федорова и Елистрата Колосова. Из семидесяти шести человек, не считая женщин.

 

Глава IX. “Кои положены в подушной оклад”

 

Воинские забавы царя, распространившись к концу его царствования на половину Европы, требовали много денег. Их можно взять только с трудящихся с помощью налогов. С 1649 года в России действовала подворная система налогообложения, установленная Соборным уложением. Но люди научились обманывать государство, строя в одном дворе две, три, а то и четыре избы, в которых жили родственники. Тогда, кроме подворного, Петр указал брать целевые налоги: на строительство кораблей, галер, Воронежской верфи, Таганрогской бухты, рытье каналов в Петербурге и т.д.; доходило до 20, 30 и до 40 видов налогов в год. У производителя продукции не было заинтересованности в высокой производительности. Все это донельзя раздражало народ, вело к бунтам, ослаблению государственности. Наконец, царь задумал изменить саму систему, введя подушный налог – с души мужского пола. Чтобы узнать, сколько податных единиц живет в России, произвели их перепись указом от 22 января 1719 года. Еще через три года, когда перепись, проводившаяся под руководством офицеров, заканчивалась, вышел указ о разложении подушного сбора. Фактически новую подать стали взимать с 1724 года.

В Малой Сердобе, спустя четверть века после основания, оказалось 72 черносошных крестьянина, 293 пахотных солдата, причем в “служилом” возрасте с 15 до 60 лет – 155 и 23 отставных армейских солдата вместе с членами их семей. Всего – 388. Приблизительная численность населения, включая женщин, составляла 700 человек.

Переписная книга начинается с имен черносошных крестьян, основателей базарной части села.[110]

 

ПРИМЕЧАНИЕ: слово «полу»в графе «Лета» означает минус полгода до указанного возраста: если «полу 1» - значит, полгода; «полу 2» - полтора года и т.д.

 

В Архангелской слободе Сердоба тож мужеска полу кои положены в подушной оклад

 

Черносошных крестьян

Лета

Ефрем Григорьев сын Краснощеков

у него племянник Дей Иванов

80

20

Остафей Васильев сын Плакидин

да пасынок Кондратей Петров

20

20

Аким Архипов сын Журленков

55

у него братья родные Илья

45

Ананий

25

У Ильи сын Прокофей

У Ананьи дети Никита

Тимофей

2

4

3

Иван Иванов сын Стрелников

у него сын Иван 

да племянник родной Кондратей Никифоров сын Стрелников

у Кондратья сын Прокофей

50

3

30

5

Конон Иванов сын Бочкарев

у него сын Селиверст

да брат родной Мартын

у Мартына сын Гарасим

45

полу 1

30

полу 1

Семен Никитин сын Бритвин

у него сын Федор

у Федора дети Иван

Григорей

85

35

6

полу 2

Тимофей Иванов сын Дорогин

у него шурин Федор Филимонов сын Соплин

50

12

Аким Никитин сын Рюмин

у него шурин Григорей Иванов сын Баженов

40

30

Василей Максимов сын Варламов

у него сын Иона

80

15

Михайла Киреев сын Куракин

у него брат двоюродной Тит Лаврентьев

80

20

Иван Михайлов сын Атюревской

70

Василей Григорьев сын Петлин

у него племянник Игнатей Петров сын Петлин

да свойственник Данила Афанасьев

70

20

18

Андрей Семенов сын Кожевников

у него сын Ефим

70

1

Афанасей Степанов сын Влазнев

у него сын Архип

75

1

Василей Яковлев сын Гутков

у него дети Федор

Агафон

да брат родной Алексей 

у него дети Афанасей

Спиридон полу

55

9

2

50

2

полу 1

Степан Тарасов сын Ланшаков

у него сын Дементей

у Дементья сын Иван

да брат двоюродной Андрей Назаров сын Лоншаков

у него дети Андрей 

Иван

у Андрея сын Федор [111]

85

60

4

65

17

10

10

Спиридон Васильев сын Чесноков 

у него сын Алексей 

45

5

Тимофей Иванов сын Ерофеев 

30

Федор Никонов сын Жирнов 

у него ж дети Тимофей 

Перфилей 

30

5

2

Степан Иванов сын Серебряков 

у него зять Василей Федоров сын Грачев 

у Федора [у Василия?] дети Сидор 

Никифор 

65

50

10

5

Аким Алексеев сын Суботин 

у него дети Михайла 

Кузма 

Артемей 

да брат родной Иван 

50

10

3

1

20

Григорей Сидоров сын Крюков 

у него сын Степан

64

15

Клементей Федоров сын Грачев 

у него приимыш Антип Тимофеев сын

Плотников 

30

30

Иван Тихонов сын Сучков 

30

Итого семдесят две души

 
   

Пашенных салдат

Лета

Антип Петров

У него сын Антон

55

7

Леонтей Михайлов сын Корольков

у него сын Савелей

35

2

Василей Иванов

8

Ананья Степанов сын Морозов

40

Петр Алексеев сын Мартынов

у него дети Иван

Андрей

у Ивана сын Иван же

у Андрея сын Василей

60

35

25

3

2

Трофим Федоров сын Чернов

у него сын Лукьян

40

3

Борис Якимов сын Рыбаков

у него сын Кирей

35

4

Никифор Иванов сын Володин

17

Артемей Иванов сын Милованов

у него пасынок Яков Логинов сын Неустроев

у Якова сын Кузма

у него ж Якова пасынок Кирей

75

60

5

8

Антон Тихонов сын Куркин

у него сын Иван

да племянник Китай Прокофьев сын Трусов

у него сын Анисим

45

полу 2

20

полу 1

Борис Степанов сын Аристов

у него дети Иван

Яков

Спиридон

36

6

3

2

Семен Петров сын Иноземцов

у него сын Яков

да брат родной Лукьян

50

5

20

Федор Семенов сын Поляков

у него дети Карп

Марка

Василей

у него ж свойственник Иван Трофимов

50

7

2

1

100 слеп

Гарасим Иванов сын Кочетков

у него сын Абрам

60

10

Марка Семенов сын Страхов

4

Максим  [фамилия не указана]

