Главная

Историческая библиотека

Весь Пензенский край

Отказные книги Пензенского края

Топонимика

Контакты

 

Строельная книга города Пензы

 

Строельная книга города Симбирска

 

Топографическое описание Пензенского наместничества

Краткое топографическое описание Пензенской губернии

Описание городов Пензенской губернии.

Краткое описание Саратовского наместничества

Кузнецкий уезд. Список селений

Петровский уезд. Список селений

Сердобский уезд. Список селений

Описание крепостей Верхний Ломов, Нижний Ломов и Наровчат

Челобитные пахотных солдат Пензы и Петровска.

Полубояров М.С. На реке Сердобе и в иных урочищах

Полубояров М.С. Малая долька России

Полубояров М.С. Древности Пензенского края в зеркале топонимики (В формате .pdf)

К.А. Кочегаров. Лубенский полк в Пензе.

 

Полубояров М.С. Основание Иткаринской слободы (г.Аткарск)

 

ДРАГУНСКИЕ ГОРЫ.

Историко-публицистическое повествование

 

Саратов. Издательство Саратовской академии права, 2000

© Полубояров М.С., 2000

 

Переходы к главам книги «Драгунские горы»

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ-ЗАКЛАДКИ ГЛАВ XI-XX

 

Глава XI. Пашня и пахарь 

Глава XII. Времена и нравы 

Глава XIII. Государство и мужик 

Глава XIV. “Картофельный бунт” 

Глава XV. “Вышед, яко сильное ополчение” 

Глава XVI. Отчет волостного старшины 

Глава XVII. Церкви и священнослужители 

Глава XVIII. Мужицкий быт, таинственный К. и Фёдор Гладков 

Глава XIX. Песни “тону мягкого” 

Глава XX. Свет и тени просвещения

 

 

Глава XI. Пашня и пахарь

 

Понеже сельское житие и пребывание и строение нивы всегдашних трудов требует, подобает сильных и крепких и неленивых делателей имети.

                                                           (“Назиратель”)

 

Всю первую половину 18 века Малая Сердоба считалась в Петровском уезде одним из богатейших селений. Это видно по окладным сборам за 1735 год. “По салдацкой Сердобинской слободе” показан таможенный оклад в сумме 2,5 рубля, кабацких денег – 44, конских пошлин – 1,5, подымных сборов – 1,2 рубля. Ниже слободы на р.Сердобе стояла большая мельница, налог с которой составил в год 9 рублей 89 копеек. Еще одна мельница, наливная, с толчеей о шести пестах, стояла в трех верстах от первой на Сердобе; сбор с нее составил 1,2 рубля. Итого 60 рублей 29 копеек.[140]

Несколько большие сборы, 88 руб. 61 коп., показаны по солдатской Бурасской слободе, но здесь 29 рублей приходились на платный мост через Медведицу. 11 руб. 44 коп. налогов собирали по Архангельской солдатской слободе, Иткара тож (Аткарск), 7 руб. 66 коп. по Рождественской солдатской слободе, Вершаут тож. Таким образом, по окладу Сердобинская слобода опережала все прочие солдатские селения, что дает основание говорить о ее известном экономическом процветании на уездном уровне.

Низкий таможенный сбор в два рубля с полтиной говорит об отсутствии в Малой Сердобе базара, на котором он обычно взимался с торговцев. Если бы в это время базар действовал, община имела бы с него немалый доход, сдавая в аренду приезжим купцам. Значит, в низовой части Сердобы на месте базара еще стояло озеро, в камышах которого крякали утки, как рассказывают аксакалы. Умолчание о сборах с бань, лавок, кузниц тоже свидетельствует об их отсутствии. Не было в селе торговых лавок и кузниц. Разумеется, без мастеров поковки в сельском быту не обойтись, но кузнецами трудились, совмещая работу на наковальне и земледелие, и потому местные кузнецы не считались ремесленниками.

Первыми промышленными предприятиями на селе стали две водяные мельницы. Из чего можно сделать вывод о хлебопашестве как основном занятии населения. Крупный рогатый скот, овцы, свиньи обеспечивали нужды самих крестьян. Отсутствие упоминания о сборах за выделку кожи, продажу мяса и шерсти, шитье шуб и кожаной обуви, крашение одежды и ее пошив также достаточно красноречиво. Словом, в селе преобладали примитивные экономические отношения, при которых каждый двор обслуживал только себя. Кое-кто знал бондарное ремесло, ведь кто-то же делал ведра, бочки, квашни, но и это подсобный промысел, за который расплачивались хлебом или отработкой в хозяйстве мастера.

Были ли частные бани? Скорее всего, у священников и головы, но не у массы населения. Волжане и донские казаки, в отличие от северных крестьян, бани не жаловали до самого двадцатого века, мылись в избах в деревянных колодах, а любители пара в русских печах. Жарко натапливали, выметали золу, стелили мокрую солому, закрывались заслонкой и в темноте хлестались веником до изнеможения. Напарившись, выползали, смывали перед корытом следы сажи, и так пару раз в год. Поскольку народу в семье много, немало людей вообще не мылось всю зиму, летом иногда купались в реке, используя вместо мыла траву, называвшуюся татарским мылом; в словаре Даля она называется также барской спесью, огоньком.

Прекращение рубки бань при Петре нетрудно объяснить “дикостью” мужика. Но ведь раньше-то строили! Многие путешественники, посещавшие Россию в 1617 веках, отмечали любовь русских к помывкам в жарких банях. Немец Адам Олеарий в 1630-е годы нарочно посетил в Астрахани баню и был изумлен способностью русских переносить сильный жар. Причем, вместе мылись сторонние мужчины и женщины. “Когда они совершенно покраснеют и ослабнут от жары до того, что не могут более вынести в бане, то и мужчины и женщины голые выбегают, окачиваются холодной водой, а зимою валяются в снегу и трут им, точно мылом, свою кожу, а потом опять бегут в горячую баню”, – писал Олеарий.[141] Не оттого ли отказались русские от бань, что при Петре с каждой стали платить денежный оброк? А когда его отменили, в Сердобе, например, уже ощущался недостаток дров. Даже в конце 19 в., как указывает Н.Е. Кушев, в селе насчитывалось едва ли больше десятка бань, “остальное же население моется и парится в русской печке” не более двух-трех раз в году накануне больших праздников.[142]

Для успокоения чувства собственного патриотизма примем во внимание, что после гибели Римской империи не стало бань и в Европе – запретила католическая церковь. Запад не мылся 15 веков. Королева Испании Изабелла Кастильская (XV в.) признавалась, что ее мыли два раза: при рождении и в день свадьбы. Знатные люди, заглушая зловоние, исходящее от тела, пользовались духами. Телесная грязь стала причиной изобретения средств парфюмерии.

Интересный материал для изучения экономики села в конце 18 века дают “Экономические примечания” к материалам Генерального межевания, составленные около 1795 года.[143] Примечания ни разу не публиковались даже в выдержках:

“Село Архангельское, Малая Сердоба тож, владения черносошных крестьян 92 двора, 333 души мужского пола, пахотных солдат 486 дворов, 1.811 душ мужского пола, казенных малороссиян 3 двора, 12 д.м.п. Всего 581 двор, 2.156 д.м.п. Под селом занято 382 десятины 154 сажени, пашенной земли 13.631 десятина 530 сажен, сенных покосов 12.615 десятин 1.350 сажен, лесу 3.751 десятина 1.359 сажен, неудобных мест 558 десятин 2.246 сажен. Всего 30.939 десятин 839 сажен.

Поселено по обе стороны речки Сердобки, впадающей в оную речки Саполги, оврага Драгунского и по левую сторону течения оврага Безымянного, впадающего в описанную речку. В селе две церкви деревянные во имя Рождества Христова.[144] [Земельные дачи располагались] на левой стороне речки Сердобы, на правой речки Ободима, оврага Жеребцова, в пределах [1 слово неразб.] часть [земель включает в себя] упомянутые речки Малую Сердобу, Ободиму, Песчанку и Шингал, Санбег и Саполгу, овраги Селиверстов, Вахнин, Козин, Сухой Шингал и многие другие. От означенных речек и оврагов отвершки. Речки течение имеют весьма малое. На реке Саполге, ниже селения, имеется плотина и при оной мукомольная мельница о двух поставах с толчеею. В пруде ловится рыба мелкая, разного рода. [...] Жители состоят на положенном казенном окладе. Промышленности одно хлебопашество”.

Подобный документ того же периода обнаружен также в спорных делах материалов Генерального межевания (РГАДА). В первых числах августа 1799 года в Малую Сердобу прибыл из Петровска землемер, губернский секретарь Денис Тихменев для обмежевания земельной дачи. До него, еще в 1778 году, ту же работу производил, во время опекунского межевания капитан Степанов из Саратовской казенной палаты. Еще один землемер, губернский секретарь Петр Жулин, работал в Малой Сердобе летом 1798 года. Не по его ли фамилии названа сначала земельная дача, а потом поселок Жулевский к юго-западу от Малой Сердобы?

По правилам, сердобинской общине следовало выделить поверенных (свидетелей правильности обмеров) на все время межевания. Старшим назначили черносошного крестьянина Григория Иванова некоего Григория Ивановича. От поверенных землемер узнавал сведения о селе и окружающей местности и заносил с их слов на бумагу. При таких обстоятельствах 3 августа 1799 года поверенный Григорий Иванов сын показал:

“В вышеписанном селе Малой Сердобе состоит две церкви: 1-я во имя св. Николая Мирликийского Чудотворца, 2-я во имя архистратига Михаила; без приделов, деревянные; питейная контора и два казенных питейных дома деревянные ж. Предписанное село положение имеет у реки Сердобы, оврага Жеребцова на правой, а речки Липовки на левой и по обе стороны реки Сердобы, речки Саполги и отвершка безымянного.[145] А дачею простирается означенной реки Сердобы, речек Абадима, Шингала, Пещанки, Гремячки, Саполги и Самбека, оврагов Безымянного, Козина, Вахнина и Селиверстова, двух отвершков Шингальского и Безымянного, ос[ь]ми оврагов безымянных же, Сломова, девяти отвершков, Самбекских трех отвершков, от речек Саполги, Гремячки и Пещанки двух лащин  безымянных, пяти отвершков безымянных же и двух от речки Абадима по обе стороны. Предписанная река Сердоба  в самое жаркое летнее время глубиною бывает в 3 аршина, шириною в 8 сажен; речка ж Абадим глубиною в один аршин, шириною в 6 сажен, а Шингал [глубиной ] в поларшина, шириною в 1 сажень, в коих ловится, окромя Шингала, рыба щуки, окуни, плотва, караси, гольцы, пискари и ерши, которые употребляются оного села для жителей. А речки Пещанка, Гремячка, Саполга и Самбек течение имеют малое. Вода в означенной реке Сердобе, речках Абодиме, Шингале и Саполге людям и скоту здорова, из которых на реке Сердобе состоит четыре мукомольные мельницы с толчеями о двух, на речке Саполге три с толчеями об одном поставах. Действие имеют во все почти годовое время, кроме полой воды и повреждения запруженных на них прудов, с коих [с мельниц] собирается в доход  помолу на Сердобе до пятидесяти, а на Саполге до тритцати четвертей.

Земля грунт имеет чернозем, а местами и пещаной. Из посеянного на ней хлеба лутче родятца рожь, овес, греча, пшеница, ячмень и овес [назван вторично]. А прочие семена к плодородию не весьма способны. Сенные покосы по ниским местам, против других мест, нарочиты [т.е. порядочны, велики]. Лес растет дровяной березовой, дубовой, осиновой, а в некоторых местах и мелкий кустарник, в котором бывают звери волки, лисицы и зайцы, птицы   орлы, тетерева, стрепеты, ястреба, грачи, вороны, сороки, галки, скворцы и дрозды, при водах дикие утки, а в полях журавли, жаворонки и перепелки. Крестьяне вышеписанного села состоят на положенном казенном оброке, торгу никакого не имеют, а упражняются в хлебопашестве, запахивают землю всю без остатка на себя. Женщины сверх полевой работы упражняются в рукоделиях: прядут лен и шерсть, ткут холсты и сукна для своего употребления, а не на продажу.

К сей скаске села Архангельского, Малая Сердоба тож, земской Егор Степанов вместо поверенного того села черносошного крестьянина Григорья Иванова по ево прошению, за неумением грамоте, руку приложил”.[146]

В том же деле (л.17 об.) говорится, что в Малой Сердобе, по пятой ревизии, проведенной в 1795 году, насчитывалось: дворов 581, черносошных крестьян мужчин 333, женщин 334, пахотных солдат мужчин 1812, женщин 1865, казенных малороссиян мужчин 12, женщин 13. Кроме того, новорожденных между 4-й и 5-й ревизиями (1782–1795 годы) у черносошных 132, у пахотных солдат 576, у малороссиян 6. Всего 5083 жителя.

Какие выводы можно сделать из описаний?  Первый заключается в том, что у сердобинцев на ревизскую душу за счет естественного прироста населения земли несколько убавилось, по сравнению с началом века, но они все равно имели ее больше, чем могли обработать. На ревизскую душу приходилось по 6,9 га пашни, 6,4 га сенных покосов и 1,9 га леса. В среднем на семью было 3,7 мужчины, включая стариков и детей. Стало быть, семья имела (6,9 х 3,7) 25,53 га пашни да почти столько же сенных покосов. Соотношение пашни и сенокосов 1:1 говорит, во-первых, о большом количестве скота в селе, а, во-вторых, о физической невозможности распахать дополнительные участки степи. Сравнительный анализ трудозатрат мы произведем, когда доведем нашу историю до конца 19 века.

Вырубался лес. Низовые жители жгли его на поташ, производя древесную золу и продавая через посредников в Пензенский и Кузнецкий уезды на стекольные и мыловаренные фабрики. Не случайно одна из улиц за ручьем Тюнбай до сих пор именуется Поташом. Здесь в ямах на медленном скрытом огне жгли деревья, получая золу для последующей переработки. Земледелие и скотоводство не приносило больших прибылей – слишком далеки рынки сбыта. Занимаясь чисто сельскохозяйственными видами трудовой деятельности, разбогатеть вообще невозможно.

В другом месте “Экономических примечаний” (лл. 3031) содержатся такие сведения о Малой Сердобе:

“Две церкви деревянные. 1-я во имя святого архиепископа Миколая Мирликийского Чудотворца; 2-я во имя Архистратига Гавриила[147] обе без приделов. Питейная контора и два питейных дома деревянные. [...] Сердоба имеет течение слабое и на оной состоят четыре плотины и при каждой мельница о двух поставах с толчеями”. “[Речка] Саполга тож при малой быстрине, содержит три плотины и при оных мельницы, каждая об одном поставе с толчеями ж”. В полях, лесах и на водах “волки, зайцы и лисицы, хищные птицы беркуты, коршуны, ястреба, вороны, галки и проч. Жители состоят на положенном казенном окладе. Промышленность главная хлебопашество”.

Несколько слов о микротопонимии документа. На современных картах района нетрудно найти Абадим, Шингал, Песчанку, Гремячку (на полпути в с.Саполгу), Самбек (верховья в 3 км от Марьевки в сторону Малой Сердобы), Сломов (Слом) – в 1 км к югу от с.Шингал. Нелегко определить местоположение оврагов, перечисленных следом за Самбеком: Безымянный, Козин, Вахнин, Селиверстов. Возможно, это нынешние Аршинов, Попов, Клещевский и Белый Ключ.

Экономические примечания к карте Петровского уезда, датированные 1814 годом,[148] дополняют наши сведения об экономике и быте уездных жителей. Урожайность в этом году составила: ржи сам-4, проса сам-3, греча сам-1, овса сам-1,5, горох сам-2. Сеяли также коноплю, немного полбы и пшеницы. О размерах посевов можно составить представление по объему собранного урожая в Петровском уезде (в четвертях).

 

Культура

Высеяно (четвертей)

Собрано (четвертей)

Рожь

110.734

442.938

Полба

13.841

41.525

Пшеница

13.842

41.525

Просо

3.460

10.381

Греча

3.460

3.460

Овёс

30.278

45.418

Горох

432

865

Семя конопли

1.730

6.920

Всего

177.777

572.269

            

По таблице можно судить об агрономических предпочтениях земледельцев. На первом месте рожь, за ней овес, далее идут “господские” культуры пшеница и полба, причем пшеницу сеяли лишь в помещичьих имениях; по рассказам стариков, в Сердобе ее вкус узнали в тридцатых годах, при колхозах. Наконец, просо, конопляное семя для получения масла (подсолнечник на масло не сеяли до середины 19 века), горох и гречка.

Средняя урожайность в “самах”[149] по Пензенской губ. в урожайном 1796 году[150] составила: рожь 4,98, овес 4,4, гречиха 6,24, полба и пшеница 2, горох 7,25, просо 12,1, конопляное семя 3,2. Цифры сильно различаются в связи с тем, что 1796-й оказался урожайным, а 1814-й нет. Поэтому для объективности выведем среднюю урожайность, получаемую пензенскими и петровскими поселянами в конце 18 начале 19 века. Она составляла (в “самах”): рожь 4,5, овес 3, полба 1,7, горох 4,6, просо 7,5, конопляное семя 3,6. Гречку не берем, ее сеяли, в основном, помещики. По общероссийским меркам урожайность высокая.

На основании имеющихся цифр по Петровскому уезду и количеству пахотной земли в Малой Сердобе можно установить структуру посевов на среднестатистический двор.  И вот что получилось. У сельской общины имелось 13.631 десятина пашни на 2.156 душ мужского пола, или по 6,32 десятины на наличную мужскую душу. Как уже отмечалось, на двор приходилось 3,7 мужчины (с мальчиками и стариками), значит, среднедворовый пахотный надел составлял (6,32 х 3,7) 23,38 десятины.

Согласно трехпольному севообороту (озимь, ярь, пар) двор засевал озимой рожью (23,38 : 3) 7,8 десятины. По стольку же оставалось под паром и яровыми. Зная структуру посевов, количество зерна, употреблявшегося на посев (см. вышеуказанный сб. “Пензенский край”) и урожайность, можно определить, что сердобинский двор в этот период сеял на яровом поле: овса 3,74, проса 0,76, гороха 0,67, полбы 1,9 десятины. Всех яровых было 7 десятин. На остальных 80 сотках весной сеяли незначительное количество гречки, может быть, ячмень для киселя. Коноплю выращивали на задах, между двором и гумном, она не входила в структуру трехполья.

Рассчитаем валовой сбор зерновых. Четверть ржи, пшеницы и полбы вмещала 9, овса 7, ячменя 8, гороха и проса 10 пудов. На десятину высевалось: семян ржи 2 четверти (18 пудов, или 288 кг), овса 3,5 чет. (24,5 пуд., или 392 кг); проса 0,5 чет. (5 пуд., или 80 кг); гороха 1,5 чет. (15 пуд., или 240 кг); полбы 3 чет. (27 пуд., или 432 кг). Перемножим на пензенско-петровские “самы”, вычисленные выше, и получим в кг:

 

ТАБЛИЦА УРОЖАЕВ И ОСТАТКОВ ХЛЕБА

в Малой Сердобе в конце 18 века (на один двор)

 

 

 

Посев

Урожай

Свободный

остаток, кг

Десятин

Кг

"Самов"

Кг

Рожь

7,8

2246

4,5

10107

7861

Овес

3,74

1466

3,0

4398

2932

Полба

1,9

820

1,7

1394

574

Горох

0,67

160

4,6

736

576

Просо

0,76

60

7,5

456

396

Всего

14,87

4752

21,3

17091

12339

 

Итого на одну семью приходилось 12,3 тонны хлеба, за вычетом овса 9,4 тонны. На питание человека в течение года считалось порядочным до 25 пудов (400 кг) всякого хлеба.[151] Мы высчитали, что в одном дворе проживало 3,7 души мужского пола. Состав среднестатистической семьи: дед и бабка, муж и жена, взрослые сын и дочь и два ребенка или подростка. Последних уговоримся считать за одну душу. Таких образом, во дворе 7 “полных едоков”, которым на еду требуется 2800 кг (7 х 400 кг). Вычтем “еду” из валового сбора (без овса): 9407 2800 = 6607 кг. Отложим на подушную подать; в 1794 г. ее размер равнялся 1 руб., оброчная подать 3 руб., итого 4 руб. Чтобы расплатиться, следовало продать 20 пудов (320 кг) ржи (пуд ржи стоил 20 коп.). Расходы на содержание волостного правления, на рекрутов, другие общественные и церковные нужды кладем произвольно, с запасом, еще 500 кг.

Товарный остаток должен составить: 9.407 2.800 320 500 = 5.787 кг. Переведем это на деньги (пуд хлеба 20 коп., 1 кг – 1,25 коп.): 5.787 х 1,25 коп. = 72 руб. 34 коп. На эти деньги крестьянин мог купить 6 лошадей, или 12 коров, или 60 овец. То есть за год энергичного труда вполне мог стать богатым. Но крестьянину из-за отсутствия рынка сбыта не нужно было обрабатывать столько пашни. Ближайшие города, где существовала оптовая продажа зерна, Саратов и Пенза находились за сто и более верст, а в Петровске и Сердобске своих крестьян некуда девать. Поэтому сердобинский мужик весь 18 век производил хлеб почти исключительно исходя из потребностей семьи и домашнего скота. Какая-то часть ржи скупалась окрестными помещиками, имевшими винокуренные заведения: в Бузовлево (в 60 км от М.Сердобы) и Даниловке (в 30 км). Сердобинский пахарь стал испытывать стеснение, по-видимому, лишь к началу 19 века, когда увеличили размеры налогов, а рынка сбыта по-прежнему не было. Индикатором экономического неблагополучия стало основание поселков Асметовки, Турзовки, Шингала и Липовки: лучшей доли крестьяне ехали искать за околицу.

Таким образом, в 18 веке хозяйство крестьян сделало шаг вперед. Втрое увеличился пахотный клин, во столько же раз численность населения. К концу века стал ощущаться дефицит ближних земель, что подвигнуло общину к организации на дальних полях ряда выселков. Кроме того, крестьяне побаивались помещиков, как бы те ни захватили необрабатываемые участки дикой степи. В селе изменился психологический климат: постепенно забывались станичные традиции перекати-поля, крестьяне начали осознавать себя оседлым населением, осевшим здесь навечно. В Сердобе часто стояли войска, и часть крестьян разбогатела на казенных поставках для армии, на винных откупах, на ремонте военной амуниции, оказании услуг офицерскому составу...

В архивном деле удалось найти любопытную информацию об охоте жителей Петровского уезда в конце 18 века: “Охотою занимаются поселяне в свободное от работы время: стреляют из ружей и ловят тенетами, капканами зайцев, волков и лисиц, также стреляют птиц разного рода, как-то: глухих и полевых тетеревей, разных родов куликов, гусей, уток, стрепетов, и шатрами кроют куропаток. Все сие у поселян скупают петровские жители во время градских базаров, и сами продают большей частью в Пензе, а иногда проезжающим иногородним купцам”. Но охота никак не могла являться серьезным подспорьем в существовании крестьян.

В целом первый век существования села можно признать благополучным, если сравнивать бытие его обитателей с жизнью крепостных. С другой стороны, обилие земли приучало к расточительности, глушило предприимчивость, крайне низким оставался уровень бытовой культуры. Вот каким увидел известный мемуарист Андрей Болотов, современник Пугачева и Кутузова, подобное Малой Сердобе крупное село крестьян-однодворцев: “Там двор, здесь другой, инде дворов пять в куче, инде десяток. Те туда глядят, сии сюда, иной назад, другой наперед, иной боком, иной исковерканный стоит, и ни одного из них живого [исправного] нет. Избушка стоит как балдырь,[152] правда, покрыта дранью, но только и всего. Дворы их истинно грех и назвать дворами. Обнесены кой-каким плетнишком, и нет ни одного почти сарайчика, ни одной клетки [амбара, кладовой], да и плетни иной исковерканный, иной на боку, иной избоченяся стоит, и так далее”.[153]

Сердобинские мужики жили так же безобразно. Стоит только сравнить картину, увиденную Болотовым, с описанием Малой Сердобы 1911 года, произведенным урядником Сыркиным: “Общее впечатление портят построенные прямо на улицах каменные или глиняные мазанки, покрытые соломой. Так что некоторые улицы например, Верхняя Саполга и другие выглядят как задворки, до того они загромождены мазанками”. Отсюда видно, что сердобинцы строились как попало вдоль берегов рек. Ровной черты улиц не существовало, избы размещались “кустами”, вперемежку с хозяйственными дворами.

Реформы Екатерины II закрепили казенных поселян за ведомством губернской казенной палаты. Если помещичьи крестьяне в этот период полностью зависели от барина, то государственные от чиновника. Иссякали вольности. О каких правах пахотного солдата можно говорить, когда даже его начальник в 17301740-е годы оказывался беззащитным перед вышестоящим чином? Так, петровский комендант Андрей Ивинский жаловался в ту пору царице на астраханского губернатора Артемия Волынского. Приехав в Петровск, Волынский со своими людьми гонялся за ним со шпагой, “били и за волосы тащили  на двор к подьячему моему”, а на дворе, “ругательски растянувши на земле, били и мучали ослопьями не малое время, и оные ослопья переломали”, затем Волынский бил коменданта ногами и двое суток держал закованным в кандалы.[154]

 

 

Глава XII. Времена и нравы

 

О быте первопоселенцев Сердобинской слободы совершенно не сохранилось известий. Лишь кое-какое представление можно составить по переписной книге за 1722 год. Анализ деторождений, а также возраст, в каком пахотные солдаты становились отцами, говорит об их невысокой нравственности. На основании книги возраст отцов устанавливается в 151 случае. В девяти отцами становились лица старше 70 лет. Если к ним прибавить родившихся девочек (в книге лица женского пола не фиксировались), то число таких отцов-дедов увеличилось бы до 18-ти. Если же сюда прибавить высокую смертность младенцев на первых годах жизни, в результате чего многие дети не попали в перепись, то цифру “18” смело можно увеличить как минимум еще вдвое.

Так что из полутора сотен отцов как минимум 18 заводили детей, находясь в стариковских летах. Это надо понимать так, что какая-то часть мужчин после смерти первых жен бракосочеталась с молодыми женщинами, вдовами. Новые жены им не были верны, приживая детей с добрыми молодцами. В принципе, конечно, и 70-летний мужчина может быть отцом, но все-таки это большая редкость. Выходит, дети у большинства папаш-долгожителей являлись незаконнорожденными. Между прочим, урядник Сыркин спустя два века отмечал в описании села “безразличное отношение” крестьян к фактам незаконного деторождения, определяя их как “Божье попущение”; такие дети, как правило, оставались жить с матерью.[155]

Неравные браки вели к снохачеству свекор сожительствовал со снохой. Для этого отцы женили 1213-летних сыновей на 18–20-летних девушках и жили с ними как с женами. По переписи, одному из сердобинских “отцов” исполнилось 14, другому 15 лет. Это не чисто сердобинское явление. В конце 18 века Александр Радищев в своем родовом имении в Верхнем Аблязове Кузнецкого уезда не раз наблюдал, что крестьяне женят парней 12–15 лет на более взрослых девках. От этого, считал Радищев, “молодая баба научается жить распутно, нередко берет ее свекор для себя... Потом баба состареется, и муж станет жить распутно, чему, ходя по свету, выучивается”.[156] Все это свидетельство вольных нравов степных станичников и русских крестьян. Довольно невысоко оценивал с этой стороны жителей Малой Сердобы и доктор Кушев.

“Здешний крестьянин отличается дикостью и грубостью нравов, а также и малым умственным развитием, писал врач. Последняя черта особенно бросается в глаза среди женщин. Грубость нравов и отношения между собой до крайности поразительны. Как между соседями, так и между родственниками, постоянно происходят ссоры, ругань и драки, причем с обеих сторон нередко наносятся серьезные повреждения. Происходит ли раздел земли, сенокоса и т.п., дело почти всегда оканчивается дракой, а иногда переломами ребер и другими увечьями...

Грубый к другим, сердобинский крестьянин в высшей степени груб и к своему семейству, особенно к жене. Девушка по вступлению в новую семью почти уже с первых дней своего замужества начинает испытывать брань и побои. Бессердечие и жестокость в этом отношении подчас не знают границ...” На посиделках, продолжает далее Кушев, “случается пьянство и разврат... Само собою разумеется, что все эти безобразия творятся без присмотра родителей, которые, впрочем, смотрят на поведение детей сквозь пальцы, вспоминая и свою молодость. Кроме посиделок, существует немало других обычаев, которые носят такой же безнравственный характер. Так, еще недавно было обыкновение собираться ежегодно у одного моста, где с вечера устраивались кулачные бои, а затем ночью происходил полный разврат. Этот обычай, по всей вероятности, остаток глубокой старины. Вообще сердобинские крестьяне, особенно крестьянки, не отличаются высокой нравственностью, и потому неудивительно, что здесь очень часты случаи беременности у девушек и вдов”[157].

Доктор не совсем точен в оценке нравственных качеств населения. Вот Кушев упоминает “разврат” у моста. В то время их было два: через р. Саполгу в центре села и через р. Сердобу от Горелой улицы, где ныне трехэтажная школа. По-видимому, врач имел в виду последний как старейший, соединявший горскую и низовую части села, а значит место традиционно могло считаться пятачком встречи молодежи двух его частей. По той же причине здесь назначались кулачные бои. Природа “разврата” у моста, скорее, связана с древним языческим обрядом умыкания невест у воды, распространенного у славян. Так что в данном случае мы имеем дело с древним обычаем. В городах в те же годы в открытую действовали публичные дома, посещаемые образованной публикой. Что нравственнее: добиться девичьей любви в честном бою, или купить за деньги?

Вообще оценивать нравственность людей так, как это делает доктор Кушев, не годится. Его наблюдения слишком субъективны. Впрочем, и сам он непоследователен, отмечая в другом месте книги, что в селе нравственность не так отвратительна и приходит к выводу об “известной степени нравственности” крестьян. Например, пишет: “В Сердобе почти не встречается болезней, имеющих связь с распущенностью нравов [...]. Мне ни разу не приходилось встречать полового способа заражения сифилисом”.[158] Только бытовым.

Попробуем разобраться с нравами предков с помощью количественных методов. Что такое нравственность? Это следование людей определенным нормам поведения, принятым в данном обществе в конкретной исторической обстановке. В старой русской деревне нормы нравственности определялись, главным образом, требованиями, предъявляемыми православной церковью. То есть в повседневных поступках крестьянин руководствовался альтернативой “грех-не грех”. Современные исследователи (см., например, в целом прекрасную монографию М.М. Громыко “Мир русской деревни”, М., 1991) этот момент, на мой взгляд, недооценивают, идеализируя крестьян.

Православная мораль запрещает зачинать детей вне освященного Церковью брака, “заниматься любовью” во время постов. Нарушители каялись перед священниками на исповедях. В 17 веке детей, зачатых в дни постов, отказывались крестить, родители изворачивались, врали, что ребенок родился недоношенным, либо переношенным.  Проверим, насколько сердобинские крестьяне следовали требованиям церковной морали. На основании таблиц родившихся по Петровскому уезду в 1900 году[159] нетрудно установить, что по Никольскому приходу Малой Сердобы родилось за год 254, из них 5 незаконнорожденных, по Михайловскому 251, в том числе незаконнорожденных 3. С точки зрения сегодняшних нравов и учитывая, что крестьяне не знали противозачаточных средств, 8 пар грешников на 500 пар родителей, конечно, пустяк. Но фактически таких было вдвое-втрое больше, ведь не от каждого греха рождаются дети. Прибавьте сюда супружеские измены. То есть из 500 пар от 30 до 50-ти занимались блудом.

Теперь рассмотрим время зачатия детей. Это интересно не только с точки зрения соблюдения крестьянами норм морали, но и в более широком смысле. По месяцам они распределяются так (см. таблицу). В первой графе в скобках указан месяц зачатия; сокращения: Никол. – Никольский приход, Мих. – Михайловский приход. Для сравнения приводятся цифры по с.Даниловке (Днл.) ныне Лопатинского района и Новому Славкино (Н.Сл.) Малосердобинского района. Последняя графа фиксирует количество деторождений за 10 лет (1879–1888) по книге Н.Е. Кушева “Село Малая Сердоба...”

Рождаемость детей в Никольском, Михайловском приходах Малой Сердобы

в селах Даниловке и Новом Славкино в 1900 г.

 

Зачатие

детей

Рождение

детей в 1900 г.

Никольский

приход

Михайловский

приход

Всего

по двум церквам

Даниловка

Новое

Славкино

Всего

за 10 лет

Апрель 1899

Январь

23

15

38

15

14

330

Май 1899

Февраль

24

38

62

14

18

358

Июнь 1899

Март

28

22

50

10

14

316

Июль 1899

Апрель

32

19

51

7

9

251

Август 1899

Май

16

18

34

15

6

271

Сентябрь 1899

Июнь

17

23

40

10

11

308

Октябрь 1899

Июль

27

26

53

8

11

371

Ноябрь 1899

Август

20

17

37

6

10

351

Декабрь 1899

Сентябрь

18

13

31

7

11

279

Январь 1900

Октябрь

20

31

51

12

16

676

Февраль 1900

Ноябрь

20

10

30

10

5

306

Март 1900

Декабрь

9

19

28

8

4

242

 

 

 

 

 

 

 

 

В среднем рождений в 1900 г.

21

21

42

10

11

313

                                             

Великий пост продолжается 6 недель до Пасхи, Рождественский 40 дней до Рождества. Петров пост, начинающийся через неделю после Троицы, оканчивается 30 июня. Успенский длится с 1 по 14 августа.[160] В 1899 году до Пасхи постились с 7 марта по 17 апреля; дети, зачатые в эти дни, появились на свет между 7 декабря 1899 и 17 января 1900 годами. Действительно, рождаемость в январе 1900 года почти вдвое ниже, чем, например, в феврале. Рождественский пост продолжается с 16 ноября по 25 декабря. Дети, зачатые в этот период, родились 16 августа – 25 сентября. Мы видим по таблице, что именно на эти месяцы падает заметное снижение рождаемости. Рожденные в марте 1900 г. от родительского "греха", совершенного в дни Петрова поста 730 июня 1899 г., не уступают по численности среднемесячной деторождаемости, т.е. этот пост, в отличие от Великого и Рождественского, не соблюдался. В 1900 году Великий пост, начавшись 26 февраля, продолжался весь март. И мы наблюдаем резкое снижение рождаемости в декабре. Причем нравственность в Малой Сердобе несколько выше, чем в Даниловке (бывшее барское село) и Новом Славкине (казенные крестьяне).

Выделяется три пика зачатий. Январский (373), когда у крестьян много хлеба, нет поста, из-за длинных ночей супруги много времени проводят в постели. Майский пик – 358 зачатий: нет поста, расцветает природа, время сенокоса; несмотря на хлопоты, связанные с яровым севом, а в иных семьях нехватку хлеба, мужей и жен тянет друг к другу. Как отмечают Кушев и демографы, в весеннем пике зачатий “виновата” природа, весна время любви у млекопитающих. Третий пик – октябрь и первая половина ноября; причины массовости зачатий те же, что в январе. Четко видны и три спада: мартовский следствие Великого поста, июльско-августовский (вряд ли тут “повинен” краткосрочный Успенский пост, по-видимому, не строго соблюдавшийся, главная причина – короткие ночи) и декабрьский спад из-за Рождественского поста.

Итак, высоконравственными были наши прадеды или нет? Судите сами. На схеме видно, что в дни постов “производилось” 6570 процентов детей от обычного уровня рождаемости. Естественно, данные цифры не соответствуют общему количеству “греховных пар” за 10 лет, ведь многие родители грешили повторно, в третий и четвертый раз, т. е. грешили в основном одни и те же лица. По нашим подсчетам, за десять лет из 3756 детей примерно 950 зачато во время постов, это четверть всех детей. С учетом греховности одних и тех же лиц, полагаю вероятным, что число нарушителей христианской этики составляло около 10 процентов. В то же время девять десятых пар исполняли требования этики. На наш взгляд, это высокий уровень нравственности.