1

Нестер Тимофеев сын Чернышев

48

Евсей Климов сын Кривоношкин

у него сын Елистрат

да брат родной Максим

у Максима сын Иван

40

9

20

1

Яков Иванов сын Аршинов

у него сын Лазар

да брат родной Леонтей

да отец Иван Афанасьев сын Аршинов

45

8

30

90 слеп

Григорей Тарасов сын Ягодник

65

Осип Иванов сын Чернецов

у него отец Иван Васильев

у Осипа дети Давыд

Родион

у него братья родные Андрей

Абрам

Степан

20

60

6

3

20

7

5

Прокофей Кузмин сын Конков

у него пасынок Федор Яковлев сын Козонков

65

18

Григорей Никифоров сын Шешков

45

Степан Федоров сын Чернов

у него сын Данила

70

20

Василей Яковлев сын Равчевской

у него дети Никифор

Иван

Ефрем

да зять Давыд Федоров сын Козин

у него сын Андрей

55

10

5

1

30

2

Алексей Степанов сын Клепиков

20

Иван Трофимов сын Овчинников

у него дети Никита

Афанасей

75

10

4

Яков Тимофеев сын Манышев

у него дети Василей

Василей же

да племянник Федот Васильев сын Юдигов

59

3

1

25

Василей Иванов сын Корякин

у него дети Осип

Яков

да шурин Федор Иванов сын Хотев

75

5

3

25

Федор Дмитреев сын Смирнов

у него сын Петр полу

да пасынок Анисим Михайлов сын Мизинов

60

1

16

Сидор Иванов сын Овчинников

30

Степан Яковлев сын Корякин

у него сын Василей

да племянник Данила Петров

55

20

12

Федор Иванов сын Корякин

15

Федор Терентьев сын Ломовцов

у него дети Наум

Сергей

у него [Сергея?] сын Евдоким

80

30

20

2

Лукьян Яковлев сын Боронин

у него сын Алексей

85

20

Антон Кирилов сын Слепов

у него дети Василей

Иван

Дмитрей

35

13

4

полу 2

Иван Борисов сын Жеребцов

у него сын Григорей

40

3

Василей Игнатьев сын Вахнин

80

Исай Петров сын Бармин

у него племянники Денис Никифоров сын Кузнецов

Кузма Иванов сын Филипов

35

14

25

Федот Яковлев сын Трусов

у него сын Федор

85

35

Василей Петров сын Дулеев

20

Михайла Васильев сын Пчелинцов

у него дети Иван

Андрей

да племянники Никита

Андрей Андреевы дети

80

10

полу 2

20

15

Никита Игнатьев сын Вахнин

у него сын Василей

85

20

Иван Яковлев сын Трусов

у него сын Иван

да племянники Степан

Симон Дмитреевы дети

38

1

20

13

Мосей Федоров сын Батманов

у него дети Матвей

Яков

Михайла

66

15

9

7

Василей Иванов сын Симаков

у него дети Степан

Максим

60

4

2

Григорей Иванов сын Загребин

у него племянник Матвей Алексеев сын Загребин

да племянник же Ефим Степанов сын Володимеров

45

полу 2

25

Степан Иванов сын Хрептищев

у него сын Федор

да брат родной Федор

у Федора сын Иван

да шурин Трофим Гаврилов сын Ремезов

27

полу 1

20

1

18

Трофим Тимофеев сын Шлыков

65

Михайла Васильев сын Ощеулов

у него сын Семион

да брат родной Емельан

33

полу 1

28

Яков Никитин сын Корсаков

45

Федор Карпов сын Муравлев

у него дети Василей

Степан

36

2

1

Михайла Иванов сын Тюнаков

у него сын Никита

55

полу 1

Антон Елфимов сын Зацепин

у него племянник Абрам Акимов

40

15

Ефрем Григорьев сын Спицын

у него дети Иван

Федор

у Ивана дети Тимофей

Илья

86

50

36

8

8

Никита Сергеев сын Елин

у него брат родной Федор

27

30

Андрей Меркулов сын Мамыкин

у него сын Петр

86

55

Афанасей Елисеев сын Плотников

у него дети Лаврентей

Тимофей

Дементей

Петр

да внучата Михайла

Иван

70

30

9

13

9

3

полу 1

Семен Макаров сын Колосов

у него сын Иван

у него ж за сиротством Филип Федоров сын Елин

25

1

7

Василей Ильин сын Стариков

у него дети Алексей

Федор

65

11

2

Авдей Филипов сын Аристов

у него дети Степан

Андрей

50

15

12

Мирон Арефьев сын Аверин

у него сын Кондратей

70

12

Филип Семенов сын Винокуров

у него зять Петр Дмитреев сын Ягодкин

у него дети Прохор

Григорей

Иван

42

75

8

4

2

Иван Федоров

12

Степан Яковлев сын Кулясов 20

20

Иван Федотов сын Бочкарев

у него дети Данила

Дементей

да брат родной Никифор

60

12

5

15

Иван Максимов сын Молотков

у него дети Осип

Симон

да брат родной Григорей

45

5

10

25

Федор Андреев сын Сырогнетов

у него дети Сергей

Сидор

30

10

5

Максим Гарасимов сын Шалаев

у него сын Кирила

60

20

Семен Иванов сын Морозов

25

Петр Семенов сын Страхов

40

Кирсан Федоров сын Неняхов

25

Василей Тихонов сын Косенков

у него сын Никифор

40

2

Иван Иванов сын Марменков

у него сын Евсей

100

20

Фирс Никифоров сын Овчинников

6

Яков Климов сын Ростов

70

Исай Иванов сын Красноперов 

20

Исай Иванов сын Смирнов

у него сын Никита

Анофрей Никитин сын Батманов

40

1

3

Ефим Иванов сын Тумашинцов

6

Василей Федотов сын Шайкин

у него сын Ермил

да племянник Василей Емельянов сын Шайкин

50

3

14

Аника Алексеев сын Хорошин

15

Поликарп Антонов сын Полянсков

17

Еремей Трофимов сын Шайкин

у него сын Яков

44

15

Гаврила Иванов сын Курочкин

25

Федот Евдокимов сын Хряпин

у него племянник Петр Епифанов сын Жуков

65

30

Фирс Родионов сын Пчелинцов

у него пасынок Кандратей Семенов

80

13

Леонтей Федотов сын Гребенщиков

у него сын Тимофей

да за сиротством Андрей

Антон Ивановы дети

50

6 недель

7

5

Никита Кузмин сын Безверхов

у него дети Василей

Евсевей

70

25

12

Филип Лаврентьев сын Бочкарев

у него сын Федор

67

4

Василей Михайлов сын Сафонов

40

Федот Иванов сын Мокроусов

у него дети Макар

Григорей

30

4

2

Лука Исаев сын Попов

Афонасей Зиновьев сын Горшешников

60

28

Филимон Федоров сын Засовкин

у него пасынок Архип Трофимов

да приимыш Григорей Анисимов сын Передов

60

28

12

Карп Селиванов сын Смирнов

у него сын Семен

35

4

Степан Семенов сын Блинков

у него дети Иван

Тимофей

55

20

3

Родион Петров сын Ушаков

у него дети Китай

Ипат

90

30

15

Леонтей Спиридонов сын Помякишин

у него сын Яким

да племянник Степан Терентьев

40

2

14

Евлампей Васильев сын Аверкиев

50

Дмитрей Федоров сын Пузиков

у него брат родной Назар

40

37

Леонтей Андреянов сын Пчелинцов

у него сын Петр

да брат родной Федор

да пасынок Иван Тимофеев

45

5

40

13

Борис Петров сын Полосухин

25

Петр Евсевьев сын Пчелинцов

у него сын Василей

да брат родной Венедикт

50

1

30

Иван Гаврилов сын Зайцов

у него сын Илья

Никита Китаев

у него брат родной Петр

40

6

20

30

Иван Ильин сын Шабердин

40

Назар Иванов

у него брат родной Иван

6

4

Иван Мартынов сын Долгой

у него сын Егор

60

17

Лукьян Лаврентьев сын Манышев

40

Кандратей Афонасьев сын Пономарев

30

Максим Степанов сын Глазов

у него сын Илья

50

10

Иван Прокофьев сын Курочкин

25

Борис Антонов сын Богомолов

у него брат родной Ларион

30

20

Сидор Кузмин сын Сесин (Сюсин?)

у него брат родной Осип

30

20

Мокей Никифоров сын Панин

у него сын Сидор

да брат родной Андрей

39

12

25

Савелей Леонтьев сын Хряпин

30

Семен Андреев сын Калмыков

у него брат родной Григорей

30

40

Гарасим Ильин сын Плешивов

у него племянник родной Григорей

у него ж зять Максим Федоров сын Хлопоткин

30

10

30

Евсевей Васильев сын Каблуков

у него сын Макар

70

25

Гарасим Романов сын Новокрещенов 36

36

Анофрей Иванов сын Кашинов

у него брат родной Тарас

12

8

Исай Семенов сын Понамарев

60

Итого пашенных салдат двести девяноста три, в том числе увечных две души.

У них же новорожденных после поданных сказок, кои в подушной оклад не положены:

у Антипа Петрова сын Василей

Итого одна душа.

полу 2

Отставных армейских салдат детей и свойственников:

Савелей Федоров сын Хрептищев

у него брат Никон

да брат же сведеной Панкрат Григорьев

17

1

10

Михайла Григорьев сын Софронов

у него сын Кирила

20

3 недели

Иван Ильин сын Казанцов

у него племянник Иван

30

8

Григорей Алексеев сын Стрелников

у него брат родной Матвей

5

2

Дементей Петров сын Колосухин[112] 

у него дети Борис

Степан

30

2

10 недель

Филип Никитин сын Мурашкин

9

Андрей Васильев сын Загребин

3

Перфилей Егоров сын Чесноков

7

Михайла Иванов сын Хазов

40

Федосей Перфильев сын Борзенков

у него дети Андрей

Федор

да брат родной Александр

40

3

6

20

Дмитрей Степанов сын Бочкарев

18

Семен Иванов сын Гусев 

15

Ермолай Никифоров

20

Итого дватцать три души

 

Всего в помянутой Сердобинской слободе вышеписанных чинов мужеска полу, кои положены в подушной оклад, триста восмьдесят восмь, в том числе увечных две, да новорожденных, которые в подушной оклад не положены, одна душа.

 

На скрепе подписи секретаря (неразборчиво) и двух подканцеляристов Ивана Дурова и Ивана Федорова.

 

Получив результаты по России, царское правительство разработало еще один указ, от 26 июня 1724 года, под названием “Плакат о зборе подушном и протчем”[113] – своего рода регламент сбора налогов и прикрепления населения, принадлежащего дворянам, к своим помещикам, а свободного – к общине. Плакат ограничивал право на передвижение. С этого момента крестьянин уже не имел права наняться на работу далее своего уезда, или на расстояние свыше 30 верст от дома и на срок не свыше трех лет. Для Сердобинской слободы, расположенной в десятках верст от ближайших городов, такой запрет означал самоизоляцию.

Черносошному крестьянину, изъявившему желание “кормиться” на стороне, выдавалось “кормежное письмо”, или “пашпорт” примерно следующего содержания, как в соседнем Завальном стане:

“1722 году сентября в 14 день Пензенского уезду Завального стану села Архангельского, Чанбар тож, отписной крестьянин, староста Макар Никитин отпустил того ж села крестьянина Ивана Семенова покормитца на год. И пожаловать бы того вышеписанного крестьянина в городе господам судьям и камисарам, в селах и деревнях – приказным людям, старостам и выборным: пропущать ево, не держать. А где он будет кормитца, держать бы ево без опасения, для того, что [он] не беглой, не вор и не разбойник, не салдат и не рекрут, отпущен от отца. В том ему сие кормежное письмо дано.