 

Глава XIII.  Государство и мужик

 

В каждом столетии Малая Сердоба переживала по одному коренному изменению психологии обитателей. В восемнадцатом она переходила от степной службы к оседлому земледелию. Средневековый казак – плохой пахарь, он воин и вор, готовый идти куда угодно – в Сибирь, как Ермак, или в Персию “за зипунами”, как Степан Разин, – только бы не работать. Когда на Дону, Хопре и Медведице восстали казаки во главе с Кондратом Булавиным, бунтари звали к себе голытьбу “прелестными” письмами: “Кто хочет сладко попить, поесть, красно по полю поездить – идите на Дон к Булавину!” Не к труду – к воровству звали. Так же и сердобинские станичники, вряд ли они тянулись к повседневному упорному труду. И когда у них отобрали ружья и сабли, заставив платить подати, как простых мужиков, это показалось им тяжелым жизненным испытанием.

Первые десятилетия пахотные солдаты решали проблемы внутреннего управления методами военной демократии. Об этом упоминалось в 9-й главе, где рассказывалось о самочинном поселении казаков и солдат на р.Карамыш под началом сердобинского атамана Воинова. С 1760-х у пахотных солдат появился институт мирского схода, на первых порах мало чем отличавшийся от казачьего круга. Не следует чрезмерно восхищаться развитием самоуправления у казаков или вольных крестьян, все относительно. Самоуправление всего лишь форма саморегуляции общества. Если содержание не соответствует форме, получается очень плохо. Вот каким описывается в корреспонденции из Малой Сердобы[161] один из крестьянских сходов в конце прошлого века.

“Каждый кто был на волостном сходе [...], а в особенности в нашей многолюдной Сердобе, тот, вероятно, выносил после схода впечатление бестолковщины, царящей с начала до конца. [...] “Бестолковщина” обыкновенно начинается с того времени, когда волостное правление разошлет по деревням повестки о времени схода. Собравши наскоро сельский сход, староста объявляет “выборным” старикам о сходе и о тех вопросах, которые должны решаться сходом. Если дела, подлежащие обсуждению на сходе, близко касаются деревни, то “выборные” охотно собираются и едут в волость на сход, деятельно рассуждая о них. Но если же на сходе не предназначаются дела [данной] деревни, а всей волости, то старики в большинстве случаев просто отказываются от поездки на сход, придумывая для этого какие-нибудь причины.

В назначенный день схода к волостному правлению съезжаются и сходятся “выборные” старики и начинают собираться кружками, рассуждая о делах почти без уяснения сущности. [...] Почти постоянно дела решают только те, у кого зычный голос, да несколько человек приверженцев. Масса присутствующих (не ошибаясь, можно сказать, 2/3) остается без всякого сознательного изъявления своего голоса при решении вопроса, если только он не касается близко и не задевает личных интересов. “Как мир, так и я” вот фраза, которой обычно решаются дела волости. Мир же в данном случае состоит из какого-нибудь десятка горластых мужиков.

На сходе постоянно бывают такие случаи, когда стоящие в задних рядах не знают, о чем толкуется у большого стола, где стоят старшина [Журлов] и десяток “выборных”, представляющих из себя мир. Закричат у стола: “Не согласны!” и остальные все кричат “Не согласны!” Услышат сзади стоящие: “Желаем!” и тоже кричат “Желаем!”, сами не зная, на что “не согласны” и чего они “желают”. Иногда тот, кто кричал “не согласен”, переходит на сторону “согласных” и наоборот, и все это только благодаря тому, что большинство не знает, о чем идет речь.” Так что для сознательного волеизъявления недостаточно демократии, нужна еще грамотность, заинтересованность и личная порядочность.

Указом Екатерины II от 19 мая 1769 года на выборные сельские власти возлагалась ответственность за своевременный сбор податей. Причем бремя налогов увеличивалось вдвое каждые 1020 лет. В 1724-м платили ежегодно с души мужского пола 70 коп. общей подати и 40 коп. оброка, итого 1 рубль 10 коп. Общая подать оставалась почти неизменной весь 18 век, зато оброчная возрастала: в 1760-м 1 руб., в 1768   2 руб. серебром, далее ассигнациями: в 1783 3 руб., в 1797 5 руб. 10 коп., в 1810 8, в 1812 11 руб.[162] При этом качество земли ухудшалось, техника земледелия, породы тяглового скота, орудия труда остались прежними, рынок сбыта развивался вяло, а совокупный налог за сто лет увеличился с 1 руб. 10 коп. до 12 руб. ассигнациями, или в 5 раз. Между тем цены росли медленнее: на продукты земледелия они поднялись в 34 раза, а скота в 1,52 раза, в среднем в 3 раза.[163] Следовательно, чтобы расквитаться с государством при императоре Александре I, крестьянин должен был трудиться интенсивнее, чем даже при Петре. Когда у нас говорят о старой крестьянской России, обычно имеют в виду крепостных. Но они составляли лишь половину земледельческого сословия, другую составляли казенные крестьяне. Говорят, помещик подневольной барщиной сдерживал развитие производительных сил. Но кто мешал развернуться казенной деревне? Чиновники и сборщики податей? Да, они наживались, пользуясь поголовной безграмотностью крестьян, но все же это капля в море. Главная причина экономического застоя, на наш взгляд, рост денежных налогов, шедших не на развитие производительных сил страны, а на поддержание внешнего великолепия имперской верхушки. Страна пухла, как тесто с переизбытком дрожжей внешне высоко поднялась, а внутри пустота. Другая немаловажная причина бедности – психологическая станичное прошлое. Мы уже видели, как много в начале века сердобинцы имели земли и пастбищ. При нормальных экономических условиях трудолюбивые мужики могли бы разбогатеть на торговле хлебом, заняться ремеслами. Но наши предки лишь снимали “сливки”, господствовала захватная система земледелия, кто сколько сумеет обработать. Они там и сям рвали клочки земли, уродуя степь лоскутами пашни, разводя сорняки. Они уничтожили древний лес на постройки, топку печей, выжигание поташа. Остатки нынешнего молодняк: редкие деревья в возрасте свыше ста лет. Не случайно урядник Сыркин, ссылаясь на воспоминания старожилов, с восхищением писал о прежнем лесе, простиравшимся “на сотни верст в окружности”, в котором водились лоси и медведи. Увы, к 1911 году в Сердобе, писал Сыркин, преобладал “мелкий лиственный лес”.[164]

Словом, предки вели хищническое хозяйство, приучив себя и потомков к расточительству труда и средств. Между прочим, в отношении к работе до последнего времени не совсем стерлась разница между “горскими” (потомками станичников) и “базарскими” (из черносошных крестьян): первые всегда, при любом председателе колхоза жили беднее “базарских”, ниже у них и уровень бытовой культуры. Видно, ментальность “горских” покоится на старинном казачьем пренебрежении к систематической работе. Здесь больше воровства колхозного имущества, причем воруют, чтобы поменять украденное на водку, “погудеть” с друзьями, потом похвалиться, как хорошо погуляли. Макаровские старики обожали фотографироваться с наполненной рюмкой признаком достатка, веселого житья, выпивали они малыми глотками, смакуя “горькую”, потом целовали дно рюмки и ставили на стол кверху дном. Все это остатки былого уважения к воле, гулянке.

Страсть степной вольницы к разгулу прекрасно подметил Гоголь в “Тарасе Бульбе”: казаки, если не воевали, то пьянствовали самым диким образом. Жизнь крестьянина казалась им скучной. Надо все лето горбатиться на пашне, зимой с утра до ночи воду таскать скоту. Станичники испытывали к простому мужику презрение, как, скажем, воры в законе, блатари к простым зекам, фраерам. И, когда пахотный солдат “переделывал” себя в мужика, в душе происходила мучительная ломка: пахарю не требовались и даже оказались вредными такие качества, как удаль, легкое отношение к чужой и своей жизни, умение больше всех выпить и т.д.

Еще один психологический сдвиг имел место во второй половине конце 19 столетия. Уравненный в правах с бывшими крепостными, живший натуральным хозяйством, почти не знавший денег, гордившийся вольностью, не испытывавший серьезной нужды, сердобинец вдруг обнаружил, что отнюдь не выделяется перед другими крестьянами. Бывая в городах, нанимаясь на работу в соседних помещичьих экономиях, он замечал, что не количеством хлеба в амбаре и солонины в бочке славен современный человек. В Россию пришел капитализм, деньги стали показателем достатка. А у него в кармане не звенит. Его самолюбие было сильнейшим образом уязвлено вторично. Этот момент зафиксировал, правда, не осмыслив до конца, автор книги о Малой Сердобе Н.Е. Кушев, обративший внимание на озлобленность современных ему крестьян. В их душах росла ненависть к богачам. Такое настроение стало одной из доминант революций 1905 и 1917 годов и раскулачивания. Третий переворот в психологии совершается сегодня. Люди, благодаря повседневной пропаганде телевидения и эстрады, перестают опираться на коллективизм, чувства справедливости и равенства внутри общины, наблюдается снижение авторитета родни, каждый живет сам по себе. Но мысль печальная здесь душу омрачает. По логике вещей, на очереди судьба семьи. Как только она разрушится, наступит конец человечеству.

Но вернемся к истории села. В 1797 году оно стало волостным центром. Волость делилась на сельские общества. Сердобинское общество состояло из общин бывших пахотных солдат и черносошных крестьян. Со временем первая разделилась на Горскую и Макаровскую, а вторая на Кузнецовскую и Саполговскую. По причинам, о которых говорилось, горские образовали Шингал. Сначала при овраге Слом (Разломовка) сердобинцы построили три двора. Помещик Хрущев их сломал и поставил свои, но тут уж сердобинцы осерчали и сломали их. Судебная тяжба закончилась в пользу крестьян, после этого, в 1814 году, в Шингал пошли с охотой жители Драгунских гор.

В 18371841 годах в положении государственных крестьян произошли улучшения, предпринятые по инициативе министра госимуществ графа П.Д. Киселева. При нем для “попечения о благоустройстве” казенных поселян и для надзора за их самоуправлением учреждена должность окружного начальника (в округ входило от одного до нескольких уездов); все предметы сельского самоуправления сосредотачивались в селе “сообразно с коренными народными обычаями”. При Киселеве не производилось повышения податного обложения, но если раньше оброчная подать изымалась ассигнациями, курс которых часто менялся, то с 1839 года стали брать 2 руб. 86 коп. серебром (плюс 95 коп. серебром общей подати). По “Положению” от 3 июня 1837 г. в России учреждались полицейские станы, два – в Петровском уезде, центром 1-го стала Малая Сердоба как крупнейшее село. Становой пристав назначался губернатором. Этих чиновников присылали со стороны, часто они имели небольшой дворянский чин, заработанный на военной или жандармско-полицейской службе. В конце 19 – начале 20 веков становыми были коллежский асессор П.Н. Еврипидов (1888), титулярный советник И.А. Крылов (1895), коллежский регистратор А.Ф. Шкенев (1904), Прыгнув из грязи в князи, некоторые из них слыли большими оригиналами: сначала били в зубы, потом сказывали, за что. У последнего пристава С.Л. Ярека в участке, располагавшимся там, где ныне районный отдел милиции, в углу двора жил в яме беззубый волк. По приказу станового, стражники выводили арестанта во двор и спускали зверя с цепи. Когда он накидывался, сбивал с ног, с человеком приключалась медвежья болезнь. Впрочем, другие были людьми культурными и любознательными, например, Александр Федорович Шкенев, благодаря которому в 1910–1911 годах, когда он стал уездным исправником, силами сельских урядников произведено описание почти всех сел. Бывший сердобинский пристав внес, без преувеличения, бессмертный вклад в краеведение без малого десятка районов Пензенской и Саратовской областей.

Крестьянская реформа царя Александра II затронула Малую Сердобу в меньшей степени, чем помещичьи села. Но сословие государственных крестьян теперь окончательно исчезло, ибо после отмены крепостного права все крестьяне стали юридически равноправными. Поэтому наших предков стали писать “бывшими государственными крестьянами”. Вертикаль местного самоуправления сохранялась: волостной сход волостное правление волостной старшина сельские (общинные) старосты, избиравшиеся на сходе. Крупная реформа второй половины века связана с Положением от 24 ноября 1866 года, согласно которому общества бывших казенных крестьян получали “владенную запись”. По ней определялось количество общинной земли и размер причитающейся за нее оброчной подати. Вместо подушной подати стал взиматься государственный платеж.

К сожалению, мне пока не удалось отыскать владенной записи Малосердобинского общества, поэтому не могу сказать о структуре налоговой системы: сколько конкретно сердобинцы должны были платить за десятину пашни той или иной категории, за лес, луга и прочее. Но зато мы имеем опубликованные статистические таблицы по материалам хозяйственной переписи 1884 года.[165] На ее основе нетрудно составить представление как о налоговом бремени, так и о благосостоянии. В 1884 году в Малой Сердобе насчитывалось:

Домохозяев (фактически дворов) 1242;

Всех жителей 6553, в т. ч.: душ муж. пола (д.м.п.) 3272, рабочих д.м.п. (1860 лет) 1664, казенных окладных душ 2844, раскладочных единиц (мирских) 3473;

Всей удобной земли (дес.) 20.997, в т.ч. пашни 11.520; на д.м.п. приходилось 6,4 дес. удобной земли, пашни 3,5; на одного рабочего соответственно 12,6, и 6,9;[166]

Средний урожай ржи (пудов с дес.) 65 (10 ц/га), овса 50;

Количество скота: лошадей (без жеребят) 1859, коров (без телят) 1974; овец 7974; свиней 2072;[167]

Годовой оклад составлял (рублей): гос. платежей 12.079, или 4 руб. 25 коп. на казенную окладную душу; оброчных податей (выкупных платежей, “земельный налог”) 16.988, или 6 руб. на казенную окладную душу; местные сборы (на раскладочную душу): земские 3338 (96 коп на душу), волостные 974 (28 коп. на душу), общественные (по всем 4-м общинам) 1944 (56 коп).

 Среднестатистический сердобинский мужик платил в год около 10 руб. в государственный и местный бюджеты. Сравните: в 1888 году рабочая лошадь стоила 30 руб., дойная корова 25, овца 3 руб., пуд картофеля 2025 коп., пуд шерсти 3 руб., 1 тыс. штук кирпича 1012 руб., ведро водки 5 руб. Сопоставляя эти цифры и полагая, что сельскохозяйственный рабочий получал в помещичьих экономиях примерно 100 рублей в год, можно считать, что совокупный размер фискальных выплат в процентном отношении примерно равнялся подоходному налогу труженика советских времен (8–13 проц.). Существенная разница состояла в том, что живые деньги крестьянин мог получить не у колхозного кассира, а продав на рынке в Петровске или Саратове известное количество своей продукции, т.е. затратив дополнительный труд. Однако благосостояние сердобинского жителя к началу века росло медленнее, чем, скажем, в послевоенные 195080-е годы, но стоит отметить: подвижки в лучшую сторону при Николае Втором касались далеко не всех.

Рост населения привел к тому, что к середине 19 века стало не хватать пахотной земли. Разумеется, по сравнению с помещичьими крестьянами, ее было много, но сердобинцы-то соизмеряли потенциал поля с “безразмерными” нормами 18 века! В 18091810 годах они отстояли перед Правительствующим Сенатом право на шингальские поля, несколькими годами раньше на топловские до р.Песчанки и на Абадиме. В ходе генерального межевания конца 18 – начала 19 веков эти границы были закреплены на планах генерального межевания. Когда между шингальскими и липовскими полями стал селить деревню помещик Салов, село было взбудоражено. Зимой 1858 года в Сердобе некий человек собирал деньги “на хлопоты” для отобрания у Салова земли. Требовал ни много ни мало 3000 рублей! Встревоженный слухами в Сердобу примчался окружной начальник для производства дознания. Правда, никто не сознался в сборе денег. Крестьяне предусмотрительно свалили все на Салова: это он-де замыслил лишний раз опорочить сердобинское общество.

Спорила община о земле также и с помещиками Каховским и Огаревым в 1840-х годах, но дело Петровский земский суд “затерял”. В 1854 и 1856 годах оно рассматривалось во второй, третий раз, и опять без толку. “Крестьянам села Малая Сердоба частно только известно, что помещиками Огаревым и Каховским назад тому около 60 лет сделан захват земли, принадлежавшей им, что можно видеть из плана генерального межевания”, заключил окружной начальник.[168] Судя по всему, захваченную Огаревым и Каховским землю купил или получил по наследству Салов. Мнимую или действительную законность его владения подтвердил суд. Так поселилась Марьевка.

Заметим характерную особенность. В восемнадцатом столетии ни один помещик не дерзнул претендовать на земли, которые станичники считали своими. Зато с середины 19 века уполномоченные Сердобы не выходили из залов суда. Это говорит не только о нараставшем дефиците пахотных и сенокосных угодий, но и окончательной утрате привилегированного положения бывших пахотных солдат. Да и вряд ли кто из них в ту пору почитал себя за потомка “государева человека”. Симптоматично, что автор описания Малой Сердобы урядник Сыркин в 1911 году, очевидно, ориентируясь на рассказы местных аксакалов, писал об основании села, мало сообразуясь с действительной его историей: “Предполагается же, что оно существовало с середины 16-го столетия и основано первоначально дегтярями или вообще людьми, которые жили большей частью раньше в лесах. [...] Впоследствии, еще до царствования Петра Великого сюда были поселены стрельцы для уничтожения умножившихся в то время  разбоев, которые потом возвращаться не пожелали, и с тех пор село начало постепенно развиваться”.[169] Упоминание о дегтярях не случайно, это отголосок прежних занятий по выжиганию поташа. Причем производили древесный уголь, а возможно и варили из угля непосредственно поташ, например, для варки мыла, предприимчивые “базарские”. На это указывает расположение улицы Поташ.

“Базарская” сторона Малой Сердобы официально впервые упоминается в 1751 году в связи с открытием второй в селе церкви – во имя Николая Угодника. Следовательно, низовая сторона расширилась настолько значительно, что могла позволить себе построить храм Божий. Благодаря чему никольские сумели разбогатеть? Полагаем, благодаря продаже поташа, шедшего в это время на экспорт в Англию, базарной и ярмарочной торговле. Первопоселенцами стали черносошные крестьяне, прибывшие в Сердобу между 1717 и 1723 годами. Наше умозаключение строится на умолчании в перечне убитых и плененных по Сердобинской слободе в августе 1717 года фамилий черносошных крестьян, в списке показаны одни только семьи пахотных солдат и священник. Значит, до этой даты черносошники в слободе не числились. Впервые они упоминаются в переписи 1723 года. Рискну предположить: если бы не страшное опустошение, произведенное в 1717 году кубанцами, пахотные солдаты вряд ли позволили бы поселиться у себя под боком черносошным. Последние выбрали не лучшее место для поселения: все низовье занимали тогда болота, озера и старицы. Быстрое осушение произошло благодаря посевам зерновых, пашня – враг воды. На планах середины 19 века нивы “базарских” начинались от базара и шли в славкинскую сторону.

С какого места начиналась базарная часть села? Это район нынешнего автовокзала, на соединении улиц Базарной (Советской) и Верхней Саполги. Здесь на старых планах показано начало петровской дороги через р.Саполгу (она проходила там, где и сегодня). Еще одна дорога от площади Никольской направлялась в старую часть села прямо на Посад через реку Сердобу.

Первой в низах поселилась западная часть Верхней Саполги, поскольку здесь самое сухое место и рядом речка, что важно для скотоводства. Следующей, вдоль реки Сердобы, поселилась верхняя, ближняя к центру часть Тюнбая. Две улицы “пошли” навстречу друг другу. Тут в голову кого-то из богатеньких черносошных крестьян пришла идея арендовать у общества землю под базар. Вкопал столбы, соорудил навесы, и вот уже наехались и сошлись продавцы и покупатели. Крестьянину, конечно, в голову не приходило, что он творит местную историю, будущую архитектурно-планировочную структуру крупнейшего села. На базар стали ездить петровские и славкинские жители, торговая площадь расширялась, ряды с навесами приближались к р.Сердобе, при петровской дороге были построены первые дома Нижней Саполги, а по обеим сторонам славкинской – улица Журлова по фамилии первого застройщика.

На базар ездят с деньгами, поэтому небескорыстное духовенство предложило построить здесь церковь. Когда ее освятили и начались церковные службы, административный и духовный центр села переместился с Драгунских гор на современное место, тесня и осушая болота.

Одной из самых неприятных для казенного поселянина была рекрутская повинность. По документам выходит, что горских поначалу в рекруты не брали, в армию шли служить черносошные крестьяне. Первыми рекрутами среди них стали Иван Ланщиков (1723), Степан Крюков и Михаил Субботин (1734), Сидор Грачев (1735), Григорий Баринов (1736), Иван Стрельников (1738), Архип Влазнев (1739) его потомок станет Героем Советского Союза, Иона Варламов (1740). Пахотных же солдат с Гор в 17241764 годах переводили навечно на военные поселения в ландмилицейские полки, или в просторечии – ланцы, как именовались внутренние, территориальные войска. Между 1724 и 1747 годами в ланцы отправились 46 человек, по два человека в год.[170]

Со времен Петра и до конца царствования Екатерины II военная служба продолжалась пожизненно. В отставку, от рядового до генерала, уходили лишь по состоянию здоровья. В 1793 году срок службы определили в 25 лет, с 1834 года в 20, с 1855 по 1872 ее продолжительность последовательно снижалась до 12, 10 и 7 лет. Лишь в 1874 году рекрутчину заменили всеобщей воинской повинностью. Что такое 20–25 лет службы для молодого человека? Он навек прощался с близкими людьми, жена становилась вдовой при живом муже: ни письма от него, ни устного известия.

Разверстку на службу осуществляла община, она же собирала деньги для рекрут. Когда сверху поступало указание призвать с такого-то количества дворов столько-то рекрутов, на сходе, соблюдая очередность, решали, с каких дворов “забрить” молодых людей. В спорных случаях дело решал жребий. Богатые откупались, нанимая вместо своих сыновей любого человека, не обязательно из Малой Сердобы. Наемных рекрутов называли охотниками, ибо шли они по собственной охоте. А чаще по нужде. В 1859 году житель Малой Сердобы Ефим Маркелович Панин подался в рекруты вместо новоназимкинца Василия Иванова. Как требовал порядок, Панин подал прошение губернатору:

“Покорнейшее прошение. Возымел я желание поступить в военную Его Императорского Величества службу за кого-либо по найму в рекруты, начертал волостной писарь от имени Ефима Панина. Покорнейше прошу Ваше превосходительство освидетельствовать меня предварительно в состоянии здоровья в Саратовском рекрутском присутствии, и в каком положении я буду найден, приказать кому следует снабдить меня надлежащим свидетельством, дабы наниматель не мог прийти в том в сомнение и излишние издержки. На что и ожидаю всемилостивейшей Вашей резолюции.”[171]

После признания Панина годным к службе наниматель обязывался заплатить рекруту 150 рублей серебром, в том числе в задаток 40 руб. По завещанию, остальные 110 руб. распределялись следующим образом: сыну Михаилу 8, дочерям Евдокии, Марии и Татьяне по 4 руб. каждой, матери Екатерине Андреевне 20, жене Анисье Ивановне 10 руб. Остальные 60 руб. рекрутское присутствие должно было высылать по его требованию на место службы. В случае смерти передать остаток жене и детям. Помимо того, наниматель брался привезти матери Панина озимого хлеба 10 пудов, ярового 10, жене с детьми хлеба озимого 40 пудов, ярового также 40, купить жене и детям корову стоимостью 15 руб. серебром. Наконец, наниматель соглашался платить подати за охотника Панина и его малолетнего сына Михаила “до следующей 11-й ревизии”.[172] 9 июля 1859 года Ефим Панин числился уже в списках Саратовского внутреннего гарнизонного батальона. Впереди у него 10 лет солдатчины. В архиве сохранились еще три дела о найме в рекруты крестьян Малой Сердобы Карякина, Курочкина и других.[173] Наем охотника мог позволить себе не каждый. Панина сподвигло на отчаянный шаг бедственное положение семьи.

“Вот уже более 10 лет в Сердобе существует военно-призывной участок, заключающий в себе 7 соседних волостей, писал корреспонент газеты.[174] В первых числах ноября, когда обыкновенно происходит прием новобранцев, с последними приезжают сюда родственники и близкие знакомые. Сонное село оживляется на неделю и более: масса постороннего народа ходит по улицам, гуляя, при близкой разлуке с рекрутами. Кабаки, винные и мелочные лавки торгуют в это время бойко. Замечается за последние года, что призываемые ведут себя очень скромно. Прежде, лет 56 тому назад, новобранцы здесь чересчур “озорничали”: внезапные нападения на проходящих, мелкие кражи, битье стекол и вышибание ворот было обычным делом рекрутов. Ничего этого теперь нет. Соберутся человек 20 призываемых, купят вскладчину гармонику[175] и пройдутся с песнями и пляской по улицам, тем и кончается их уличное присутствие. Пьянства особенного тоже нет: выпьют для куражу, и только. Пьют больше родственники и знакомые новобранцев. [...] Замечается также, что большинство молодежи идет на службу охотно, без всякого страха, хотя есть немало таких, которые смотрят на отбывание воинской повинности как на что-то ужасное.

С Малосердобинского участка в нынешнем году требуется 149 человек, всех же обязанных явиться к призыву насчитывается около 300 человек. Прием новобранцев начался”.

По окончании службы некоторые возвращались в родные места. В 185159 годах, отслужив по 20 лет, в Малую Сердобу вернулись унтер-офицеры Назар Леонтьев, Федор Хребтищев, Филипп Смирнов, Ивлий Чесноков, Василий Плотников, Маркел Журлов, матрос 1-й статьи Фрол Ломовцев, фейерверкер Алексей Осипов, рядовые Яков Пономарев, Иван Курочкин, Ерофей Трусов и другие. Уволенным в отставку выдавалось единовременное пособие: унтер-офицерам по 22, рядовым по 17 руб. серебром. На такие деньги они могли купить рабочую лошадь. Потребное количество леса полагалось отпустить на постройку дома. Община положительно решила вопрос о причислении к ней отставных нижних чинов с наделением пахотной землей. В приговоре отмечалось, что все эти лица “поведения хорошего и в дурных поступках и обращении с нами замечены никогда не были”. Общество поручало волостному голове Никите Стрельникову ходатайствовать перед начальством о причислении указанных лиц к селу Малая Сердоба с выдачей единовременного пособия, так как они в нем “по бедности нуждаются”.[176]

 

 Глава XIV. “Картофельный бунт”

 

В исторической науке выступления крестьян против принудительной посадки картофеля известны под названием “картофельных бунтов”. В Россию первый мешок картошки привез из Голландии Петр I. При Екатерине II “земляная груша”, “тартуфель” начал внедряться в России как средство борьбы с голодом. 8 февраля 1765 года указом императрицы все губернаторы обязывались лично заботиться о разведении продукта. Но сельские власти отнеслись к делу формально и тихо саботировали. В отписках в Петербург сообщалось: “Оных яблоков ноне в появе не было”, “по Божескому изволению ни единого того яблока урожаю не оказалось”, “яблоко то мирянам не показалося”, “не только приплоду, но и что посажено в земле не оказалося”.[177] Первую кампанию принуждения к посадке картофеля правительство проиграло. При Александре I разведение плода поручили немецким колонистам. Снова неудача.

В 1841 году за дело взялся Николай I с присущей ему непреклонностью. При нем вкус картофеля под свист плетей узнала и Малая Сердоба. Сопротивление крестьян сеянию “чертова яблока” лишь в малой степени связано с религиозными соображениями, более весомая причина волнений заключалась в опасности закрепощения. В Сердобу и другие селения казенных крестьян из Петербурга прислали печатные “Наставления”, согласно которым под посадку картофеля отводилась общинная земля, на которой вводилась общественная запашка. Такая же система организации производства бытовала в помещичьих имениях месячина, и у казенных поселян сразу возникла ассоциация с барщиной. Именно это, а не темнота крестьян послужило причиной бунта. Как убедительно доказал известный краевед В.С. Годин, пензенские крестьяне начали сажать картофель, по крайней мере, с конца 18 века.[178] И весьма вероятно, что сердобинцы, многие из которых сезонно работали в барских экономиях, служили в армии, совершали дальние поездки при отправлении натуральных повинностей и т.п., не только видели картофель, но и пробовали на вкус.

Барщины опасались. Что это такое, знали из общения с соседними крепостными крестьянами. К примеру, в описании урядником Логашовым села Даниловки Лопатинского района в 1911 году рассказывается:[179] “В крепостное право арендатор даниловской земли некто Штемпель[180] производил обработку земли на женщинах, запрягая их по 6 чел. в плуг, прикрепляя за него лямками. От такой усиленной работы, женщины, которые находились в положении, несвоевременно на пашне рожали детей, но только мертвыми. И в одно время, проезжая мимо пахавших женщин какой-то начальник увидел трех выброшенных на пашню мертвых новорожденных детей. [Начальник] записал такое издевательство себе на память и предал Штемпеля суду. Суд был в Петербурге, коим Штемпель приговорен к смертной казни. Но он, по извещении суда, не дождался такого приговора, выпил какого-то ядовитого вещества и тут же умер. [...] Были и такие случаи, что красивую молодую девушку прямо из-под венца привозили к барину для совокупления”.

Вольные крестьяне не могли даже представить подобной ситуации. При случае они и сами проявляли жестокость, особенно к чужаку. В метрической книге Никольской церкви мне пришлось видеть запись о том, что 16 января 1857 года был убит, а 18 января похоронен “Московского пехотного полка подполковник Яков Кириллов Квашинский, 40 лет”. В графе “От чего умер”, написано: “Убит”. В описании села урядником Сыркиным по этому поводу указывается, что в ограде Никольской церкви “похоронен севастопольский герой, убитый здесь при следующих обстоятельствах. [...] Здесь зимовал полк драгун, которым командовал подполковник Квашинский. И в одно время, когда он шел домой, был убит местными крестьянами, которых после этого наказали на эскадроне розгами и заклеймили. А его денщик принимал участие в убийстве. Опасаясь, что его заподозрят в нем, застрелился. Убитый подполковник похоронен в ограде Никольской церкви и ему поставлен и ныне существующий каменный с железным крестом памятник с надписями: “Московского пехотного полка подполковник и кавалер Яков Кириллович Квашинский скончался от рук убийц 14 января[181] 1857 г.” С другой стороны: “Мир праху твоему, достойный товарищ”. И с третьей: “Офицеры Московского пехотного полка своему товарищу, севастопольскому герою”. Местной администрацией возбуждено ходатайство об его возобновлении, т.к. памятник уже приходит в ветхость”.[182] Квашинский, как выяснил краевед Г.В. Еремин, служил в должности заместителя командира этого полка, возвращавшегося к месту постоянной дислокации из района боевых действий под Севастополем во время Крымской войны и зазимовавшего в Малой Сердобе.

Можно, конечно, ссылаться и на темноту части крестьян, сопротивлявшихся несомненной пользе картофеля. Например, в Камаевке Лопатинского района, где крестьяне также бунтовали, они говорили: какой толк от него, коли ни соломы, ни мякины. С другой стороны, говоря такие слова, бунтовщики могли просто валять дурака, а чиновники приняли это за чистую монету. Трактуя причины мятежа, важно подчеркнуть, что губернатор в донесении Николаю I акцентировал внимание именно на опасении закрепощения. По его мнению, при самом учреждении нового управления (имеется в виду киселевская реформа) у крестьян вкоренилось прочное убеждение, что их собираются обратить в удельные или помещичьи крепостные. Это началось еще с осени 1840 года, когда в Петровске получили указание заставить крестьян  сажать картофель. Поэтому малейший шаг в сторону нововведения лишь укреплял подозрения казенных поселян.

Если в Малой Сердобе когда-нибудь появится полноценный музей, пусть устроители не позабудут поместить ксерокопию “Краткого наставления о посеве, уборке, хранении и употреблении картофеля, составленного по высочайшему повелению в Третьем департаменте государственных имуществ” (Спб, 1841 г., 16 страниц). Это очень толково составленная брошюрка, которую не без пользы можно прочесть и сегодня. С нее-то и начался бунт. Вообще в Малой Сердобе имела место целая череда неповиновения и волнений. Вот как излагается последовательность событий в научной литературе.[183] В марте 1841 года крестьяне села Малая Сердоба отказались засаживать картофельную десятину, заявив, что они не желают быть “барскими”. Чтобы оценить размеры этой удельной “барщины”, необходимо учесть, что крестьяне каждой волости должны были в количестве 60 человек собрать с крестьянских дворов навоз, вывезти в поле на 30 телегах, разбросать и на 60 лошадях вспахать и забороновать землю. Не пожелав этого делать, малосердобинцы заявили протест против лихоимства волостного писаря, насилий и поборов сельского начальства. Получив известие о неповиновении, приехал окружной начальник Бер, словами и розгами “убеждая” деревню. Волнения прекратились, но на короткое время. В апреле начальство потребовало подводу для доставки в магазин (хлебный склад)[184] яровых семян. Крестьяне опять сказали “нет”. Более того, они выбрали двух ходоков для объезда соседних сел, которые подняли на ноги  Старое Славкино, Саполгу, Новоназимкино и Новодемкино, добились общемирского решения всех казенных крестьян округи “стоять заодно, не давать подвод и не сажать картофеля”. Чиновники начали было следствие, арестовав несколько крестьян, но собравшаяся толпа заставила окружного начальника и исправника освободить их. 25 мая в Новом Славкине толпа потребовала от сельского писаря вернуть начальству “Краткое наставление” о посеве картофеля, понесла книжицу на проверку к попу (не фальшивая ли?), затем выбрала троих ходоков для отсылки наставления в Малосердобинское волостное правление. На следствии ходоки заявляли: мы “опасались, чтоб книжка не дожила до худых времен и чтобы не пришлось платить им за то какого-нибудь штрафу”.

Волнения перекинулись на соседние волости, зашумели Бакуры, Комаровка, Панкратовка, Кручи, мордва Старой и Новой Яксарок, татары Усть-Узы. Увещевания чиновников и проповеди священников оказались безрезультатными, в ответ они слышали мощное: “Не желаем, хотим жить по-прежнему!”. Крестьяне отказывались идти на допросы, платить вновь наложенные сборы, избивали старост и сотских. В движении приняло участие до 10 тыс. человек. Одним из подстрекателей бунта стал сердобинский волостной старшина Леонтий Анисимов (т.е. Леонтий Анисимович, фамилия не указана), говоривший, что неподалеку строится сахарный завод, куда крестьяне будут ходить на барщину. В результате все фискальные мероприятия в селе оказались парализованными: сбор податей и отбывание общественных повинностей полностью прекратились. Попытки администрации усмирить волнение с помощью небольших воинских отрядов в 2550 солдат не имели успеха: крестьяне заставляли их покинуть село. Прибыл чиновник особых поручений из Саратова, но и он не имел успеха. За ним явился сам губернатор с главой жандармского ведомства в сопровождении батареи орудий (!) и пехотного отряда. Был созван сход в числе 1000 душ, людей оцепили солдаты с ружьями и понятые из соседних, не бунтовавших, деревень.

“Пригласив штаб-офицера корпуса жандармов и сельского священника, говорится в “Краткой записке департамента полиции”, губернатор еще раз испытал над крестьянами средства кроткого убеждения и вразумления, но видя, что они действуют весьма на немногих, [...] приказал наиболее упорствовавших и дерзкими словами поддерживавших упорство в толпе, взять, заковать и отправить для предания суду. Прочих же, более других упорствовавших [...], подвергнуть полицейскому наказанию розгами. После умеренного наказания нескольких десятков человек главная масса непокорствовавших пала на колени, просила прощения и покорилась воле начальства. Остались непреклонными несколько человек по какому-то невежественному ожесточению, которому объяснить причины не могли. Они были также взяты под стражу и преданы суду”.