А кормежное сие письмо писал того ж села дьячок Парфен Гаврилов по моему старостину велению. К сему кормежному письму вышеозначенного села поп Андрей Степанов руку приложил [подпись]. К сему пашпорту вместо Ивана Семенова, что он подлинной пашпорт к себе взял, а вместо ево саранской посацкой человек Иван Муравлев расписался и руку приложил” [подпись].[114]

Вряд ли первоначальный служилый контингент слободы, прибывший в 1697 году, изменился ко времени переписи кардинально. Какая-то часть первожителей не отражена в списке, так как людей переписывали после августовского погрома 1717 года, когда многие жители сгинули навек. Часть душ, содержавшаяся незаконно, скрыта от переписчиков. В РГАДА при просмотре ревизских сказок первой переписи по отдаленным от Сердобы селам нередко попадаются покаянные документы таких лиц. Вот крестьянин Пелетьминской слободы Иван Кондратьев с отцом оправдываются в 1723 г. в том, что  бежали из Пелетьмы “тому лет с семь и, бегая, жили в Петровском уезде в государевой салдацкой Сердобинской слободе”.[115] В сказке пономаря с. Пыркино Пензенского уезда Аврама Афанасьева заявлено, что во время переписи он “по простоте своей” забыл записать сына Спиридона, живущего в Астраханской губернии Петровского уезда в Сердобе у его, Аврамовой, снохи.[116]

Были, конечно, и другие беглые, не зря в селе столько лет живет предание, будто бы люди здесь сердобольные – они принимали беглых и не выдавали. На самом деле, укрывали станичники иносторонних по хозяйственной надобности: земли много, а обрабатывать некому (мужики-то на службе). И казаки нанимали беглецов с условием, чтобы те жили в их дворах, ухаживали за нивой, ведя либо все поле, либо его часть от вспашки до жатвы исполу (получая вознаграждение за труд в виде половины выращенного урожая), или за треть, четверть, полтрети и т.д., с учетом доли участия в полевых работах. Отсюда известный в исторической литературе социальный статус половинщиков, третчиков и четвертчиков. Беглецы нанимались также ко всей слободской общине пасти овец на отгонных пастбищах, о чем вспоминали еще недавно старики. Как мне рассказывал Алексей Ермолаевич Бочкарев (родился около 1908 г.) с Верхней Саполги, одно из пастбищ находилось на месте Турзовки. Якобы ходил за отарой татарин Турза (вероятно, Уръза), живший там круглый год с помощником, татарином.

По “Экономическим примечаниям” к материалам Генерального межевания (документ будет опубликован в одной из следующих глав) выходит, что в 1795 году в Малой Сердобе насчитывалось 2156 душ мужского пола (д.м.п.), 581 двор, 13,6 тыс. десятин пашни, почти столько же сенокосов. На двор приходилось 3,7 мужчины, 23,4 дес. пашни, а на мужчину вместе с грудными детьми и стариками, – 6,3 дес. Сравнивая данные цифры с числом душ мужского пола (388) в 1722 году, можно предполагать, что в Сердобинской слободе через несколько лет после “кубанского погрома” имелось примерно 3,7–4 мужчины на двор, 97 (388 : 4) дворов, а также могло быть пашни (13,6 тыс. : 97) – 136 дес. на двор, или 35 дес. на 1 д.м.п. Понятно, такую площадь наличными силами обработать абсолютно невозможно. Наверняка земли запахивалось значительно меньше, примерно 6 дес. на д.м.п., а всего (388 х 6) 2300 десятин, поскольку более 6 дес. на душу, включая стариков и детей, вспахать, засеять и убрать невозможно физически. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что в селе в начале века существовала захватно-переложная система землепользования. Каждый пахал, где облюбовал место. Через несколько лет бросал его и переходил на новое. Окрестности села имели неряшливый вид из-за клочков заброшенной пашни, заросшей сорными травами.

“Кишела” ли Сердоба беглыми, документально не установлено. Но, полагаю, так оно и было в действительности. Об этом говорит сравнение с теми селениями, откуда пришли станичники на р. Сердобу в 1697 году. В переписных книгах 7205 года лиц, оставшихся после перевода служилых людей из Пензенского и Мокшанского уездов в Азов и на Медведицу,[117] содержатся красноречивые на этот счет доказательства. В 12-ти слободах в 550 дворах переведенцев остались половинщики, третчики и четвертчики, всего около полутора тысяч душ мужского пола. Если вспомнить, что переведенцев насчитывалось 3000 служилых людей, а 12 слобод – это примерно половина селений, откуда взяты переведенцы, то оказывается, что практически у всех служилых людей, особенно у редко бывавших дома казаков, трудились во дворе половинщики, третчики и четвертчики. Часть из них состояла в родстве с казаками, но все равно цифра впечатляет. Если бы Петру I пришла в голову идея коллективизации раньше Сталина, казаки были бы раскулачены поголовно.

Стоит сказать несколько слов о долгожителях, отраженных в списке. Пахотные солдаты Иван Аршинов и Родион Ушаков сказали про себя, что им по 90 лет, а Иван Марменков и Иван Трофимов имели возраст 100 лет. Самый древний старик показан в материалах переписи 1747 года[118] – Федор Терентьевич Ломовцев, ему 102 года. Для сравнения: в 1998-м, когда пишутся эти строки, в Малой Сердобе “стариков-вековиков” не осталось, самым старым был 98-летний Андрей Васильевич Шайкин.

Люди позапрошлого века отличались крепким здоровьем. Без медицинской помощи, несмотря на эпидемии, при скудном и нерегулярном питании они жили, пока не надоест. Менее чем на 400 мужиков приходилось   два   столетних   и   два   девяностолетних  старика.  В 1998-м в селе 2500 мужчин. Если бы население имело жизнестойкость на уровне начала 18 века, столетних было бы сегодня двенадцать да столько же девяностолетних. Теперь увеличьте полученное число вдвое (за счет не отраженных в материалах переписи бабушек), получается почти пятьдесят стариков в возрасте свыше 90 лет. Наши предки не курили, вином злоупотребляли всего несколько раз в году, не ели пищу, отравленную минеральными удобрениями и ядохимикатами, в детстве умирали слабейшие, сильные продолжали род, и жили вдвое дольше наших беспутных спивающихся современников.

Но возникают сомнения: не прибавляли ли себе возраст служилые люди ради того, чтобы поскорее выйти в отставку? Есть тут некоторая странность. К примеру, в Сердобской слободе Пензенского и Иткаринской Петровского уездов долгожителей намного меньше, чем в Малой Сердобе. Почему-то при третьей ревизии, в 1762 г., число долгожителей сильно сократилось и в Малой Сердобе. Из 90-летних показан один Леонтий Федотович Гребенщиков, один 85-летний, остальные моложе.[119] Словом, вопрос требует особого изучения.

О женской половине переписные книги умалчивают. В селе до недавних пор жило предание о воровстве невест в мордовском Старом Славкине, о чем мне рассказывали старики в семидесятые годы. На мой взгляд, предание имеет реальную основу, ведь в военной среде много ружей, мало девок. Где их возьмешь в чистом поле? Вот и ехали за двадцать верст на Няньгу, тайно выслеживали девиц, бросали поперек седла и скакали веселые домой. Там мордовок крестили, венчали, и они становились полноправными хозяйками. Иногда, рассказывал дед, станичники, сойдясь компанией, брали невест открыто, внаглую,  на глазах родных, а потом буйно праздновали похищение. Что могли сделать родители невесты против вооруженных людей? Впрочем, для древней мордвы кража невест – штука необидная, вроде свадебной забавы. Они и сами у себя крали девок. За похитителем наряжалась шуточная погоня. Если жених успевал пересечь порог собственного жилища, невесту отнимать не полагалось. Если плошал и позволял себя догнать, получал дюжину тумаков и лишался невесты – в другой раз будешь расторопнее. В следующем веке парень с девкой заранее договаривались о “похищении”, о чем извещались родные невесты. Поэтому погоня с шуточной потасовкой и угощением посреди дороги представляла собой веселую игру.

Межнациональные браки устраивали обе стороны. Мордвин с выгодой сбывал дочь за богатого жениха, ведь пахотные солдаты считались привилегированным сословием, почти что дворянами, а сердобинцы ценили мордовок за природную физическую силу – по тем временам это было большое достоинство невесты. Детей они рожали крепких, цепких за жизнь. Здоровая мать – великое благо. Род царей Романовых выродился потому, что отцы-матери у них были здоровьем скорбны. Последний наследник престола царевич Алексей, страдавший несвертываемостью крови, унаследованной от матери, был не жилец на белом свете, он мог погибнуть в любой момент от небольшого ушиба. Выродились к 1917 году и большинство знатных дворянских родов. Дивизиями, корпусами, армиями и фронтами у белых командовали неродовитые дворяне и даже потомки крепостных: Деникин, Краснов, Колчак, Корнилов, Каледин, Мамонтов... А где Трубецкие, Шаховские, Голицыны, Апраксины, Нарышкины, Куракины, Долгоруковы? Единственный столбовой дворянин командовал фронтом, да и тот у красных – Тухачевский. Его мать Мавра Петровна была могучей красавицей-крестьянкой. Она родила шестерых, один крепче другого. О маршале Тухачевском рассказывают, будто он мог подтянуться на перекладине, удерживая ногами коня. В это трудно поверить, но про слабака такого не сочинят.

Нынешние сердобинские женщины при осмотре невест уделяют похвальное внимание внешним формам: “На лицо гожа (т.е. пригожая), да худа больно”, видя в том немалый изъян. Современным землячкам, духовно вскормленным и вспоенным американо-фашистским телеэрзацем, пропагандирующим уродство как достойный образец, старушечья аттестация не нравится. Но я бы посоветовал юным особам относиться к критике терпимо, есть побольше каши и заваристее щи. Для продолжения рода требуются здоровые, сильные мамы.

Первая перепись отяготила пахотных солдат. Если, будучи станичниками, они не обкладывались налогами, отдавая долг государству службой в Диком поле, то с 1724 года бывшие станичники стали платить подати. Одна из них была общей для всех податных сословий России и именовалась подушной, ее размер составлял 70 коп., или семь гривен. Другая именовалась оброчной – пахотные солдаты как бы оброчили государственную землю и за это вносили плату, размер которой до 12 октября 1760 года равнялся 40 коп., после чего повысился. Итого, значит, пахотные солдаты платили государству за право быть вольными 1 руб. 10 коп. с мужской души ежегодно. Это немного, но в дополнение регулярно и по многу раз в год взимались всякие экстренные сборы. С разрешения начальства допускалась замена: вместо денег брали овсом или хлебом. Собранные старостами и целовальниками деньги доставлялись группой уполномоченных в Петровск, там получали квитанцию. Из Петровска деньги везли под охраной в Симбирск, который до 1780 г. являлся центром Симбирской провинции, в которую входил Петровский уезд.

В демилитаризованной слободе сотники уже не водили в бой, они стали помогать полиции ловить крестьян, арестовывать их за разные прегрешения. Сотские избирались крестьянами. Пятидесятники и десятники стали “товарищами”, заместителями, помощниками сотских. Они же разрешали однообщественникам отлучки из села, отводили приезжим дома для ночлега. Попы стали доносчиками, нарушителями тайны исповеди. Разрушая доверие между односельчанами, новый порядок испоганивал души, вносил сумятицу и неверие. Если до 1700 года люди из центральных уездов стремились в Сердобу, то теперь бежали из нее дальше на юг, куда еще не успела дотянуться басурманская лапа царя.

В 1724 году во время переписи беглых по реке Карамыш на юге Саратовской области оказалось, что здешние слободы поселил беглый солдат Сердобинской слободы Воинов и подьячий Петров. Под его началом проживало около тысячи человек, называвших себя солдатами и казаками, среди них 600 конных. “Слобожане ввели у себя казачье устройство с выборными атаманами; для решения своих дел они сходились по праздникам к станичной избе “с ружьем и стреляют”, выражая одобрение или возмущение. Атаманы выдавали письменные паспорта и т.д.”.[120] По указу из Петербурга, слободу разорили, Воинова, подьячего и прочих “пущих заводчиков” заковали в  кандалы, отправив в новую столицу на Неве. Кое-кого сослали в Рогервик на вечную каторгу. Били кнутом, рвали ноздри.

В Исторической публичной библиотеке удалось найти очень интересный документ, касающийся как первых лет существования Сердобинской слободы, так и середины восемнадцатого века. Он опубликован в материалах Екатерининской комиссии (или Уложенной комиссии, как ее принято называть сегодня), созданной императрицей для сочинения проекта нового Уложения.[121]

 НАКАЗ ПЕТРОВСКОГО УЕЗДА СЕРДОБИНСКОЙ СЛОБОДЫ

ОТ ПАХОТНЫХ СОЛДАТ

1767 года июня дня, по силе Высочайшего Ея Императорского Величества манифеста, состоявшегося прошлого 766 году декабря 14 дня, в Комиссию о сочинении проекта нового Уложения Петровского уезду села Сердобинской слободы, от поверенного Гурья Максимова сына Жукова, пензенскому провинциальному депутату Егору Селиванову, о имеющихся наших нуждах и недостатках

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ             

1.

С начала поселения оного нашего села Сердобы пахотные солдаты для содержания городовых караулов от набегающих татар и протчих орд, без платежа подушных денег, еще до прежней генералской переписи [имеется в виду перепись 172224 гг.], в службу Ея Императорского Величества прадеды, деды и отцы наши производились. А мы, именованные, с той первой, 724 году, переписи положены в подушной семигривенный оклад, который в казну и платили бездоимочно по нынешнюю третью ревизию [1762 г.]. Для того что, как город Петровск построен слободами [очень ценное упоминание о том, что Петровск строили сами переведенцы!], то мы караулы и всякие подводы исправляли безотговорочно, и имелся тот город Петровск в охранении нашем до нынешней третьей ревизии.

А со оной третьей ревизии, уже в силу указов, платим против протчих таковых же пахотных солдат, как четырехгривенные, так и шестигривенные деньги. Итого в платеж происходит с души по одному рублю по семидесят копеек [40 + 60 + 70 коп. общероссийского подушного налога]. Отчего мы от такого великого платежа пришли в крайний недостаток.

2.

А с 724 году, по положению в подушный оклад, в силу указов, сбираемы были с нас, именованных, в ландмилицкую службу[122] немалое число почти ежегодно. А сверх того оные набираемые ланцы в прошлом 764 году названы рекрутами, и в том 764 году было два набора, а именно: первый – в феврале, со ста пятьдесят, второй – в августе месяцах, с сорока с семи душ с половиною; в 766 году – со ста одиннадцати душ с половиною ж [одного рекрута]. В кои наборы и взяты с нас, именованных, немалое число человек пахотных солдат, с указным на них провиантом, платьем и обувью и месячным жалованьем. И за тех отданных рекрут платим мы подушные деньги бездоимочно [не имея недоимок]. От которого платежа, за неисключением слепых, дряхлых и престарелых, пришли мы в крайнее разорение. В чем мы, именованные, противу прочих помещиковых и ясашных крестьян крайне отягощены.

 3.

А в прошлых годах прадедам, дедам и отцам нашим пожалована по грамоте блаженныя и вечной славы достойныя памяти Государя Императора Петра Великого, как под тою Сердобинскую слободу, так [и] на выгон и на пашню, земля с лесами и сенными покосами – по округу обще города Петровска с пахотными солдатами – немалое число десятин.

Точию [только, однако], по состоявшимся в прошлых же годах указам, от Петровской межевых дел канцелярии определена для размежевания под иностранцев той нашей жалованной земли, кои ныне немалое число десятин от нас и отмежевали.[123] От чего мы приходим в самую крайнюю скудость и к неплатежу [опечатка, читай: платежу] подушных денег не в состояние.

 Наказ вручили члену Уложенной комиссии пахотному солдату Егору Селиванову, жителю с. Рамзай, избранному от пахотных солдат и однодворцев Пензенского наместничества. Несмотря на то, что Петровский уезд входил в состав Симбирского наместничества, сердобинцы предпочли действовать через пензяка. Как-никак, общие предки топтали степь под Пензой, и сердобинцы сохраняли родственные и дружеские связи с пахотными солдатами соседней провинции. Безусловно, сочинители наказа прибеднялись, сравнивая не в свою пользу собственную жизнь с жизнью крепостных крестьян, но первые проблемы, по-видимому, уже появились. Судя по тональности, наказ родился из опасения пахотных солдат утратить земли, которые, по слухам, правительство намеревалось отмежевать колонистам.

 

 Глава X. Что кровью взято, кровью и взыщется

 

Эх ты Россея, матушка Россея,

Ты Россейская земля!

Эх по тебе ли, матушка Россея,

Много силушки прошло,

Много силы-силушки прошло,

Много крови пролито.

                  (Старинная песня)

 

“Петр считал себя слугой государства. Цель служения – достижение общего блага. Вся его жизнь и кипучая деятельность были подчинены этой цели”. Так характеризуются в современном вузовском учебнике преобразовательные действия царя. Высокую оценку либеральные историки дают и Екатерине II. Если им верить, 18 век в России начался правлением великого человека и закончился тем же. Но пусть не заблуждается крестьянский читатель. Петр и Екатерина не сделали для его предков ничего выдающегося. Государственная парадигма обоих реформаторов сводилась к повороту политики от традиционного уклада жизни в сторону западных ценностей сомнительного достоинства. Но это полбеды. Самое печальное – реформы раскололи общество, поставили стену между европеизированным дворянством и крестьянами, подложили под страну мину замедленного действия. Всякий раскол ослабляет общество изнутри, что обнаружилось со всей очевидностью после смерти Петра и проявляется в наши дни. Созданный Петром флот сгнил после смерти царя-реформатора. Его державные потомки весь восемнадцатый век свергали друг друга. Вместо решения внутренних проблем они увлеклись европейской политикой. Почти сто лет русская армия воевала за рубежом, что стоило огромных денег. Солдат наряжали в яркие одежды, как петухов, чтобы в окулярах подзорных труб массовое убийство выглядело зрелищно. Эти бы деньги да на образование священников, а там и всего народа, закупку продуктивных пород скота, усовершенствованных сельскохозяйственных орудий, устройство дорог и мостов...

Прорубив окно в Европу, Россия выкидывала через него за бесценок лес, зерно, поташ, мед, пушнину. Из Европы везли шляпки, панталоны, романы, духи, зеркала, шампанские вина и прочие вещи, ненужные нормальному, неиспорченному человеку. Дамское платье из Парижа стоило от нескольких десятков до сотен рублей. Но их требовалось безумно много! Императрица Елизавета Петровна оставила после смерти 15 тысяч платьев и два сундука шелковых чулок; перед этим во время пожара во дворце у нее сгорело четыре тысячи платьев. Но у императрицы десятки фрейлин, а по России жаждали украшений сто тысяч дворянок, имевших до сотни и более платьев. Вот и посчитайте, во что обходились мужику, единственному крупному в 18 веке налогоплательщику, барские шляпки. По ценам того времени, хорошая лошадь стоила 10 рублей, корова – 5, овца – 1 рубль, здоровый мужик мог заработать в год не более 20 рублей. Год работы ради одного платья императрицы!..

А тут еще войны... Вот хроника массового кровопускания с участием России в 18 веке: Северная война (1700–21), Каспийский поход (1722–23), Война с Османской империей (1735–39, 1768–74, 1787–91), Семилетняя война (1757–62), Русско-шведская война (1741–43, 1788–90), Русско-французская война (1798–1800). Большинство за пределами Отечества. Из ста лет 52 года воевали. Практической пользы от зарубежных побед русский мужик не видел. Война наносит экономический ущерб, но более всего портит людей. Как существо порочное человек легче воспринимает плохое. Поэтому говорят: одна паршивая овца все стадо портит, но никому в голову не приходит сказать: одна хорошая овца все стадо выправит, потому что так не бывает. Чем тяжелее жизнь, чем тоньше грань между жизнью и смертью, добром и злом, чем мучительнее физические и нравственные страдания, тем меньше доброго в человеке. Об этом писал Варлам Шаламов в “Колымских рассказах”. То же на войне. Тем более, что нередко биться приходилось неизвестно за что. Разве что за вышеупомянутые барские причиндалы да за то, чтоб в парижских салонах кто-нибудь из знати, закатив глаза, время от времени изрекал: “О, Питер велик, о, Катрин гениальна”.