Пока на Никольской площади свистели розги и шомпола, явилась депутация крестьян из села Саполги, староста, писарь и 20 рядовых, привезшие, как и славкинская мордва, “Краткое наставление”. Сняв шапки и поклонившись, они заявили, что общество приговорило в посадке не участвовать. Тут же их высекли розгами, а староста с писарем пошли даже под суд как “зачинщики непослушания”. Все эти события происходили в двадцатых числах мая (по старому стилю). Ясно, что с посадкой картофеля в этом году Сердоба безнадежно опоздала, и он, конечно, не вырос. Дело о бунте рассматривали губернатор, Сенат, Госсовет, суд. Было осуждено 60 человек, в том числе на каторгу. По приговору Сената 11 человек наказаны розгами от 20 до 50 ударов. Через пять лет Николай I наложил резолюцию: “снисходя к невежеству крестьян”, он их прощает, но ежели подобное повторится, ослушников сдавать в рекруты, а непригодных к военной службе в крепостные работы. В Сердобе устных преданий о бунте не сохранилось. Чуть позже, во второй половине века, без сопротивления со стороны крестьян, стали сажать подсолнечник. Сначала для лакомства чтобы лузгать семечки. В 1840-х годах воронежский крестьянин Бокарев научился добывать из него масло (до этого использовалось конопляное и льняное). В восьмидесятые годы подсолнечник вовсю уже сеяли в Малой Сердобе, прежде всего, как источник масла. Он и поныне является одной из самых высокодоходных культур.

 

 Глава XV. “Вышед, яко сильное ополчение”

 

“Настал день жатвы... Селяне оставляют дома свои и вышед, яко сильное ополчение, из-за оград жилищ своих, распростираются по нивам своим, где согбенны до земли и в поте лица своего подсекают волнующуюся жатву”.[185]

 

В последние годы публицисты вдоволь наиздевались над “тоталитарно-большевистским” выражением “битва за урожай”, которое-де только и могло появиться при социализме. Но это клевета на наше Отечество. Как верно замечает В.В. Кожинов, уровень жизни в России был заведомо ниже, чем в основных странах Западной Европы, и 300, и 500 и 1000 лет назад, при любых политических режимах. Причина отставания не в производственных отношениях, а в природно-климатических условиях. Как отмечают даже американские историки,  западноевропейский крестьянин имеет на 50100% больше времени на полевые работы, чем российский.[186] Иными словами, чтобы жить так, как живет западный фермер, российский земледелец вынужден трудиться в 1,5–2 раза интенсивнее. Но, как мы убедимся далее, это невозможно физически – сердобинский хлебороб работал на пределе, на износ. “Во мне, говорила крестьянка Матрена Тимофеевна из некрасовской поэмы, нет косточки неломаной, нет жилочки нетянутой”. Такими же словами говорили о себе и сердобинские старики, не читавшие поэмы. “Работал, что есть моченьки, до изнуренья сил”, поется в сердобинской песне. Иначе нельзя: сам умрешь и детей и стариков уморишь голодом.

Наши современники время от времени слышат по телевизору настолько же популярную, насколько и мерзкую интермедию “В деревне Гадюкино все время идут дожди” (под Гадюкино подразумевается, естественно, Россия). Ничего смешного; да, у нас бывают годы, когда дожди “съедают” весь урожай. В начале 17 века дожди несколько лет подряд не дали сжать рожь, начался массовый мор, и вымерла половина Москвы. Другая напасть – засуха. В 1774 и 1833 годах из-за жары погибли посевы по всей Саратовской губернии, пересохли многие реки, испортилась вода в колодцах, сообщает источник. “Народ питался мякиною, лебедою и бардою; от такой... пищи многие страдали отеком и водянкою”.[187] Голодовка... Сердобинские крестьяне, при избытке пахотной земли, иногда тоже голодали. Они не умели хранить подолгу страховые запасы зерна. Древние египтяне и греки достигали этого, помещая хорошо отсортированное зерно в просторные глиняные корчаги, наглухо закрывая и замазывая крышки. Разве в Сердобе мало глины? Почему же тогда из века в век зерно ссыпали в ненадежные сусеки, где его загрязняли мыши, где оно подмокало во время осенних и весенних дождей? Не хватало предприимчивости? Нет, скорее времени. Относительное безделье крестьянин мог позволить себе лишь зимой, при лучине, в тесной избенке, набитой людьми и животными. Какие уж тут горшки-корчаги! Слепишь на круге, а где просушивать, закаливать, коли не хватало дров ведь печи топили соломой!..

Помню, в шестидесятые, когда сердобинское поле родило невиданный урожай и земледельцы завалили зерном все тока, дожди не кончались недели две. Пшеничка “горела” – сунув ладонь в бурт, можно было обжечься. Элеваторы ее не принимали, а областное начальство требовало: сохранить до последнего зерна, иначе партбилет на стол. Председатель колхоза М.С. Власов, приехав на макаровский ток, повздыхал и приказал бульдозеристу сбросить урожай в глинные ямы, что рядом с током, привалив землей. Заведующего током попросил молчать. А на другой год жестокая засуха. В какой стране Запада возможны такие перепады? Специфика климата делала календарь основных сельскохозяйственных занятий мужика крайне напряженным. Во 2-й половине 19 века яровой сев продолжался у нас, согласно научной литературе,[188] месяцполтора. По отчету волостного старшины Н.В. Патенцева, к которому мы еще обратимся, в 1912 году яровые сеяли с 16 апреля по 12 мая. Процесс работы включал в себя вспашку, двоение (пахота поперек первой обработки), боронование один-два раза, сев, заделку семян сохой (еще одну, только более легкую для лошади и человека, пахоту). Пахали взрослые, самые сильные члены семьи, сеяли старший сын или старик из лукошка или короткого мешка. Работа требовала навыка, большого тщания, слабого ветра. Надо было разбрасывать семена не густо и не редко. С бороновкой управлялись младшие члены семьи, ребята лет десяти, а если их не было, то женщины. При этом мы не имеем точных данных по Сердобе, какая часть крестьян прибегала к двоению пашни, а какая нет. Все зависело от наличия сильных рабочих рук в семье.

Посчитаем затраты труда на самый тяжелый вид работ пахоту в системе трехполья, исходя из одной допосевной обработки и повторной после посева. То есть берем самый минимальный объем. На каждого взрослого рабочего от 18 до 60 лет в Сердобе приходилось (см. сведения на с. 117) 6,9 десятины пахотной земли, или 7,6 га (76 тыс. кв. м). Чтобы вспахать такую площадь, при ширине захвата сохой 20 см, пахарь должен пройти пешком по пашне, крепко держа ручки сохи, выдерживая глубину 1012 см, ни много ни мало 380 км. Да столько же при повторной вспашке. Удивительно, потрясающе, невероятно! На вспашке и заделке семян сохой на площади 6,9 десятины по системе трехполья (пар тоже пахали дважды) наш пахарь одолевал как минимум 760 км, а те, кто двоили пашню, –более 1000 км. Все равно, что каждую весну и лето проходить с сохой от Малой Сердобы до Москвы! При скорости 3 км/час непрерывной работы на это потребовалось бы 253 часа, при 12-часовом рабочем дне 20 суток. Но такой режим не в состоянии выдержать ни конь, ни человек. Вспомните, как устал главный герой романа М.А. Шолохова “Поднятая целина” здоровяк Семен Давыдов, вспахавший всего одну десятину на паре быков, сакковским плугом. В конце дня он еле волочил за собой ноги, его тошнило, все плыло перед глазами. А ведь не слабак заводской рабочий, привычный к физическому труду.  На паре быков шолоховский герой еле-еле осилил десятину, а мы будем считать, что сердобинский пахарь на лошадке поднимал полдесятины в день все же соха не плуг, а лошадь не так сильна, как быки. Сердобинский мужик проводил за сохой, по меньшей мере, 27 дней в году чистого времени. Колоссальная нагрузка!

Близкие к нашему результаты получены недавно профессором Л.В. Миловым в монографии, гармонично соединившей математику, историю, агротехнику и добросовестность ученого.[189] По его подсчетам, на тяжелых подмосковных почвах, при ширине захвата сохи 17,5 см, глубине 2 вершка (8,9 см)[190] и более медленном, по сравнению с Сердобой, передвижении по пашне пахарь проходил от 45 до 63 км на десятине. Да столько же при двоении. То есть и здесь можно говорить о ежегодных “путешествиях из Петербурга в Москву” с сохой в руках. После таких подсчетов становятся понятными недавние совершенно серьезные утверждения наших стариков о том, что при Советской власти живется, “как в раю”. Они не считали трудной работу сельского механизатора.

Разумеется, 6,9 дес. обрабатывались не единовременно. Одну треть занимала ярь, над которой трудились весной в течение месяца, начиная сеять как можно раньше. Вторую треть – пар, участок, оставшийся от прошлогодних яровых, пахали первый раз в начале лета. Последнюю треть озимь сеяли в конце лета, с первых чисел августа на паровом поле. К концу весеннего сева подрастали травы, начинался сенокос, продолжавшийся до трех недель. Как и повсеместно, для крестьян это были лучшие, самые романтические дни. Не знаю, как на других участках, а за Песчанкой, где находились великолепные заливные луга, перепаханные в конце 1960-х, их не разграничивали на участки, косили общиной, а затем делили копны в соответствии с трудовым вкладом каждой семьи. В Сердобе получали до 120 пудов сена с десятины, с богара до 6080. Его давали ягнятам, овцам. Лошадей и коров сеном не баловали, этих кормили сечкой мелко резаной ржаной соломой, посыпанной отрубями, политой горячей водой. В дальнюю дорогу брали овес, тем же овсом подкармливали коней накануне и во время полевых работ. В общем, лошадь в Сердобе сытно питалась только пока работала, в остальное время грызла плетни.

Времени для заготовки достаточного количества сена также не хватало. Как писал доктор Кушев, в некоторые годы на разверсточную единицу (на одного мужчину) приходилось 50 пудов сена, что считалось очень много. Положим, в семье 3 “разверсточных” мужика, благоприятная весна позволила семье запасти 150 пудов (2,4 тонны) сена. Семья середняцкая: 2 лошади, жеребенок, 2 коровы, теленок, 4 овцы, 5 ягнят. Зимнестойловый период длится 7 месяцев, или 210 дней. Разделим 2,4 тонны на 210 дней, получаем на весь скот лишь 11,4 кг (две охапки) в день. И это при максимально высоком урожае трав! Фактически же скот получал вдвое меньше, по 56 кг в день, а то вообще обходился соломой, а овцы вениками, ивовыми прутьями. При нормальном рационе коню требовалось на зимнестойловый период 160, корове 107, овце 54 пуда сена. Т.е. в нашем случае скоту требовалось на зиму не 150, как у нас, а 800 пудов сена.

По подсчету историков, для заготовки 600 пудов сена одному косцу необходимо 40 дней чистой косьбы, а ведь нужно еще ворошить рядки, метать копны, перевозить сено домой.[191] А на очереди вспашка пара, жатва. На грех, один-другой дождик перепадет, нарушая ритм заготовки, испортив какую-то часть сена. Вот почему лошади грызли плетни и вот почему справный хозяин не мог обойтись без найма рабочей силы. Россия не Европа, где можно косить сено и пахать зябь даже в декабре, да и зимнестойловый период в Европе вдвое короче, поэтому германскому бауэру и 400 пудов сена хватало на зиму за глаза. Жать рожь начинали с 7 июля. В основном ее снимали серпом. По словам стариков, косой валили в рядки только в засуху, когда рожь низкая и ее трудно вязать в снопы. Снопы с ближних полей сразу везли домой. Если нива находилась далеко на Белом Ключе или под Шашкино, часто приходилось молотить прямо в поле, расчистив небольшой ток. Зерно везли домой, солому считалось более выгодным продать мужикам соседних сел, а для себя купить у кого-нибудь в Сердобе. Также по причине дальнего расстояния отдаленные полосы не удобряли. Крестьяне как зеницу ока берегли лошадей, без них крах хозяйству, голод и нищенство. Чтобы макаровскому крестьянину вывезти с Вехи десятину ржи в снопах, необходимо было проехать взад-вперед 1012 раз по 20 км, а всего 200 верст. На это уходила неделя или 10 дней при чудовищной нагрузке на лошадей.

Рожь жали женщины, так как работа требовала  не силы, а сноровки, низкого роста и гибкости стана. Лишь немощные старики оставались дома с малыми ребятами, в некоторых семьях жалели и невесток с грудными детьми. Рассказывают забавную историю про лысовскую бабу, никогда не покидавшую своего двора, разве что в церковь по большим праздникам. Она каждый год рожала по малышу, бойко убиралась по дому, и свекор, жалея бойкую сноху, не велел ее брать на жатву. Так она прожила лет до тридцати. Наконец, в родах случился перерыв, бабу взяли в поле. Жали на Вехе. Сноровистая, она быстро приспособилась и пошла, махая подолом, согбенная до земли, впереди всех, только снопы летели из-под нее. Наконец, жницы достигли верхнего гребня Вехи. Сноха выпрямилась, чтобы перевести дух. И тут увидела под горой Асметовку. Сильно озадаченная, она всплеснула руками и воскликнула: “Батюшки, и тут люди живут”. Она думала, люди живут только в Малой Сердобе.

В домашних условиях рожь молотили между 10 июля и 26 сентября. Выгоднее считалось обмолотить как можно быстрее, пока на рынке стояли высокие цены. Поторапливались бедняки: у них старая рожь кончилась, нечего стало кушать. Желание поскорее обмолотить рожь и овес стало основной причиной покупок молотилок, а не стремление к сбережению физических сил. Молотилку покупали вскладчину с участием соседей, родни; в 1894 году она стоила 135 рублей деньги большие. Многие семьи молотили рожь зимой, особенно при богатых урожаях. Как только выдавалась свободная от других работ минута, хозяин командовал: “Гришка, Микишка, Манька, Паранька, со мной с утра молотить”. Обмолот яровых продолжался с 28 июля по 24 сентября, подсолнуха с 1 по 25 сентября. Последним занимались подростки и дети, начиная лет с пяти. Ребята срезали шляпки, сушили на солнце, в дождь на печке и, собравшись в риге, стучали палочками по шляпкам. Хозяин свозил зерно на маслобойку, получая превосходное масло. Сердобинское растительное масло всегда ценилось на базаре, славится и по сей день. Как-то колхозники макаровской бригады возили его в Саратов. Одна боевая колхозница зазывала покупателей, переливая масло из одной стеклянной банки в другую: “Вот масло сердобинское, перегонное, золотые капельки!” Конкуренты сильно злились на нее, а саратовские покупали наперебой “перегонное”. Мигом распродали. Откуда городским знать, что масло не самогон, его не перегоняют? Горожан впечатлял золотистый цвет, густота и душистый запах, впитавший в себя все запахи трав Дикого поля, воспетого Гоголем, Вяземским, Короленко, Гладковым.

Сев озимых начинался в среднем 5, оканчивался 28 августа, средняя продолжительность составляла 24 дня. Те, что жили рядом с речкой, семена для очистки от сорняков опускали на короткое время в корыто с водой. Пустые и больные зерна вместе с мусором всплывали, их тут же снимали, а чистую рожь раскладывали сушить. Большинство же сортировало зерно дедовским способом, подбрасывая деревянной лопатой ветер разберется, какое зерно тяжелое, а какое пустышка. Для сушки снопов в 18 веке применялись овины, риги, либо места под навесом. Насколько можно верить старикам, овины запретило строить волостное правление, возможно, по решению схода после одного из сильных пожаров (в овинах просушивали снопы, разжигая небольшой огонь). Село слишком велико, и убытки от сильного пожара были бы огромны. Прекращения сушки на огне могло потребовать и высшее начальство, так как погорельцам полагалось выдавать по 100 рублей, что для казны было разорительно. К тому же продымленная в овинах солома провоцировала болезни у скота. Возможно, в стеблях накапливался углекислый газ...

Рекордным урожаем порадовал 1899 год. В Петровском уезде рожь дала по 175200 пудов с десятины, овес 150, просо 150200. Старожилы не помнили такого урожая. Упали цены на зерно. В середине августа, по сообщениям газет, пуд ржи покупали за 4748 коп., овса 3337 коп. Сравните: фунт чая стоил 3 руб. Чтобы его приобрести, требовалось продать 6 пудов ржи! Вот какая дискриминация сельского труда путем ценового диспаритета наблюдалась в России в период расцвета капитализма.

Практически в каждом дворе имелись одна-две коровы, продуктивность которых была вдвое меньше, по сравнению с нынешними. Мало прихотливых к корму и уходу овец также водил почти каждый, в 1884 году их насчитывалось 8 тыс. голов. Дело не в экономической целесообразности. Просто суровый климат вынуждал выделывать овчину для шуб, тулупов, пошива шапок, получать шерсть для валяния потников, подстилок для сна. Шерсть шла и на изготовление чапанов, вязание чулок и варех (варежек). С середины 19 века появились валенки, шерстяное тканье. Словом, овца ходячая теплица россиян, без нее зима долгой покажется.

 

 Глава XVI. Отчет волостного старшины

 

Ценным источником об экономическом положении жителей Малой Сердобы является отчет за 1912 год волостного старшины Никиты Васильевича Патенцева податному инспектору 2-го участка Петровского уезда.[192] О нем известно немногое. По семейному преданию (он является моим прадедом по материнской линии), Никита Васильевич, служа в армии, обучился грамоте. По возвращении домой его избрали волостным судьей, затем старшиной. Был монархистом. Умер в годы революции “от расстройства”. Судя по обнаруженным в архивах подписям, довольно грамотен, почерк четкий, не без красивости.