Как вся сельская Россия, сердобинцы обитали в курных избах. Дело не в “темноте и забитости”. Просто курная печь требовала вдвое меньше топлива против белого отопления, а сучков не хватало, и к концу века крестьяне жгли в печах ржаную солому, связывая в жгуты. Но уже в некоторых домах появились деревянные полы и потолки. Вместо волоконных окон стали делать дымоводы, и дым стлался уже не в окно, прорубленное выше светового, а шел в печную трубу. От печи вдоль стены стали устраиваться полати. В курных избах ими не пользовались – от дыма задохнешься. В 18 веке изб с печами, топившимися по-белому, насчитывалось единицы. Даже в 1884 г. в Сердобе по-черному еще топилось 322 избы, или каждая четвертая.[124] Повторяю: связано это не с “дикостью и необразованностью”, а с нехваткой качественного топлива, несмотря на близость леса, рубить который запрещалось, ибо почти весь его уже свели.

О том, что сердобинцы жили благополучнее помещичьих крестьян и лучше, чем в среднем по России, свидетельствует бурный рост численности населения в восемнадцатом столетии: каждые двадцать лет в 1,5–2 раза, причем исключительно за счет естественного прироста. В 1722 году в Малой Сердобе проживало около 700 человек, в 1747-м стало около 1400, в 1762-м – 1578, в 1795-м – около 4 тысяч. Если бы такой же прирост сохранился сегодня, то через 40 лет в ней проживало бы вместо пяти тысяч – двадцать.

От десятилетия к десятилетию в селе становилось теснее, возникли неудобства, связанные с отдаленностью полей и пастбищ. Но все равно слобода воспринималась соседями как небольшая Страна Муравия. Относительный достаток, личная свобода, отсутствие старообрядцев[125] определило пассивное поведение пахотных солдат во время Крестьянской войны 177375 годов.

5 августа 1774 года Пугачев прибыл в Петровск. Горожане во главе со священниками устроили ему торжественный прием как “анпиратору” Петру III. Пугачев назначил воеводой молодого человека, дворянина (!), прапорщика Ивана Гавриловича Юматова. Дело скандальное, получившее широкую огласку: утверждают, будто Юматов стал прообразом Гринева в “Капитанской дочке” Пушкина.

Вот что говорится о “петровском эпизоде” в следственном деле Е.И. Пугачева, по материалам его допроса:[126]

 

“С того места [от Пензы] пошол в Петровск и, не доходя до города, послал Чюмакова [сподвижника] и несколько казаков в город с своим злодейским манифестом. А как после ево подошел к городу, то встретили ево поп с крестом, а жители – с хлебом и солью. По приходе в город нашол он только четыре человека вол[ж]ских казаков, також воеводу[127] и порутчика [И.Г. Юматова], ис коих воеводу за то, что жители жаловались ему, што он обижал, велел повесить, которой и повешен, а о порутчике сказали, што он человек доброй, то он и зделал ево воеводою. Порох – взят ли Чюмаковым – он не знает.[128] И пушки, хотя и были, но, по неимению в них нужды, не взяты [по показаниям И.Г. Юматова, Пугачев взял в Петровске 9 пушек]. Казны государевой не взято, что ее не было. [По др. сведениям, в казне был всего 41 рубль]. Вина толпе не давали, а велел запереть.[129] Казаки волские, четыре человека, пристали в ево толпу, дом разграбили воеводской, о котором сказали ему казаки, что ничево в нем и не было, а только взята одна лошадь. Салдаты в городе хотя и были, но немного, ис которых он ни одного к себе в толпу не взял.[130]

В бытность ево в городе привели к нему объезжие ево казаки четырех человек казаков, коих он спросил: что оне за люди? И оные сказали, что-де “мы – донские казаки, а присланы-де от камандира осмотреть, какие люди в крепость взошли”. Он им отвечал, что пришол государь, а потом спросил: “Велика ли ваша каманда?” И оные сказали: “Шездесят-де человек нас донских, маеор, есаул и сержант”.[131] И он, Емелька, трех казаков оставил у себя, а одного послал к ево камандиру, коему велел сказать так, как и казакам, чтоб оне, не дравшись, приклонились, а ежели дратца станут, то он их всех казнит, с чем тот казак и поехал. А коль скоро оной поехал, то он, Емелька, увидя означенную каманду, тот час с своею сволочью поскакал к оной. А как он приехал к ней блиско, то казаки тот час слезли с лошадей и наклонили знамя, сказав, что “мы тебе, государь, служить рады”. Помянутой же маэор, лишь только завидал ево, Емельку, идущаго с толпою, також есаул и сержант, поскакали во всю прыть от каманды прочь, за коими он, Емелька, послал погоню, ис коей сержанта, догнав, казаки убили до смерти, а маэор и есаул ускакали. Означенных же казаков принял по их охоте в свою толпу”.

 

Таково описание событий в Петровске и под городом со слов самого Пугачева. Остается добавить, что, когда “государь-анпиратор” находился в лагере под Петровском, в его армию по требованию воеводы Юматова в числе 339 пахотных солдат были мобилизованы Герасим Егорович Заварзин и Иона Яковлевич Поснов, один из с. Лох (ныне Петровского района), другой из Малой Сердобы. Который из двоих сердобинский, из дела понять нельзя. 6 августа оба участвовали в штурме Саратова. После взятия города Пугачев послал Заварзина в Петровск на разведку, и тут его схватили правительственные войска.[132] Что стало с Заварзиным и Посновым, материалы следствия умалчивают. Наверное, то же, что и с другими участниками восстания, – их вешали; тела качались на веревках до полного истления и тогда только падали на землю. Самое легкое наказание – 60 ударов палкой.[133] После поражения под Царицыным пленных пугачевцев колоннами вели пешком связанными на Саратов – Петровск – Пензу для суда над ними. Из сотен доходили единицы, остальные гибли от побоев.

В 1998 году я пытался установить численность погибших крестьян по материалам ревизии 1782 года, документы которой хранятся в Саратовском госархиве. Увы, сотрудники архива запросили совершенно дикую цену за просмотр каждого дела. Архив стал платным. Это отрезает дорогу к нему исследователям и открывает широкие возможности местной “мафии” для воровства и продажи документов.

В дни Пугачевщины в Малой Сердобе побывал один из карателей, гусар, полковник Иван Григорьевич Древиц. Отсюда он доносил графу П.И. Панину после поездки в район Сердобска: “По отправлении [от] меня к вашему сиятельству от 11-го и 12-го чисел сего месяца рапортов, я следовал верст блиско двухсот [т.е. проехал около двухсот верст] и прибыл сего числа в село Малую Сердобу, разстоянием от Петровска в двадцати верстах. В марше моем везде по деревням и селам мужиков збирал для слушания вашего сиятельства объявления и приведения их к присяге.

Те, кои в жилищах находятся, дома, ис крестьян, показывают жалостной вид обо всем происшедшем и обещаются быть верными подданными по-прежнему. Однако ж ни одного села и деревни нет, ис которой бы от двадцати до двух и трех сот душ не пошли з злодеями и поныне еще не возвратились.

Из дворянства нигде ни одного человека не нашел; а при вспрашивании моем их мужиков объявлено было мне, что оные все перевешаны и переколоты; а были ль тому причиною их мужики, о том справляться не у кого, ибо сами мужики не признаются.

В некоторых селах сыскиваются недоросли, дворянские дети, кои у мужиков для содержания розданы; и я в тех местах, где сих мне случалось находить, приказал, чтоб об них воеводским канцеляриям донесли.

Зборищ разбойников при сем моем следовании нигде не найдено, и известиев об них не мог получить. Затем, я нброчно команду послал в город Петровск для получения иногда могущего быть уведомления, которая команда завтра меня догонит.

Я отсюда марш продолжать буду чрез Славкино, Даниловку, Козловку, Лапатино, Камишкеры до Нарышкина [ныне г. Кузнецк. – М.П.], оттуда вашему сиятельству о дальнейшем моем движении донести честь иметь буду.

Присланные от вашего сиятельства ко мне печатные объявления уже розданы в принадлежащих местах; для того прошу вашего сиятельства присылкою оных ко мне не оставить, ибо я примечаю, что оные служат к большой пользе черни. Полковник Древиц. Сентября 17 дня 1774 году. Село Малая Сердоба”.[134]

 

Из содержания видно, что Малая Сердоба не внушала опасения полковнику. Лишь немногие из нее участвовали в боях на стороне “царя-батюшки”. В с. Мокром Петровского уезда из вольных крестьян никто не пристал к Пугачеву, но к нему перешли “все крепостные из соседних деревень”.[135] Пугачевцы побывали в Старом Славкине, где повесили священника Стефана Иванова, его жену и сына дьякона. Саратовский краевед Н.Ф. Хованский, сообщая об этом, не сомневался в том, что жестокость пугачевцев вызывалась материальными соображениями и социальной враждой. Но эти важные для других случаев обстоятельства отпадают на фоне трагедии в Старом Славкине. Священник поплатился, конечно, за активное искоренение языческих обрядов. Ведь мордву здесь крестили лишь в 1747 году, за четверть века до Пугачевщины, и в Славкино языческие пережитки оставались нетленными. Начальство же требовало от отца Стефана разрушения языческих капищ, препятствовать проведению молян и вообще ставить всякие преграды проявлениям древней обрядности. Кого-то для острастки сажали в тюрьму, кого-то пороли (а у языческой мордвы порки вообще не было в обычае). Конечно, славкинской эрзе это не нравилось, что и стоило священнику головы. В целом священники уезда уверовали в то, что Пугачев был царем Петром III. Не случайно в Петровске его встречал поп с крестом.

Памятью о Пугачевщине долгое время оставалась каменная церковь в ермолаевских Ключах, освященная 28 января 1776 года в память святых Бориса и Глеба. А.С. Пушкин в “Истории Пугачева” упоминает нескольких Ермолаевых, убитых повстанцами: в пределах Пензенского уезда погибли Прасковья с сыном и Федосья с дочерью Авдотьей, в Саратове – Михайла Ермолаев с женой. Имена святых Бориса и Глеба были востребованы как аналог мученической смерти родных: подобно древнерусским ростовским князьям, они бежали и прятались от убийц, но были обнаружены и не пощажены. В Пензенском же уезде повешен приказчик подпоручика Николая Зыбина. Полагаю, он служил в имении, в состав которого входило с.Николаевка, второе название – Зыбино. Около Чернавки повешена барыня Олёна. По моим подсчетам, на территории Пензенской области пугачевцы истребили до 500 человек, в том числе дворян – около 400, включая женщин и детей. Но вот любопытно: не зафиксировано ни одного изнасилования. Что говорит о высокой, как это ни странно звучит, нравственности повстанцев. Убийство имело для них “практический” смысл. “Вот перебьем господ вместе с наследниками, выведем их под корень, и станем свободными”, – по-видимому, рассуждали мужики. Если же оставить дитя, оно вырастет и станет барином, поэтому на виселицу его.

От Пугачевщины остались глухие отзвуки в одном из сердобинских преданий.

На каторге подружились старик-пугачевец и молодой каторжник. Вот старый засобирался помирать. Позвав молодого, попросил выполнить последнюю волю. Тот обещал. “Был я, – рассказал старик, – злодеем, много невинной крови пролил. И спрятал золотой клад под горой у родника. Вырой да построй церковь, да каждый год службу заказывай батюшке, чтобы он просил Бога простить меня. Себе же денег возьми, сколько в горсти унесешь, а больше не бери, не будет от них счастья”. Схоронив старика, молодой, не дождавшись конца срока, бежал с каторги. Пришел на то место, где спрятаны деньги – у родника, что под горой Кораблик, – выкопал бочонок, а вытащить не может – сильно тяжел. Позвал пастуха, пасшего неподалеку стадо, пообещав дать ему много денег за помощь. Вдвоем достали бочонок, оттерли от земли, и прочитал каторжанин страшную надпись на крышке: “Кровью взято, кровью и взыщется”. Сбили крышку, пастух сунулся лицом в бочку, дивясь богатству, а каторжанин думает: “Как бы он не рассказал кому про клад, тогда мне опять на каторгу идти”. Убил пастуха лопатой, а кровь с денег смыл. Про завет старика и думать забыл. Выстроил дом, работников завел, стал торговать. Вот как-то вечером сын говорит:

– Тятька, я вечером видел в нашем саду мужиков в красных рубахах. Я боюсь. Давайте нынче не ночевать дома, уйдем к соседям.

Отец смеется:

– Кто к нам залезет, у нас вон какие запоры!

Сын ушел, а отец с матерью остались. Утром приходит сын – двери настежь, мать с отцом убитые. Крикнул людей в погоню, мужики поехали верхами по Бакурской дороге, почти догнали разбойников.  А те давай выбрасывать на дорогу деньги из бочонка, что взяли в дому. Мужики соскочили с коней, побросали ружья, да деньги подбирать. Толкались-толкались – подрались. Ну, а убийц след простыл. Мужики поехали домой, у каждого в кармане деньги и каждый при этом думает, что у соседа больше. Друг на друга и не глядят, злые-презлые. Тут навстречу нездешний старичок, спрашивает: “Много ли добра везете?” Ему грубо так отвечают: “Иди-ка ты своей дорогой, старый черт!” Проехали сколько-то, а потом думают: “Откуда он про добро-то знает?” Вкруте повернули лошадей, а старик как сквозь землю ушел, хотя только что на видке был.

Приехали. Только с тех пор не стало между ними ладу. Что ни сход, то ругань, брань, клочья из бород летят. Нет-нет, да вспомнят старичка на бакурской дороге: “Много ли добра везете?”.

Легенда, носящая явно нравоучительный характер, вряд ли сердобинского происхождения. Близкую к ней рассказывала жившая в девичестве в Бакурах тетя Лиза Соловчиха (не помню фамилии) из Попятовки. Бакуры – село монастырское, к нравственному просветительству более способное, нежели Сердоба. Не там ли в среде духовенства родилась легенда, перекочевав затем в соседнее село? Ее мог сложить на основе действительного события только религиозно образованный человек. Что касается пугачевских кладов, о них рассказывают чуть ли не в каждом поволжском селе. В середине прошлого века в Шемышейке некий старик показывал письмо, полученное из сибирской каторги от односельца. Якобы по пути из Пензы в Саратов пугачевцы зарыли три клада: два медных, один золотой.

Известия о разбойниках в окрестностях Сердобы попадаются за много десятилетий до Пугачевщины. Например, такое: “В Петровском и Пензенском уездах разбойники шайками от 60 до 150 человек разбивали и жгли дома, резали людей”, сообщает о 1730-х годах, современный автор, основываясь на неизвестном нам источнике.[136]

 

“Многие разбои и воровства от злодеев происходили и ныне происходят, – информировали пензенские дворяне Петербург о действиях беглых крестьян, собирающихся в шайки разбойников. – ...Кого из помещиков в домах своих застанут, мучат злодейски, путают [связывают], жгут огнем, режут и на части разрубают и прочими бесчеловечными мучениями... умерщвляют; а наконец домы их... выжигают, что почти ежегодно в здешней провинции происходит. То же чинится и от собственных помещиковых крестьян.., отчего помещики... страхи претерпевают, и многие, а особливо в ночное время, в домах своих не бывают, а укрывают себя в неизвестных никому местах”. Это написано за шесть-семь лет до Пугачевщины![137]

 

В 1764–65 годах по Хопру гуляла большая разбойничья ватага, имевшая кой-где “укрепленные пункты”. Раззадорившиеся разбойники доходили до Саратова и Керенска, “грозя перебить всех помещиков”.[138] Эти робин гуды самодержавной России, без сомнения, наведывались и в Петровский уезд.

Посещая в 1895–1898 годах Малую Сердобу, саратовский ученый, собиратель народных песен М.Е. Соколов опубликовал часть полевых записей в “Трудах Саратовской ученой архивной комиссии”. Одна из них посвящена разбойничьей теме – значит, песня продолжала волновать воображение крестьян.

Сабиралась красная дивчонка да за разбойника ана замуж...

Как са вечиру вор-разбойник, он галовушку варвар часал,

Да к палой ночи да вор-разбойник, он канёчика, он вор сядлал,

На дарожку варвар выезжал, ах-да! извощиков да он разарял.

Он атбил-ли он вор-разбойник, он варвар двянадцать каней,

На тринадцатаим на канёчики да сам разбойничик да он сидит;

Он падъехал, да он вор-разбойник ка широкаму к сваму двару,

Стукнул-брякнул да он вор-разбойник капьём вострым,

                                                                                 да он в варата.

“Ты, жана ли мая хазяюшка, да встричай маладца,

Да ты, да ты встричай-ка, жана хазяюшка, миня:

Я падарачик тебе привёс;

Ты бири-ка, жана-хазяюшка, да ни развёртавай яво при мне”.

Ни утирпела жана, развярнула, ах-да!

                                                  Ни устаяла ана на нагах, ах-да!..

Ни устаяла ана вить, упала, любителям яво назвала.

“Да ты любитиль, да ты пагубитиль, пагубитиль,

                                                                  да ты варвар-муж, ах-да!

Маво братца сваво шуряночка, шуряночка сваво пагубил!”

 

Нотная запись отсутствует. Но отрывочный вариант песни сохранился в повести В.Г. Короленко “Художник Алымов”.

Как со вечера разбойник

Собирался на разбой,

С полуночи разбойник

Начал тракты разбивать.

 “Это была известная, значительно опошленная искажениями песня о разбойничьей жене, – повествовал Короленко, рассказывая о случае, который наблюдал на Волге. – На заре она слышит, как брякает кольцо, – значит, муж приехал с промысла, привез подарок. Жена развертывает мужнин подарок и падает на него грудью:

“Что ты сделал, вор-разбойник:

Отца родного убил!”

Отвечает вор-разбойник

Горько плачущей жене:

“Как попался в перву встречу –

И отцу я не спущу”.[139]

 

“Короленковский” вариант ценен для нас тем, что по нему можно уловить ритмику, а по ритму – мелодию. Если не ошибаюсь, она напоминает известную народную песню, исполняемую в фильме “Чапаев” Василием Ивановичем и Петькой: “Отец сыну не поверил, что на свете есть любовь” – вариант знаменитого “Черного ворона”. Ритмовые сбои в сердобинском “Разбойничке” приходятся, похоже, на подголоски.