“Волостное правление представляет Вашему высокоблагородию ниже сего сведения [...] и доносит, что земель частных владельцев, привлекаемых к обложению мирскими сборами, в волости нет, а таковыми сборами облагаются только надельные земли крестьян”, – рапортовал старшина.

Таким образом, несмотря на нажим правительства, вся земля в волости оставалась общинной. Дальше в отчете представлены показатели местных денежных сборов. Следует напомнить читателям, не знакомым с налоговой системой конца 19 века, что они состояли из трех видов: государственная подать, оброчная подать, направлявшиеся в госбюджет, а также местные сборы, состоявшие из сборов земских (уездных), волостных (оставались в волостной кассе) и общественных (в Сердобе четыре общества Кузнецовское, Саполговское, Горское и Макаровское, каждое из которых собирало деньги на свои нужды). В отчете отражены лишь местные сборы.

“В 1912 году следовало поступить волостных сборов 5111 руб. 10 коп., недоимок 227 руб. 80 коп.; сельских сборов 7350 руб. 3 коп., недоимок 3848 руб. 28 коп.

Фактически поступило волостных сборов 5338 руб. 90 коп., недоимок нет. Сельских поступило 8589 руб. 31 коп., недоимка уменьшилась, но сохранилась в размере 2609 руб. Причем она числится исключительно только за лицами бедными, к которым применить понудительные меры не представляется возможным”.

Тут надо заметить, что в сельские сборы (т.е. сборы по четырем обществам села плюс входившие в состав волости Липовку, Шингал, Асметовку и Турзовку) включались и оброчные статьи. Что это такое – см. ниже. В целях пополнения недоборов, сообщает далее Патенцев, составлялась опись имущества неисправных плательщиков в 486 случаях (!) вот сколько было бедняков на 2617 дворов, то есть почти каждый пятый хозяин был неплательщиком. Поражает мизерная сумма, вырученная после продажи имущества неплательщиков, 979 руб. 23 коп., в среднем по 2 руб. на двор. Т.е. у них и продать нечего: вероятно, у одного свели на базар последнюю овцу, у другого –  гуся или курицу. А кое к кому “понудительные меры” вообще применить невозможно нечего взять.

Далее старшина характеризует отчетный сельскохозяйственный год с точки зрения погоды, выращенных урожаев, платы за труд и т.д.

“Посев озимых хлебов осенью 1911 года произошел при благоприятных условиях, так как при посеве озимых были сильные дожди, продолжавшиеся и после сева при теплой погоде. Но впоследствии от влияния холодной и сырой погоды в сентябре месяце и периодического выпадения снега с 28 сентября по 2 октября рост озимей шел туго, и в плохом состоянии озими пошли под снег. Посев яровых хлебов весною 1912 года начался 16 апреля и закончен 12 мая. При начале сева погода стояла холодная, с сильными ветрами, а к концу теплая, с сильными дождями. В общем, условия погоды для сева яровых хлебов были благоприятны, а последовавшая затем теплая погода с перепадавшими дождями привела яровые всходы к удовлетворительному состоянию.

Уборка ржи в 1912 году начата 10, а закончена 30 июля, а яровых хлебов начата 16 июля и закончена 25 августа. Урожай хлебов в 1912 году с десятины казенной меры, в среднем, получился: ржи 45, пшеницы 25, овса 40, гречихи 45, проса 60, подсолнечника 80, гороха 60, чечевицы 40, льна 50, конопли 40 пудов, картофеля 300 мер, сена с заливных лугов 120, с незаливных 80 пудов с десятины.

Собранного хлеба в 1912 году на продовольствие жителей, а равно кормов от хлеба и трав для прокормления до урожая настоящего года будет достаточно, так как частью бедного населения в минувшем 1912 году от избытка возвращен долг хлеба в общественные магазины,[193] взятый в ссуду в том же году, а именно: по Малосердобинскому обществу 7661 пуд, Асметовскому 760 пудов, Турзовскому 1167 пудов и Шингальскому 1778 пудов”.

1911 год выдался неурожайным, в Поволжье многие крестьяне голодали, поэтому Малосердобинское общество выдало из амбаров с запасом хлеба, предусмотренным на такие случаи, более 7 тыс. пудов. 1912-й оказался средним по урожайности, и должники вернули в хранилище зерно. В данном случае мы наблюдаем несомненную пользу сельского общинного самоуправления: мир не даст пропасть. Не зря про него сложена дюжина похвальных поговорок.

“Уборка и первоначальный сбыт хлеба происходили при условиях благоприятных. Цены на рабочие руки были: во время сенокошения мужчине (работнику) 60 коп. и женщине 30 коп. в день на хозяйском содержании. Во время вспашки одной десятины с бороновкой и посевом 4 руб. 50 коп., поденная плата мужчине 85 коп. и женщине 55 коп. на хозяйском содержании. Во время уборки хлеба поденная плата рабочему с лошадью 1 руб. 30 коп. на своем содержании, а поденная плата пешему рабочему на своем содержании: мужчине 70 коп. и женщине 35 коп. Кроме сельскохозяйственных работ других работ у населения не имеется”. По сравнению с другими населенными пунктами уезда, отчеты по которым представлены в архивном деле под одной обложкой, цены на рабочие руки в Малой Сердобе были дешевле, что вызывалось, очевидно, их переизбытком.

“Имеются оброчные статьи:[194] у всей Малосердобинской волости 4 водяные мукомольные мельницы с доходностью 861 рубль 20 коп. в год; у Малосердобинского [сельского] общества базар, ярмарка, общественные лавки и земля при водяных мельницах с доходностью 2759 руб. 75 коп. в год”. Для обширной Малой Сердобы это небольшая сумма, не могущая покрыть и десятой доли налоговых сборов. Поэтому деньги на налог и личные нужды зарабатывалась в основном на ниве и скотных дворах.

В Сердобе при волостном правлении имелась и ссудо-сберегательная касса. “К 1 января 1913 года, – сообщается в отчете, – она имела в обороте 27.761 руб. 18 коп., из них сиротских сумм [сбиравшихся на содержание сирот и безнадзорных стариков] 7.758 руб. 10 коп., от частных вкладчиков 4.739 руб. 3 коп., общественных сумм [принадлежавших всей сельской общине Малой Сердобы] 14.005 руб. 96 коп. и волостных 1.258 руб. 9 коп”. Из перечня видно, что в начале века денежный капитал волостного и сельского бюджетов размещался в собственном “банке”. Конечно, маловато частных вкладов, но ведь самые богатые держали свободные средства в городских коммерческих банках, где набегали проценты, поэтому 4,7 тыс. частных вкладов в волостной кассе не отражают полной картины имущественного состояния сердобинцев.

Чтобы читателю свободно ориентироваться в достоинстве рубля в данном отрезке времени, приведу некоторые цены на 19101912 годы. Годовой заработок промышленного рабочего в Нижнем Поволжье составлял 150, сельскохозяйственного 130 руб. В Москве пуд ржаного хлеба в зерне стоил в среднем 1 руб. 25 коп., фунт (409 граммов) говядины 1 сорта 23 коп., ведро (12 л) молока 1 руб. 40 коп., десяток яиц 32 коп., пуд подсолнечного масла 4 руб. 69 коп. Напоминаю, речь идет о ценах Петербурга и Москвы, в провинции же продукты сельского хозяйства были на 2530 процентов дешевле. Рабочая лошадь в Черноземной полосе и в Нечерноземье стоила 7379, дойная корова 5159 руб., овца 5,56,5 руб.[195]

“Минувший 1912 год в общем благоприятно отразился на благосостоянии крестьян, так что вследствие урожая хлебов многие домохозяева пополнили [погасили] состоявшие за ними казенные долги. Так, часть ссуды, взятой ими из общественных хлебозапасных магазинов как в минувшем 1912 году, так и предыдущие годы, а также будут свободны от займа хлеба на обсеменение яровых полей в сем году”. Заключительная таблица содержит сведения о поголовье скота в Малой Сердобе в 1911 и 1912 годах. Заметим также, что в 1912 году в селе было 8934 жителя, 1661 двор. По сравнению с 1884-м, численность населения увеличилась на 2,4 тыс. человек (36%), а дворов – на 619 (50%). Налицо интенсивный рост, связанный с развитием здравоохранения, снижением детской смертности и потерь от эпидемий. Малой Сердобе повезло с врачом, одной из выдающихся личностей земской медицины.

“При заболеваниях, слабых или сильных, крестьяне всегда предпочитают обращаться за медицинскою помощью в находящуюся в селе больницу, которая состоит из врача, 2-х фельдшеров и акушерки, – отмечал урядник Сыркин. – И лишь в редких случаях, особенно при родах, пренебрегают присутствием акушерки, считая это излишним , так как в среде крестьян роды не считаются [опасными] для женщин. И нередко случается, что на другой же день после родов [мать] отправляется на трудные сельские работы. Все население Малой Сердобы охотно прививает оспу и для этого обращается в больницу, а также к специально приезжающим для этой цели оспопрививателям, командируемым уездной сельской управой”.[196]

Еще выше темпы роста числа дворов, которые (50 процентов против 36-ти) опережали прирост населения, что связано, конечно, с распространением семейных разделов, о которых тот же Сыркин писал (л.475): крестьяне теперь “живут большей частью небольшими разрозненными семействами, так как в общей семье  [часты] споры да раздоры между... свекровями да невестками, а поэтому... семейства в 1520 человек, что раньше были обыкновенными, в настоящее время лишь единичные случаи. И вообще каждый мало-мальски обеспеченный член семейства старается... всеми правдами и неправдами отделиться для самостоятельной жизни”.[197]

Обратимся к животноводству. Волостной старшина приводит в отчете таблицу численности скота в селе за два последних года:

 

  1911 г. 1912 г.

Рабочих лошадей

1734 1552

Нерабочих

232 410

Жеребят

333 417

Коров

1560 1565

Бычков 1-2 лет

358 433

Тёлок 1-2 лет

408 452

Телят до 1 года

538 414

Овец

5120 5459

Ягнят

3780 3460

Свиней

381 360

Поросят

111 215

 

За три десятилетия численность крупного и мелкого скота в расчете на единицу населения снизилась. Соотношение показателей между 1884 и 1912 годами составляет по лошадям 1 : 1, коровам 1,3 : 1, по овцам с ягнятами 1,5 : 1. Еще больше упала численность поголовья в расчете на один двор. Следовательно, углубилось имущественное неравенство, часть населения (по меньшей мере, 25 процентов безлошадных хозяйств) находила более выгодным сдавать землю в аренду богатым односельчанам, а самим наниматься батраками. Судя по всему, село полностью исчерпало экстенсивный потенциал земледелия и животноводства.

Разрыв односельчан по доходам отразился на внешнем облике населенного пункта. Рядом с просторными домами с железной кровлей ютились покосившиеся избенки под соломой, появились первые каменные жилые дома – двухэтажный купца Муравлева в центре и два одноэтажных на Нижней Саполге (оба благополучно дожили до наших дней): один принадлежал владельцу кирпичного завода Королеву, другой, по слухам, любовнице какого-то богатея из Петровска или Саратова. Село украсили два красивых храма недавней постройки. Напротив Никольской церкви перед мировой войной выросло реальное училище. На окраине раскинулась в окружении молодых сосен одна из лучших в губернии по благоустройству земских больниц. Вокруг нее проложены деревянные тротуары. Всего под жестью имелось в селе в 1911 году около 200 домов, остальные 1600 – под соломой, смешанной в целях пожарной безопасности с глиной. Функционировало два “чугунолитейных заведения” большие кузницы, на которых осуществлялось простейшее литье и ковка крупных изделий: на каждом трудилось по 23 рабочих. На всю волость одна паровая и 8 водяных мельниц, в Малой Сердобе 5 маслобоек, 11 просорушек, трактир, 2 пивные, казенная винная лавка, 9 мануфактурных и железных (хозяйственных) лавок, 17 бакалейных лавок, 7 постоялых дворов. Действовал земский сельскохозяйственный склад, где можно было взять напрокат или купить аграрную технику. Каждый вторник проходил базар, 27 июня и 25 сентября ежегодно назначались ярмарки.[198]

Все сердобинцы знают кирпичное здание ветеринарной лечебницы на пустыре между Тюнбаем и Никольским кладбищем. Но мало кому известно, что этот уютный дом построен как вокзальное помещение для будущей станции на железнодорожной ветке Кузнецк – Балашов, спроектированной перед Первой мировой войной. Если бы не война и революция, Сердоба, несомненно, стала бы городом уже к 1920 году, ведь по численности населения она опережала многие уездные города. Не случайно здесь в те же годы построили двухэтажное реальное училище (на Советской улице, где ныне народный суд, а раньше был райисполком). Ветку сначала планировали провести через Асметовку, а станцию назвать Абадимом, но потом решили, что такой крупный населенный пункт, как Малая Сердоба, способен дать значительное количество сельхозсырья, и оставлять его в стороне от железной дороги никак нельзя.

Роскошь и бедность – бич для России. Я не склонен утверждать, будто лишь самые ленивые становились бедняками. Тому виной многие обстоятельства: пожар, эпизоотия, рождение одних девчонок на которых не полагалось земли, инвалидность, болезнь главы семейства, простота натуры хозяина, стечение несчастных обстоятельств и т.д. Лень всего лишь одна из возможных причин бедности. Стоит еще раз обратиться к справедливой брани агронома и мемуариста Андрея Болотова в адрес государственных крестьян в главе, которую почему-то сократили издатели последнего издания “Жизни и приключений...” Небольшую часть из этого отрывка мы уже процитировали. Может быть, он поможет найти ответ, почему русские крестьяне, вольные они или крепостные, колхозные или “фермерские”, живут бедно.

Читаем Болотова: “Вчера, выкормивши лошадей в селе Лысых Горах, выехали мы из него довольно рано. Как подле самого его надлежало въехать на превысокую гору, то взошел я на нее пешком и, окинув с ней оком все сие огромное село, сидящее внизу вдоль реки, сквозь его текущей, не мог я смотреть без досады на глупые строения живущих в нем однодворцев.

Представьте себе селение, состоящее из 4 тысяч душ и имеющее в себе 4 церкви. Все домы в нем крыты дранью, жители все вольные, никакой работы господской не отправляющие, владеющие многими тысячами десятин земли и живущие в совершеннейшей свободе. Не остается ли по всему сему заключить, что селу сему надобно быть прекраснейшему и походить более на городок, чем на деревню; но вместо того оно ни к чему не годное, и нет в нем ни улицы порядочной, ни одного двора хорошенького. [Абзац с описанием изб мы уже приводили, поэтому здесь его опускаем]. Взирая на все сие и крайне негодуя, сам себе я говорил: “О талалаи, талалаи негодные! Некому вас перепороть, чтоб вы были умнее и строились и жили бы порядочнее. Хлеба стоят у вас скирдов целые тысячи, а живете вы так худо, так бедно, так беспорядочно! Вот следствие и плоды безначалия, мнимого блаженства и драгоценной свободы. Одни только кабаки и карманы откупщиков наполняются вашими избытками, вашими деньгами, а Отечеству один только стыд вы собою причиняете”.[199] Проницательный, хозяйственный человек, один из первых русских экономистов-аграрников Болотов умалчивает о лености государственных крестьян, он пишет о разгильдяйстве, низком уровне производственной и бытовой культуры, пьянстве (кстати, в М.Сердобе было 2 кабака и винная лавка пей, пока не лопнешь). Кстати, доктор Кушев в описании села отмечал пассивность крестьян лишь при решении общественных дел. Что касается личного хозяйства, тут сердобинский мужик отличался весьма высокой рачительностью. Болотов упирает на неразвитость ума вольных крестьян, безначалие. В самом деле, почему в Сердобе до самого 20 века мылись в печах? Мало дров? Но разве трудно построить несколько больших общественных бань? А что за проблема постепенно выровнять линии улиц? Замостить Базарную улицу и площадь перед церковью?

Размышляя над природой описанных упущений, приходится признать: в горьких словах и Болотова, и Кушева немало правды. Не леность повинна, а неправильные действия власти. Нужна была жесткость, даже жестокость против разгильдяев, грязнуль, нарушителей общественного порядка. Например, как в Германии приучили мыть окна? Полицейские, проходя утром по своим участкам, не выносили предупреждений домовладельцам за грязные стекла, они просто разбивали их палками. И немцы постепенно дошли до того, что стали мыть с мылом тротуары. В каждом деле нужен порядок. Обеспечивать его в селе должно местное самоуправление, наделенное большими правами и имеющее материальные средства.

 

Глава XVII. Церкви и священнослужители

   И храм старины,  удивительный, белоколонный,

   Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, –

   Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,

   Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..

                                        (Николай Рубцов)

 

На Никольском кладбище лежит чугунная плита с надписью: “Здесь покоится прах диакона Иоанна Орлова, прослужившего при сей церкви 59 лет, умершего 85 лет, и жена его Елизавета Егоровна, 78 лет. Оба скончались 1897 г. 1-й 30-го, а 2-я 11 марта”. Как явствует из надписи, плита раньше находилась на могиле супругов при Никольской церкви. Прежде при храмах существовали кладбища священнослужителей и местных знаменитостей. Кто-то перенес плиту на новое кладбище из добрых побуждений. Она, кажется, единственная вещественная память, оставшаяся от обеих сердобинских церквей, не считая икон, разобранных по домам. На месте Никольской с середины тридцатых стоит дом культуры, а где находилось церковное кладбище теперь летняя танцплощадка: молодежь прыгает на костях священнослужителей и членов их семей. На костях учительницы Евгении Ивановны Леплейской, о. Николая Раева, о. Иоанна Образцова, героя Севастопольской страды подполковника Квашинского и других, чьи имена неизвестны.