В том же сборнике “Трудов” напечатана разбойничья песня об изменнике Игнашке. Соколов записал ее в с. Кутьино Петровского уезда в ноябре того же года. Но она имеет прямое отношение к Малой Сердобе, потому что в ней поется о воре-изменнике Игнашке, атамане Игнатии Федоровиче Некрасове, который вместе с кубанскими татарами летом 1717 года сжег Сердобинскую слободу и десятки других сел, а позднее не раз слал сюда “прелестные письма”, описывая в них, как хорошо живется на Кубани. Соколов озаглавил песню “Петр Первый и изменник, донской казак Игнатий”:

 Ой, не сказать ли вам, братцы, про тихий Дон,

Про казаченьку, про того ли про Игнашечку?

Ох, Игнашечка – вор-изменник был,

Изменил ты службу царскую,

Службу царскую царя белого,

Царя белого Петра Первого.

Ох, Петр Первый влез на вышечку, влез на вышечку,

С вышечки Петя похваляться стал,

Похваляться, переправляться на ту сторону,

На ту сторону, во тот город, город Дербентский (во Ремизов).

Во Дербентском городочке стоят шатры белые, шатры белые.

Во шатрах стоят столы дубовые, все дубовые.

На столах-то разостланы скатерти браные, скатерти браные,

На скатертях стоят пойлы пьяные, пойлы пьяные.

Пойлы пьяные, яства сахарные, все сахарные.

 Песенка с намеком: пускай Петр похваляется, а “пойла-то пьяные” и “яства сахарные” не у него в Московии, а в Дербенте, у Игнашечки.

Кое-какие события смещены во времени и пространстве. На самом деле некрасовцы с “вором Игнашкой” жили не в Дербенте (Петр занял этот город лишь в 1722 году), а на Кубани. В целом песню можно расценить как мечту крестьян о богатой сытой жизни, из-за которой и шли они в отряды Разина, Пугачева и Ленина.

  

СНОСКИ


[1] Кушев Н.Е. Село Малая Сердоба Петровского уезда Саратовской губ. Опыт санитарного исследования. – Саратов, 1893, с. 16.

[2]“Труд” (М. Сердоба), 19 февраля 1972 г.

[3] “Труд” (М. Сердоба), 19 февраля 1972 г.

[4] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е.хр. 984.

[5] Мошнин Н.И., Полубояров М.С. История Малосердобинского района. – Пенза, 1989, с. 2–3.

[6] Расторопов А. Загадочные письмена. – “Доброе утро” (Пенза), 13–15 марта 1998 г.

[7] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е.хр. 2186, л. 45 об.

[8] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 2186, 2187.

[9] Курицын И.И., Марденский М. А. География Пензенской области. – Саратов, 1991, с. 18.

[10] Книга Большому чертежу. – М.–Л., 1950, с. 84.

[11] Кузнецова Ю.А. К истории колонизации Сердобского уезда. // “Труды Нижневолжского областного научного общества краеведения”. Вып.35, ч.2. – Саратов, 1928, с. 64–65.

[12] РГАДА, ф. 1209, оп. 2, е. хр. 6492, л. 126–127.

[13] А.Г. Крутов после М.Сердобы работал в Пензе, стал кандидатом экономических наук, специалистом по экономике семеноводства зерновых культур.

[14] Толика – территориальная единица больших улиц, делившихся на несколько толик для удобства раздела полей, исполнения общественных обязанностей и натуральных повинностей крестьянами. Обыкновенно именовались по фамилиям и прозвищам жителей. Сохранялись до 1930-х годов.

[15] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 470 об.

[16] Известный советский топонимист профессор В.А. Никонов открыл закон относительной негативности географических названий, согласно которому при их образовании важную роль играет дефицит какого-либо признака. В данном случае определение Лысая  должно быть связано с тем, что кругом был лес и поэтому отсутствие древесной растительности на этой горе бросалось в глаза как наиболее заметный отличительный признак.

[17] Возможно, в архивном деле описка. Следует читать: Рыжова толика (по прозвищу одной из семей). Рожковых в Сердобе, как будто, не проживало.

[18] Никонов В.А. Словарь русских фамилий. – М., 1993, с. 105.

[19] Тупиков Н.М. Словарь древнерусских личных собственных имен. – СПб, 1900.

[20] Федосюк Ю. А. Русские фамилии. – М., 1996, с. 51.

[21] В переписной книге плохо читается середина этой фамилии, находящаяся на переносе.

[22] Сердобинские старики никогда не называли колодезный журавль этим словом, а всегда – журавь.

[23] Тупиков Н. М. Указ. соч.

[24] Веселовский С. Б. Ономастикон. – М., 1974, с. 48.

[25] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 215.

[26] Федосюк Ю. А. Указ. соч., с. 158.

[27] Там же, с. 253.

[28]Тупиков Н.М. Указ. соч.

[29] Впрочем, бывший школьный завхоз Иван Васильевич Мурзин ударение делал на первом слоге.

[30] Федосюк Ю. А. Указ соч., с. 92–93.

[31] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[32] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 240.

[33] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 323.

[34] Шанский Н.М. и др. Краткий этимологический словарь русского языка. – М., 1971, с. 455.

[35] Веселовский С.Б. Указ. соч., с. 343.

[36] Веселовский С.Б. Указ. соч., с. 98–99.

[37] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[38] Федосюк Ю. А. Указ. соч., с. 178.

[39] Нартов А. К. Достопамятные повествования и речи Петра Великого. // В кн.:  Россию поднял на дыбы. Том II. – М., 1987, с. 581–582.

[40] Никонов В. А. Словарь русских фамилий. – М., 1993, с. 16, 26, 118, 121.

[41] Между прочим, была в Сердобе и фамилия Шестернев, а в Чунаках – Шестернин. Никаких шестеренок в 18 веке крестьяне, естественно, не использовали. Обе фамилии образовались от прозвища Шестерня – шестой ребенок в семье.

[42] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[43] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. – М., 1986, с. 65.

[44] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 147.

[45] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 48.

[46] Федосюк Ю. А. Указ. соч., с. 119.

[47] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 164.

[48] Веселовский С.Б. Указ. соч., с. 164, 376.

[49] Федосюк Ю. А. Указ. соч., с. 89.

[50] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[51] Федосюк Ю.А. Указ. соч., с. 95.

[52] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[53] Федосюк Ю.А. Указ. соч., с. 196.

[54] Веселовский С.Б. Указ. соч., с. 306, 307.

[55] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[56] Тупиков Н.М. Указ. соч.

[57] Веселовский С. Б. Указ. соч., с. 275.

[58] Прозвища Субота, Суботин известны среди русского крестьянства с 16 в. См. указ. соч. Тупикова Н.М.

[59] Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в XVII в. – М.–Л., 1948, с. 79–80.

[60] Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI–XVIII вв. – Саратов, 1923, с. 305.

[61] Павленко Н.И. Петр Великий. – М., 1990, с. 52–58.

[62] “Беляевский летописец”. // В кн.: Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. – М., 1990, с. 232–246.

[63] Павленко Н.И. Указ. соч., с. 55, 56.

[64] Полубояров М.С. На реке Сердобе и в иных урочищах. Сердобск и Сердобский район в XVIII веке. – Саратов, 1999, с. 27–28.

[65] Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI–XVIII вв. – Саратов, 1923, с. 305; Мясников Г.В. Город-крепость Пенза. – Саратов, 1989, с. 194; Кушев Н.Е. Двухсотлетие города Петровска. – Петровск, 1898, с. 3–5.

[66] РГАДА, ф. 1032, оп. 1, е. хр. 10, лл. 7, 8.

[67] РГАДА, ф. 1209, оп. 4, е.хр. 5186, л. 60.

[68] “Беляевский летописец”, с. 259.

[69] “Труды Саратовской ученой архивной комиссии”. Т. 1, вып. IV, с. 507–509.

[70] РГАДА, ф. 1209, оп. 4, е. хр. 5168, лл. 1–63, 129–140, 159–161.

[71] М.С. Полубояров. “Ровесница Пензы”. / “Земство”, 1995, №4, с. 192–198.

[72] Мясников Г.В. Город-крепость Пенза. – Саратов, 1989, с. 150.

[73] Фактически обе слободы назывались одинаково Сердобинскими, только будущий Сердобск входил в состав Пензенского, а Малая Сердоба – Петровского уездов; в Сердобской служили сторожа корабельных лесов, набранные из засечных сторожей Пензенского у., в Малосердобинской – станичники из Пензенского и, по-видимому, Симбирского уездов.

[74] Каргалов В.В. На границах Руси стоять крепко! Великая Русь и Дикое поле. Противостояние XIII–XVIII вв. – М., 1998, с. 323.

[75] Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI–XVIII вв. – Саратов, 1923, с. 307.

[76] РГАДА, ф. 350, оп. 3, е.хр. 2627, л. 120.

[77] Дополнения к Актам историческим. Т. IX. – СПб, 1875, с. 282.

[78] Текст письма см. в конце следующей главы.

[79] “Труды Саратовской ученой архивной комиссии”. Т.1, вып.V. – Саратов, 1888, с. 513–533.

[80] Приказ (“министерство”) Казанского дворца находился в Москве. С середины 16 в. по 1708 г. ведал территориями, присоединенными к Русскому государству  после завоевания Казанского, Астраханского и Сибирского ханств. Его архив почти весь сгорел, отсюда сложности с документальными источниками конца 17 – начала 18 вв.