Сегодня отношение к церкви в селе хуже некуда. Попытки поставить новую не увенчались добром, никак не желает на нее жертвовать трудовые рубли “красная” Сердоба. Одни не любят патриарха, то благословляющего Ельцина, то требующего выкинуть с Красной площади гробы и проводить на ней рок-концерты. Другие не доверяют искренности радеющих за веру местных прихожан, третьи – принципиальные атеисты, четвертым все равно... Конечно, к церкви и ее иерархам можно предъявить немало претензий, но патриархи приходят и уходят, а Россия остается. Церковь – один из институтов, собиравших в кучу российских людей для общегосударственных дел, создавших единую мораль, поддерживавших народную нравственность. На православии немало грехов – жестокие гонения на язычников, старообрядцев, поддержка Керенского и т.д., – но она искупила их кровью своих служителей, как многие большевики в сталинской кровавой купели отмыли революционные грехи. Поэтому неверующие должны относиться к церкви с почтением, если они сознают себя потомственно русскими православными людьми. Это вера предков, символ вечности, живой связи десятков поколений. Наши предки были бы довольны, видя усердие потомков, помогающих церкви вновь подняться над селом в полный рост. К сожалению, я мало что смыслю в церковной жизни, и это помешает разобраться в местной церковной истории так, как она того заслуживает .

Первая церковь в Сердобинской слободе построена на Драгунских горах в 1705 году с престолом во имя Михаила Архангела. Предводитель небесного воинства архистратиг Михаил издавна считался покровителем служилых людей. В записной книге Патриаршего казенного приказа говорится под этим годом: “Сентября в 7 день выдан антиминс в новопостроенную церковь Архангела Михаила в Петровской уезд, в Сердобинскую слободу. Того ж уезду Рождественской поп Федор Алексеев антиминс взял и росписался”.[200] Поп, получивший в Патриаршем приказе антиминс,[201] служил в церкви, вероятно, Рождественской слободы, Вершаут тож, Лопатинского района. Возведение храма Божьего спустя семьвосемь лет после основания Сердобинской слободы свидетельствует о слабой религиозности станичников. В августе 1717 года церковь сгорела во время налета кубанцев. Новую строить не торопились. Лишь в 1730-м подьячий Синодального казенного приказа записал в исходящей книге: “Июля в 16 день запечатан указ о строении церкви со освящением города Петровска духовных дел  управителю соборной Петропавловской церкви попу Трифону Иванову, по челобитью Петровского уезда, Сердобинской слободы Архангельского попа Андрея Васильева: велено вместо оной Архангельской сгорелой церкви построить вновь церковь во имя тот же престол, деревянную. Да как оная церковь построена будет, освятить ему, попу Трифону, по новоисправному требнику, и антиминс из Синодального дому выдать. Пошлин 3 алтына 2 денги нужнейших 1 четь взяты.”[202] Однако в весьма авторитетном источнике, “Кратких сведениях о церквах Саратовской епархии”, опубликованных в приложении к “Саратовским епархиальным ведомостям” в 1895 году, о новой Михайло-Архангельской церкви в Малой Сердобе говорится, что она построена “вместо прежней, ветхой, существовавшей с 1725 года”, а не в 1730-м. Также в ревизских сказках 1811 года сказано: Архангельская церковь в Сердобе построена в 1725, а освящена в 1727-м.[203] Разрешить данное противоречие мы пока что не в силах.

Религизно-духовная ситуация в первые десятилетия существования села остается для нас загадкой. Краешек истории района этого периода развернет перед нами документ, сочиненный от имени мордвина-язычника в середине 18 столетия. Этот отрезок времени оказался для Поволжья памятным в связи с принятием христианства народами, исповедавшими многобожие, поклонявшимися силам природы и предкам. Среди новокрещен оказалась и мордва соседнего села Старое Славкино. Как и в других языческих селах, это событие произвело тягостное впечатление на лиц, приверженным традиционным ценностям. Произошел духовный раскол внутри этноса, ослабивший его.

В челобитной “Пензенского уезду деревни Славкиной выборного от всего миру мордвина Петра Самылкина”, поступившей на рассмотрение в Сенат 28 сентября 1747 года,[204] содержится требование убрать из села новокрещеную мордву, приписанную из других деревень, и не взыскивать со славкинцев подушные деньги за крещеных пришельцев как не являвшихся членами местной общины. Стоит привести текст челобитной полностью как любопытный документ.

“Всепресветлейшая, державнейшая великая государыня императрица Елисавет Петровна, самодержица Всероссийская, государыня всемилостивейшая! Бьет челом Пензенского уезду деревни Славкиной выборной от всего миру мордвин Петр Самылкин, а о чем, тому следуют пункты:

1. В прошлых годех после прежней [17181719 г.] переписи перешли к нам [...] в помянутую деревню нашу Славкину мордва того ж Пензенского уезду из Засурского стану из деревни Еги да Тешняри мужеска полу с семьдесят душ и больше за умалением [из-за уменьшения] в тех их деревнях земли и поселились с нами на старинной нашей земле, и подушные деньги платили они сами. А в нынешнюю ревизию [1747 г.], по наезду перепищика, написаны они в той нашей деревне Славкиной, и после той ревизии те, вновь пришедшие и к нам приписные мордва, крещением восприняли веру греческого исповедания. Также и из нашей деревни мордвы несколько душ крестились же.

2. И за оных приписных к нам из других деревень мордву, которые крестились, за все души, по нынешней ревизии, подушные деньги и рекрут и лошадей взыскивают с нас, за которых, хотя и неповинно, с нынешнего 1747 году и платеж податей мы имели с немалою тягостию, а мы за них платить неповинны, понеже они приписаны к нам по ревизии того ж уезду из деревень других, а не наши старинные.[205] К тому же те, новокрещенные, нас, старинных той деревни мордву, притесняют и бьют, и в земле, и в покосах во всем обижают, и выбивают нас ис той деревни вон, а нас, именованных, в той деревне, против крещеных вдвое и больше [некрещеной мордвы в Славкино вдвое больше, чем крещеной]. И по указам повелено из таковых деревень новокрещен, ежели их меньшая половина, выводить к другим таким же новокрещенам в другие новокрещенские жительства.

А имеющий[ся] в Пензенском уезде у новокрещенских дел управитель капитан Михайла Глядков напредь сего, будучи в Петровску воеводою, приезжает сам нагло и присылая от себя в помянутую нашу деревню, мимо своей команды, в чюжой уезд,[206] чинит нам великое раззорение, о чем на него и челобитье наше имеется в Казанской губернской канцелярии с немалым иском. Точию [только] от скудости нашей то ево раззорение остается без отыскания. И за то наше челобитье он, Глядков, злобствуя на нас, не токмо в силу указов крестившихся от нас вывесть в другие новокрещенские жительства, но сверх того он, Глядков, на ту нашу землю, к тем крещеным принимает якобы новокрещен же, и не токмо Пензенского, но и других уездов неведомо каких пришлых людей, что весьма противно указам, желая тем своим набором в той нашей деревне новокрещен умножить больше нас, чтоб за ту свою злобу нас ис той нашей деревни вон выжить и нас старинной нашей земли лишить, а набором населить, между которыми могут быть какие подозрительные и беглые, от чего и нам не без опасности и [1 слово неразборчиво]. А в близости от нашей же деревни в наших же дачах имеются новокрещеные жительства без иноверцов сельцо Покровское[207] и другие многие деревни, в которых и попы, и прочие учители есть [имеется в виду церковный причт]. И ис той нашей деревни крестившихся, по силе указов, должно вывести в те новокрещеные жительства.[208]

3. Он же, капитан Глядков, всегда к нам приезжает с угрозами и ездит многолюдством на наших деревенских подводах безо всякого платежа прогонов, а своих лошадей водит в заводных токмо для содержания нашим мордовским кормом. Тако ж и сам с командою завсегда бывает в нашей деревне на нашем коште, от чего несем крайнее раззорение и пришли в скудость.

И дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было за вышепомянутых приписных к нам из других деревень мордву, которые крестились, подушных денег с нас не взыскивать, и тех новокрещен из нашей мордовской деревни вывесть в другие новокрещенские жительства, как о том указы повелевают. А помянутого Глядкова за многие его к нам обиды и раззорения от ведомства нас отрешить, дабы мы и вовсе от него раззорены быть не могли.

Всемилостивейшая государыня, прошу вашего императорского величества о сем моем челобитье решение учинить. Сентября в (не указан) день 1747 году к поданию надлежит в Правительствующем Сенате. Прошение писал Дому статского советника князь Сергея Петровича Долгорукова служитель ево Степан Огнев.” За челобитчика Самылкина руку приложил копиист Петербургской корчемной конторы Гаврила Сазыкин.

Становится понятно, почему спустя четверть века пугачевцы повесили в Старом Славкине священника о. Стефана Иванова, его жену и сына дьякона.[209] Месть за старые притеснения вот причина расправы над ними.

“Слобода первоначально была расположена на правом нагорном берегу р.Сердобы, где прежде находился лес; из этого леса, по преданию, была построена первая церковь во имя Архистратига Михаила, которая цела и до сих пор, но богослужение в ней не совершается уже несколько лет”, отмечал в 1893 году земский врач Кушев.[210] В самом деле, в 1725-м (или 1730-м?) поставили храм, простоявший свыше 160 лет, пока не появился новый. Последний раз церковь на Драгунских горах встала в 1890 году “вместо прежней, ветхой, существовавшей с 1725 года”, говорится в описании.[211] Срублена она на средства прихожан, “деревянная, крепкая, холодная, однопрестольная”. При ней с 9 октября 1889 года в сторожке работала церковноприходская школа грамоты. При церкви имелось земли пахотной и сенокосной около 110 десятин. Священником был в 1895 году Григорий Благовидов, дьякон Алексей Лебяжьев, а псаломщиком Владимир Архангельский. Прихожан при церкви показано: крестьян мужского пола – 1735, женского – 1826; раскольников Поморской секты м. п. 7, ж. п. 4; итого душ мужского пола 1742, женского 1830, а всего обоих полов душ 3572. Дворов, судя по тем же “Кратким сведениям о церквах”, – 587.

Некоторое время, рассказывали старожилы, прежняя Михайловская церковь стояла рядом с новой. Потом ее сломали, а липовые бревна отдали, кажется, в Чубаровку, где из них сложили церковь. Некоторые сердобинцы иногда ездили туда молиться за десятки верст, считая ее чудодейственной. Разве не чудо простоять на горе полтора столетия без какого бы то ни было заземления и не быть сожженной молнией! Не случайно в описании 1911 года обронена многозначительная фраза: “Со времени ее основания не подвергалась пожарам”. Между прочим, и новая горская церковь простояла без единого пожара ровно 70 лет.

Теперь о Никольском приходе. Впервые храм во имя св. Николая Чудотворца освятили здесь в 1751 году, указывается в ревизских сказках 1811 года.[212] Затем его перестроили в 1881-м, поставив примерно на место нынешнего дома культуры. Старая церковь располагалась чуть ближе к зданию районного отдела милиции. Когда в середине семидесятых копали землю под фундамент здания РОВД, рабочие нашли многочисленные останки от прежнего прицерковного кладбища. Об этом рассказал видевший их народный судья, в то время работник милиции Николай Григорьевич Феоктистов.

“Никольская [церковь] в селе Малой Сердобе построена в 1881 году на средства прихожан, деревянная, крепкая; престолов в ней, кроме главного [во имя Николая Чудотворца], один в приделе, во имя преподобного Сергия Радонежского Чудотворца”, – говорится в документе.[213] Церкви принадлежали в конце 19 века деревянная сторожка и дома для причта, сельское училище, действовавшее с 1845 года, и церковноприходская школа грамоты (с марта 1889 г.). Земли при церкви пахотной и сенокосной, как и на Горах, 110 десятин. Священником был отец Николай Иосифович Раев (18431902), дьяконом Иоанн Краснобаев, псаломщиком Ферапонт Орлов. Они же показаны здесь и в 1902 году. Прихожан при церкви мужского пола 1700, женского 1864, раскольников Поморской секты 35 мужчин, 45 женщин, всего обоего пола 3744 души в 557 дворах.

Оба храма отличались большой вместительностью, но в большие праздники они, конечно, не могли удовлетворить 3 тысячи прихожан каждый. Значит, не все жители села посещали церковь, тем более, не все крестьяне стояли до конца службу. Мой дед Никонор Фирсович (1883–1976) не ходил на богослужения с 16-ти лет, исключение сделал только ради венчания. Надо полагать, таких стихийных атеистов в селе было немало.

Церковные приходы объединялись в благочинческие округа, возглавлявшиеся авторитетными попами, которых называли благочинными. Они решали спорные вопросы ведения церковных служб, следили за состоянием храмов, заботились о молодых священниках, пресекали греховные поступки священнослужителей, выступали связующим звеном между ними и епархиальным начальством. Надо признать, неплохой опыт шефства над молодостью. В 1839 году в Малосердобинский благочинческий округ входило два прихода Малой Сердобы, Шингал, Старое и Новое Славкино, Синодская Саполга, Чунаки, Софьино (Камышинка), Топлое, Григорьевка, Екатерингоф (Екатериновка), Адриановское, Мокрое, Асметовка. Границы округов нередко менялись, а благочинными становились порой священники не самых главных и богатых церквей. В 1839 году благочинный отец Георгий Мегафринов докладывал епископу Иакову, что “при Николаевской Сердобинской церкви ограда совершенно разрушилась”, а дети священно- и церковнослужителей от шести лет обучаются грамоте.[214]

Часовен в самом селе не было. Ближайшая находилась на р.Саполге, на Богомольном роднике, на ней висела “явленная икона”,  якобы явившаяся некоему лицу на этом месте. В селе ходил скабрезный анекдот о “явленной”, о том, как барин потерял в поле часы, а проходивший мужик принял циферблат за лик “явленной” и побежал за попом. Рассказать анекдот не могу, не желая оскорблять религиозных чувств верующих. “Этой иконе крестьяне придают свойства исцеления и ежегодно накануне Вознесения туда стекаются не только  местные крестьяне, но и богомольцы из соседних уездов, где священниками Малой Сердобы целый день совершается богослужение, сообщает урядник Сыркин.[215] На этот день здесь устраивается даже нечто похожее на ярмарку. Кроме него [Богомольного родника], в противоположной стороне  в 2-х верстах есть другой родник, но без часовни, не так чистый, и богослужение на нем совершается, когда идут с молебствием на Вознесение (? неразборч.)”. В засушливом 1924 году к Богомольному роднику, если верить газете, собирался ползти из Асметовки крестьянин Григорий Пчелинцев, давший в церкви обет принять страдание и на роднике помолиться о дожде.[216] Газетную заметку можно было бы принять за сплетню, сочиненную атеистами, если б не роман бывшего сердобинского священника о. Сергия “Гноище Иовы”, по сюжету которого молодой иерей из Милой Сердоболии для искупления собственных грехов пытается доползти до Богомольного родника.[217]

В Саратовском госархиве сохранилось дело по прошению крестьян с. Большой Чернавки Второй Варыпаевской волости Петровского уезда об обращении их православного храма в единоверческий.[218] К Малой Сердобе дело не имеет прямого отношения, кроме того, что село Большая Чернавка входит ныне в состав Малосердобинского района, а средней школе присвоено имя Ф.В. Гладкова – уроженца Чернавки. Он был достойным человеком, патриотом. В архиве Федеральной службы безопасности недавно найдены доносы на нашего земляка по случаю некоторых его неосторожных высказываний: “Художники влачат жалкое, в творческом смысле, существование; процветают лакеи, вроде Катаева или Вирты, всякие шустрые и беспринципные люди”; “Совершенно губительна форма надзора за литуратурой со стороны ЦК партии, эта придирчивая и крохоборческая чистка каждой верстки журнала инструкторами и Еголиным”.[219]

Суть прошения чернавцев заключается в следующем. В 1802 году они построили деревянную церковь с колокольней и оградой, а в 1830-м в селе выявлены раскольники: помещик привез из северных уездов большую партию крестьян-старообрядцев Поморского согласия. Их влияние росло из года в год, и большинство крестьян перешло в старообрядчество, перестав жертвовать деньги на церковные нужды. Из-за несмотрения церковь обветшала, в 1873 году ее закрыли вместе со штатом. “Причиной закрытия штата было бедственное содержание от прихода”, – комментируется в документе.

К 1890 году оказалось, что в Чернавке уже “все православные заражены духом раскола”. Судя по рапорту ключевского священника о.Александра Кунчерова, за совершением религиозных треб чернавцы обращались к причту с.Ключи лишь в крайних случаях (крещение, бракосочетание, обряд погребения). В церковь (ключевскую) ходили только в большие праздники, когда там пел хор певчих. При этом крестились чернавцы двоеперстием, а свечи заводского изготовления игнорировали, обходясь самодельными, нанося тем самым ущерб церковной казне. “Вообще в этнографическом отношении крестьяне с.Чернавки по своим религиозным понятиям, по складу и выговору речи, по домашней жизни родственны крестьянам села Верхозима, известному гнезду раскола в Петровском уезде”, – заключает о.Александр.

И вот чернавцы подали прошение архиепископу Саратовскому и Царицынскому об открытии старой заброшенной церкви на правах единоверческого храма.[220] В письме сообщалось:

“Храм Божий хотя мы имеем в своем селе с 1802 года, но по совращении нас неблагомыслящими людьми в раскол давно не ходим в него, ни обрядов, ни Таинств Православной церкви не принимаем. На 486 душ муж. пола и 479 душ жен. пола не более 50 душ обоего пола изредка исполняют долг: исповеди, св. причастия, приемлют брак и некоторые обряды, а последние [т.е. остальные] коснеют в разных сектах раскола. Где истина? В Церкви православной или у нас? Мы по темноте своей и непросвещенности недоумеваем, и томится дух наш, обуреваемый сомнениями и страхом за спасение вечное. Вследствие чего, неоднократно обдумывая на своих сельских собраниях, а тем паче на последнем, 24 марта сего 1890 года, мы, нижеподписавшиеся, постановили сим ходатайствовать пред Вашим преосвященством и усерднейше просим: благоволите разрешить нам имеющийся Храм наш открыть для совершения богослужения на правах единоверия, для чего и причт даровать на основании правил 1800 и 1881 годов. Для содержания причта у нас имеется законная пропорция земли, при церкви устроим дома, отведем необходимую усадьбу...”[221]

Любопытно, что среди подписавших прошение Архип Васильевич Гладков. Степень его родства писателю неизвестна. В “Повести о детстве” и “Лихой године” какой-то дед Архип упоминается, но этот ли? В списке крестьян Чернавки, бывающих и не бывающих у св. причастия, указан целый ряд Гладковых: уже известный нам Архип – вдов, возраст 52 года (у причастия бывает), его сын Василий – 21 год (бывает), второй сын Евфимий – 27 лет ( у причастия не бывает) и другие, но семья писателя в то время (список составлялся между 27 ноября 1890 и 1 февраля 1891 годами) пребывала на заработках в Астрахани. Федя Гладков с родителями вернулись из отходничества, судя по повести “Лихая година”, летом девяносто второго.