[81] В Российском госархиве древних актов (ф. 1032, оп. 1, е.хр. 10, л. 7) удалось найти, например, следующую запись: “...в 1700-м году декабря в 3-й день в грамоте великого государя и великого князя Петра Алексеевича [полный титул] из приказу Казанского дворца в новозавоеванный город Азов к думному дворянину и воеводам к Степану Богдановичу Ловчикову с товарыщи...” Интересно, что перед Ловчиковым воеводой Азова был Иван Иванович Щепин, также бывший пензенский воевода.

[82] Булгак упоминает, кроме не названной им Малой Сердобы, также край межи другой безымянной слободы, под которой угадывается будущий Сердобск (с. 516).

[83] С оригиналом мне ознакомиться не привелось, в архивном деле документ представлен в краткой копии. Датирован 205-м годом; в переводе на современное летоисчисление отвод земли Агафонникову производился между 1 сентября 1696 и 1 сентября 1697 г.

[84] Труды Саратовской ученой архивной комиссии. Т.1, вып. V. – Саратов, 1888, с. 518–519.

[85] Казаков Б.И., Казакова Г.Д., Любомирова Л.Н. Страницы летописи Саратова. – Саратов, 1987, с. 30–31.

[86] РГАДА, ф. 1335, оп. 2, е. хр. 2587, л. 23.

[87] Ворота, что “вдали от города”, стояли, конечно, на большой дороге. При воротах находился караул, проверявший у проезжавших подорожные грамоты.

[88] Скорее всего, речь идет о р. Чардым в районе нынешнего с. Майского, через который проходила дорога на Пензу и до которого от Петровска как раз 10 верст, час езды на лошадях.

[89] Ошибка комментатора записок. Помещики Пановы в начале 18 в. имели поместья вблизи Пензы лишь в районе нынешнего с. Загоскино (д. Любятино и д. Пановка), где де Бруин не проезжал. В сторону Петровска у Пановых не было деревень. Поэтому под именем Apaneka следует понимать не Пановку, как полагал комментатор, а Колюпановку, деревню на Ардыме рядом со Старой Каменкой. Через эти населенные пункты проходила пензенско-саратовская большая дорога. Еще одну ошибку комментатор допустил при локализации деревни Bessin, назвав ее Пяшино. Но это явно Бессоновка.

[90] Путешествие через Московию Корнелия де Бруина. Перевод П.П.Барсова. – М., 1873, с. 235–236.

[91] Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции. Кн. 5, отдел II. – М., 1888, с. 18.

[92] Звание “голова” в Малой Сердобе прослеживается по архивным документам до самого конца 18 века, до введения института волостных старшин. Разумеется, к этому времени он уже не имел отношения к боевой службе, исполняя административно-полицейские функции.

[93] “Труды Пензенской ученой архивной комиссии”. Кн. 2. – Пенза, 1904, с. 34.

[94] Там же, с. 309-310.

[95] Наши, списанные с натуры русскими. Вып. 14-й. В.И. Даль. Уральский казак. – СПб, [1842], с. 176–177.

[96] “Дополнения к Актам историческим”. Т. 9. – СПб, 1875, с. 282.

[97] Документы к истории города Петровска. // “Труды Саратовской ученой архивной комиссии”. Т.1, вып. V. – Саратов, 1888, сс. 514, 515, 516.

[98] Гераклитов А.А. Указ. соч., с.310.

[99] Смирнов И.И., Маньков А.Г., Подъяпольская Е.П., Мавродин В.В. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. – М.–Л., 1966, с. 198.

[100] Смирнов Н.А. Политика России на Кавказе в XVI–XIX веках. – М., 1958, с. 62.

[101] Гераклитов А.А. Указ. соч., с. 321.

[102] Большое количество документов о “кубанском погроме” 1717 года опубликовано в “Трудах Пензенской ученой архивной комиссии”, кн. 1 и 2.

[103] Павленко Н.И. Петр Великий. – М., 1990.

[104] Молчанов Н.Н. Дипломатия Петра Первого. – М., 1986, с. 408.

[105] Голиков И.И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России. Т.VI. – М., 1838, с. 656.

[106] РГАДА, ф. 248, оп. 3, кн. 102, лл. 695–696.

[107] РГАДА, ф. 248, оп. 3, кн. 102, лл. 695–696 об.

[108] Труды Саратовской ученой архивной комиссии. Вып. 24–25. – Саратов, 1908–1909, с.104.

[109] Полное собрание законов Российской империи. Т.V (1713–1719). – СПб, 1830, №3116, с. 518.

[110] РГАДА, ф. 350, оп. 2, е.хр. 2630, лл. 60–73 об.

[111] Естественно, 10-летний Андрей был сыном 65-летнего Андрея Назаровича, а не 17-летнего Андрея Андреевича.

[112] Возможно, описка, надо: Полосухин. Или Колосухин – Колосов?

[113] Российское законодательство Х–ХХ веков в 9 томах. Т. 4. – М., 1986, с. 200–212.

[114] РГАДА, ф. 350, оп.2, е. хр. 2521, л. 324.

[115] РГАДА, ф. 350, оп. 2, е. хр. 2533, л. 112 об.

[116] РГАДА, ф. 350, оп. 2, е.хр. 2521, л. 220; е.хр. 2533, л. 112 об.

[117] РГАДА, ф. 1209, оп. 4, е. хр. 5186, лл. 24–49 об.

[118] РГАДА, ф. 350, оп. 2, е.хр. 2631, лл. 193–234 об.

[119] РГАДА, ф. 621, оп. 1, е. хр. 6, лл. 648–719.

[120] Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI–XVIII вв. – Саратов, 1923, с. 332.

[121] Исторические сведения о Екатерининской комиссии для сочинения проекта нового Уложения. // Сб. Русского исторического общества. Т. 4. – СПб, 1869, с. 94.

[122] Ландмилиция – территориальные войска, действовавшие с 1724 по 1764 годы как внутренние войска. Полки “ланцов” стояли в Киеве, Казани, на Каме и др. местах. В ландмилицию, как правило, призывались государственные крестьяне, потомки пахотных солдат.

[123] Готовилось, но не доведено до конца решение о заселении некоторых территорий по рекам Сердобе и Иткаре немцами-колонистами.

[124]Сборник статистических сведений по Саратовской губ.. Том IV. – Саратов, 1884, таблицы с. 6–7.

[125] Во всех массовых крестьянских и казачьих выступлениях 17–18 вв. огромную роль играли старообрядцы как наиболее притесняемая часть русского народа.

[126] Емельян Пугачев на следствии. Сб. документов и материалов. – М., 1997, с. 204–205, 411–412.

[127] В действительности это был не воевода, а воеводский товарищ [заместитель] секунд-майор Иван Никифорович Буткевич, который и был казнен повстанцами 4 августа 1774 г. Что же касается воеводы подполковника Петра Даниловича Зиминского, то он бежал из Петровска в начале августа в Астрахань. – Прим. составителей сборника.

[128] По свидетельству прапорщика И.Г. Юматова, Е.И. Пугачев взял из Петровска четыре пуда пороха, пушечные ядра и солдатские ружья. – Прим. составителей сборника.

[129] По свидетельству прапорщика И.Г. Юматова, Е.И. Пугачев приказал ему имевшуюся в Петровске казенную соль жителям раздавать безденежно, на каждого человека по три фунта; вино продавать по полтора рубля, чего, однако, он, Юматов, не исполнил. – Прим. составителей сборника.

[130] Как показал на следствии прапорщик И.Г. Юматов, к моменту вступления войска Е.И. Пугачева в Петровск в местной инвалидной команде насчитывалось всего лишь 13 человек. 5 августа 1774 г. Юматов, исполняя повеление Пугачева, собрал отряд из 339 пахотных [в книге ошибочно: пехотных] солдат, который и был отправлен им на пополнение повстанческого войска. – Прим. составителей сборника.

[131] Речь идет о казаках из команды есаула П.А. Фомина, посланных в разведку бригадиром М.М. Ладыженским. 4 августа в команду Фомина приехали из Саратова гвардии поручик Г.Р. Державин, майор Ф.Ф. Гогель и прапорщик П. Скуратов. Они поехали к Петровску, отрядив туда четверых казаков, которые и были захвачены повстанцами, после чего Е.И. Пугачев со 150 повстанцами  бросились преследовать офицеров, причем прапорщик Скуратов был убит. Этот случай весьма нескромно описан поэтом Г.Р. Державиным, сообщавшим, что за ним гнался сам Пугачев с дротиком в руке, но не догнал, и что Пугачев будто бы объявил за его голову награду в 10 тыс. рублей.

[132] Пугачевщина. Т.2. – М.–Л., 1929, с. 193.

[133] Петров С.П. Пугачев в Пензенском крае. – Пенза, 1956, с. 132.

[134] Пугачевщина. Т. 3. – М.–Л., 1931, с. 314–315.

[135] Хованский Н.Ф. Пугачев и пугачевщина в селах и деревнях Саратовской губ. Б.м., б.г., с. 4.

[136] “Континент-Megapolis”, 1995, № 12.

[137] Наказ пензенского дворянства депутатам Екатерининской комиссии по составлению нового Уложения. // Сб. Русского исторического общества. Т. 68,  СПб, 1889, с.13.

[138] Петров С.П. Пугачев в Пензенском крае. – Пенза, 1956, с. 34.

[139] Короленко В.Г. Полн. собр. соч. Т. 15. – Харьков, 1923, с. 29.