В деле содержится опись церковного имущества, причем старейшая богослужебная книга датирована 1760 годом! Здесь старообрядческие “Слова”, поучения и прочие старинные книги, которым ныне цены нет. Обо всей этой истории написана большая статья (“Церковная неделя”, 1892, №16), копия которой находится в архивном деле. Для нас этот момент важен как живая картинка прошлого. Стоит обратить внимание на причины бегства Феди Гладкова из Чернавки из-за того, что его, как явствует из повести, облыжно обвинили в начертании богохульной надписи на стене храма. У меня же сложилось впечатление, что писатель покривил душой. Пожалуй, именно он поместил сие непотребство на стене, больше некому.

Теперь от Гладкова перейдем к сердобинским священникам. Пока о них известно немногое, хотя в Саратовском госархиве сосредоточен о них богатый материал, ждущий исследователя. Батюшка Никольской церкви Николай Иосифович Раев был авторитетным в округе, в девяностых годах он исполнял обязанность благочинного 5-го (Сердобинского) округа. В Сердобу поступил о.Николай на место бывшего благочинного о. Ивана Георгиевича Образцова не ранее 1888 года. Место о.Николая 30 ноября 1902 года занял Николай Иванович Леплейский, сын дьякона. Он родился в Нижнем Аблязово Кузнецкого уезда 20 октября 1861 года, окончил Саратовскую духовную семинарию (1883), служил в с. Старое Чирково Хвалынского уезда и в 1897 году участвовал во Всероссийской переписи населения, за что награжден бронзовой медалью. В тот же год он получил серебряную медаль в память царствования Александра III. Отец Николай имел награды от церковного начальства (набедренник, скуфья), а 6 мая 1902 года высочайше, от имени царя, награжден камилавкою. Жена его, Евгения Ивановна, окончила курс Вольской женской прогимназии. У них шестеро детей, из них трое жили в Малой Сердобе, остальные учились в Саратове, Вольске; старшая Мария – замужняя.

Дьякон Иоанн Иоаннович Краснобаев, ровесник о.Николая, происходил из камышинских купцов, окончил реальное училище, учительствовал. Дела у него шли неплохо, он награжден императором Александром III серебряной медалью с надписью “За усердие” на ленте. В 1892-м по собственному прошению рукоположен в дьяконы по храму Николая Чудотворца. Женат был на камышинской крестьянке Елизавете Андреевне. У них восемь детей. Старший сын учился в Камышине в реальном, старшая дочь в Саратовском епархиальном, один сын – в Петровском духовном училищах, остальные жили с родителями в Сердобе. Псаломщиком с 1901 года являлся 26-летний Иоанн Александрович Семеновский,[222] родом из Балашовского уезда, до того прослуживший четыре года послушником в Саратовском Спасо-Преображенском монастыре.

Из клировых ведомостей можно узнать, что на рубеже 19 и 20 веков при Никольской церкви стояли деревянные дома причта, крытые железом. В них жили действующие и выведенные за штат священники. В 1902-м жалование в год выдавалось от казны попу 144, псаломщику 36  руб., дьякону  не полагалось. Кроме того, они получали небольшие средства и продовольствие от причта. По сравнению с крестьянами, жизнь сельского духовенства выглядела обеспеченнее, но он смотрелся бедным и униженным родственником “господ”, своих католических и протестантских коллег. Ни одному царю не явилась в голову мысль о недопустимости унижения бедностью тех, на чьих плечах веками держался авторитет государства и самих царей. Великие князья купались в роскоши – священники в навозе, одни ездили по заграничным курортам, просаживая огромные деньги, другие ползали по позьму, одних учили вылощенные гувернеры, других – пьяные отставные солдаты и малограмотные дьячки. Неспроста духовное сословие дало России немерянное количество революционеров.

Продолжим рассказ о сердобинских попах. Михайловский батюшка Григорий Стефанович Благовидов был сыном священника. Он родился в 1849 году, окончил Саратовскую духовную семинарию (1873), работал учителем в Новоузенском уезде Самарской губернии, с 1876 года служил попом в Вольском уезде, с 1878 года по собственному прошению переведен в Шингал, а 28 декабря 1886 года в Михайло-Архангельскую церковь на место умершего отца Матфея  Смирнова. В 1887-м о. Григорий получил церковную награду – набедренник и бархатную фиолетового цвета скуфью. С 1894 года он состоял, кроме того, законоучителем в Малосердобинском народном училище, ибо о. Николай из Никольской церкви был стар и не очень грамотен, чтобы преподавать в народном училище. Жену о. Григория звали Любовью Матвеевной (не была ли она дочерью покойного отца Матвея?). У Благовидовых четверо детей: старший, Александр, служил псаломщиком в Беково, Иоанн учился в Саратовской духовной семинарии, Евдокия – в Саратовском епархиальном училище, 8-летняя Елизавета находилась при родителях в Сердобе.

Дьякон Иоанн Иоаннович Архангельский, сын псаломщика из Кузнецкого уезда, родился в 1871 году, обучался в 1-м классе Саратовской духовной семинарии, служил псаломщиком в Теряевке Кузнецкого у. и в Лысых Горах Аткарского у., затем в Павловке и Спасско-Александровке (Внуково) Кондольского района. 7 октября 1901 года по собственному прошению переведен в Малую Сердобу, где безвозмездно состоял учителем церковноприходской школы. Жена его, Елизавета Прокопьевна, – дочь землевладельца. У них четверо детей в возрасте от двух до девяти лет.

Псаломщик Александр Павлович Тихомиров родился в 1882-м в семье личного почетного гражданина. “За неимением средств, по прошению отца, уволен из 4 класса Саратовской духовной семинарии, 13 марта 1901 года определен на должность псаломщика Михайловской церкви. При ней же обитала вдова покойного попа Мария Васильевна Смирнова.[223] После Октября положение духовных лиц изменилось. Нам трудно судить о политических взглядах сердобинских “служителей культа”, но ни один до самой коллективизации не был репрессирован. Насколько известно по опубликованным архивным источникам, сельские священники в годы Гражданской войны часто страдали из-за того, что предоставляли кров и пищу офицерам, тайно пробиравшимся к Деникину на Дон и Кубань. Кое-где в монастырях находили тайники с оружием. Ясно, что пособников “белобандитов” не жалели. Будь ты хоть трижды пролетарий. Сердобинских попов, видно, спасала отдаленность села от железных дорог, вдоль которых шла война.

О терпимости к религии в первые послеоктябрьские годы говорит и тот факт, что в 1924 году в Шашкинском и Вшивском (Майском) сельсоветах висели иконы. “Приходящие по делам в сельсовет крестьяне продолжают отвешивать поклоны”, а потом обращаться к председателям, доносила газета.[224] В 1918–1919 годах Топловский сельсовет платил попу зарплату, коего признавал как бы советским служащим, а в школе, с разрешения уездного отдела народного образования, преподавался Закон Божий.[225] Но в Москве родилась идея внести раскол в православие. Возможно, она связана с сопротивлением духовенства изъятию церковных ценностей, может, причина глубже. Дело в том, что проводившееся в тот период исследование по 29 губерниям показало высокую религиозность коммунистов. Что, если центр норовил столкнуть лбами православие и национальное крыло РКП? Вопрос не изучен. В марте 1922 года, по предложению Л.Д. Троцкого, Политбюро согласилось начать кампанию по расколу духовенства, на обновленцев-живоцерковников и “староцерковников” сторонников патриарха Тихона.[226] В Сердобе Михайловская церковь почти вся перешла на обновленческие позиции, Никольский приход раскололся, даже храм перегородили, в одной половине молились обновленцы, в другой – “староцерковники”. 22 марта волисполком составил акт на “староцерковников” и их священника о. Николая Аргентова “за недопущение живоцерковника Благовидова к отправлению обязанностей религиозного культа и произведенное насилие в церкви над псаломщиком Нуйкиным”. Со стороны “массы людей, бывшей в церкви”, звучали “враждебные по отношению к власти выкрики”. В это время в селе находился монах сердобского монастыря Дорофий, на которого также составлялся акт за неявку на регистрацию.[227] Но, кажется, инцидент этим и был исчерпан.

Уполномоченный епархиального управления протоиерей Племянников 15 января 1924 года организовал в селе Топлом съезд духовенства и мирян сердобинского благочинческого округа. По сравнению с другими округами, в нем дольше других сопротивлялись живоцерковникам: из 14 священников шесть (Семеновский и Скафтымов в Топлом, Тихомиров в С. Славкине, Мухин в Н. Славкине), Малякин в Саполге и Аргентов в М. Сердобе), т.е. почти половина, продолжала поддерживать патриарха. В остальных округах из 81 лишь 9 священников оставались тихоновцами, один из девяти. “Тихоновцы все время старались сорвать собрание, но обновленцы не допустили,” – сообщала газета о топловском съезде.[228] Перечислив поименно священников, сохранявших верность патриарху, автор заметки предупредил читателей: “За действия вышепоименованных лиц, признающих главою церкви бывшего патриарха Тихона, обновленцы не отвечают”. Наверное, ни один из попов-обновленцев не выступил в осуждение тихоновцев – это попало бы на страницы газеты. Запутались, где правда, где ложь. Точно так же большинство вполне образованных людей не понимало сути происходящего в июне 1990-го, августе и декабре 1991 годов. Задним-то умом мы все крепки. Но кто тогда знал, что Церкви навязывается игра, разработанная на тайных совещаниях в ГПУ? Батюшки, что помоложе, возможно, искренне пытались найти свое место в новой действительности, работать вместе с Советской властью. Не вечно же воевать?

По-настоящему за уничтожение Русской Православной Церкви взялись лишь во время сталинского “великого перелома”. В годы Гражданской войны на территории района не было закрыто ни одной церкви, не знаю также случаев расстрела священников. Например, в Малой Сердобе в 1921 году после ухода банды Попова красные расстреляли за пособничество ей несколько человек, но священников не тронули, несмотря на введенное осадное положение, когда с законностью не церемонились. Начало широкомасштабным гонениям дало постановление Политбюро от 30 января 1930 года “О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации”. Наряду с другими мерами ЦК потребовал “срочно пересмотреть законодательство о религиозных объединениях” с целью обеспечения формальной законности при закрытии церквей. Местным властным органам поручалось дать соответствующую директиву по данному вопросу.[229]

Можно предположить, как развивались события дальше. На основании постановления ЦК аналогичное секретное решение принял Саратовский крайком партии и крайисполком, а Малосердобинский райисполком осуществили закрытие обеих церквей в 1931–1932 годах. О судьбе попов и членов их семей мало что известно. После революции священником Михайловского прихода некоторое время оставался Магницкий. Он уехал в Саратов. Рассказывают, это был образованный человек, не уступавший в атеистических диспутах приезжим лекторам. Еще один молодой поп (не буду называть его имени), кстати, любимый в Михайловском приходе, подвыпив, буйствовал и бегал к девкам в хороводы. Рассказывают, когда матушка заперла двери, он вылез в окно, примчался к девкам прямо в кальсонах и пел с ними плясовые песни. После таких нечаянностей он говорил особенно прочувствованные проповеди.

По моим наблюдениям, к попам со стороны населения Сердобы отношение чрезмерно строгое. Многие никак не хотят уразуметь, что священники тоже грешные живые люди. Как и мирянам, им свойственны не только добрые поступки, но и страсти и заблуждения. Вот и любимый многими сердобинцами  о. Сергий, больше известный читающей России как писатель Ефим Сорокин, пострадал из-за собственной несдержанности и покинул сердобинский приход.

Не знаем, заступился ли кто из православных хоть за одного попа, когда с 1929 года они стали подвергаться жесточайшим преследованиям властей. Разве не красноречив, например, такой факт. В феврале тридцать второго оргбюро, спуская разнарядку на обложение дополнительным натуральным налогом 47 семей, приказало, чтобы каждая из них сдала по 8 центнеров картофеля. 20 полных мешков – немало! А вот 65-летнему старику-священнику о. Алексею Ушакову постановили сдать 47 центнеров, почти 5 тонн![230] Когда у него все выгребли до последнего зерна, с ним никто из прихожан не поделился, и он умер от голода и похоронен без отпевания в общей яме на Никольском кладбище. Его сын Петр записан в архивном деле как белый офицер, он фигурирует в списке лишенцев вместе с женой.[231] В том же списке фамилии ряда священнослужителей, записанных по Малосердобинскому сельсовету (по-видимому, в него попали не только местные духовные лица, но и из окрестных сел. Попов свезли в одно село, чтобы держать под неусыпным контролем ГПУ). Вот имена страдальцев, принявших мученический венец:

Аргентов Николай Иванович, 1883 г.р., священник, лишен свободы на 2 года с высылкой на 5 лет; лишены прав  его жена Клавдия Николаевна, 1883 г.р., сын Алексей, 1910 г.р.;

Карташев Алексей Савельевич, 1909 г.р., священник;

Нуйкин Прокопий Васильевич, 1893 г.р., псаломщик (с женой);

Петряев Андрей Васильевич, 1894 г.р., священник (с женой);

Моисеев Митрофан Меркулович, 1866 г.р., священник (с женой);

Рождественские Иван Тимофеевич, 1886 г.р., псаломщик, выслан на 5 лет; и Яков Тимофеевич, 1889 г.р., псаломщик (с женой);

Гурьев Евгений Иванович, 1900 г.р., священник (с женой).

Вряд ли кто из них пережил тридцатые годы. О преследовании рядовых прихожан карательными органами нам неизвестно. Впрочем, можно привести один случай. В 1932-м году Евдокию Герасимовну Патенцеву лишили избирательных прав, а в 1937-м осудили на 10 лет тюрьмы и 5 ссылки за то, что она будто бы агитировала колхозниц не ходить на работу в дни религиозных праздников. На самом же деле, по семейному преданию, Дуню преследовал бригадир, домогаясь любви. Она была красавицей, а муж сидел в тюрьме. Новоявленный ухажер так надоел молодой женщине, что во время очередного приставания она швырнула его на грязную землю, как мешок с дерьмом. Спроста баба похвалилась перед подругами, случай получил огласку, бригадир превратился в посмешище. Он затаил злобу и сочинил подлый донос. Дуню от двоих малых детей отправили в холодные края. Но данный случай вряд ли имеет отношение к преследованиям по религиозным мотивам.

В материалах районного архива[232] сохранилось заявление “председателя коллектива верующих” Михайло-Архангельской церкви Василия Кузьмича Плотникова в оргбюро сельсовета. Он просил разрешения отслужить молебен и панихиду 8 июня 1932 года на Богомольном роднике на праздник Преполовения. Оргбюро вынесло вердикт: “Разрешить по окончании посевной”. Как будто праздник может ждать, когда посеют последний гектар. В тот же день оргбюро слушало заявление Алексея Григорьевича Козина о предоставлении ему места бывшего священника Михайловской церкви. Последовала резолюция: “Отказать”. Но сам факт рассмотрения такого более чем странного для сельсовета вопроса (ведь церковь отделена от государства) весьма показателен, как показательна безрассудная смелость прихожанина стать в жестокое время священником.

Большинство верующих в селе были неграмотными. Жившая в Тюнбае бабка Акулина Васильевна Козина (18761970) не умела твердо считать до десяти. Становясь на молитву и чтобы не сбиться в их числе, она клала перед собой газету “Правду” и, держа палец на букве “П”, произносила первую молитву, потом переносила палец на букву “р” и так добиралась до конца. Основная масса жителей села в Бога не верила. На гулянках немолодая и почти совершенно неграмотная колхозница, у которой в каждом переднем углу по иконе, вдруг начинала изображать церковную службу. Она брала любую книгу и “читала” торжественным речитативом, уподобляясь попу:

 Как у Вахнина колодца

 Раскрутился весь нахлёст...

 Дальше шли слова, неудобные для воспроизведения в печати, заключавшиеся торжественным многоголосием в стиле церковного хора: “Удиви-и-тельно-о!” Получалось даже красиво. Затем следовала новая забористая частушка и итоговое заключение: “Восхити-ительно-о!”, “Огорчи-ительно-о!”, “Усмеши-и-тельно-о!” и т.д. Все частушки были на местные темы, каждая отделялась от последующей взрывами хохота.

О слабой религиозности моих сверстников и их родителей говорит также тот факт, что некоторые из нас, родившиеся в простых крестьянских семьях, остались некрещеными. Не могу сказать за всех, не имея цифрового материала, но я, например, “крещен” женщиной, представившейся монашкой, явившейся в Малую Сердобу из Пензы. Если она не агентша КГБ, посланная в голодный 1947 год на разведку умонастроений деревни. Женщина несколько дней жила в доме напротив у бабки Ненилы Субботиной, жены пчеловода деда Трофима. К ней таскали младенцев с ближайших улиц, коих она опускала в “купель” – металлический бочонок медогонки – и произносила положенные по такому случаю слова.

Молитвам нас учили не знавшие грамоты бабушки. На Рождество было принято ходить по дворам “славить”. При этом несли полную нелепицу, которую не понимали ни мы, ни учившие нас “славить”: “Рожество Твое, Христи Боже, наше восияне, мир-свет-разум, Господи, слава Тебе.” Бабка Матрена Ивановна учила молиться, заставляла вставать на колени перед иконой в темном углу. По неграмотности она ничего не могла рассказать о жизни и смерти Христа, и Спаситель запомнился суровым, беспощадным существом, следящим за тобой и подсчитывающим грехи, за которые потом будет палить огнем в аду. Поднятые в молитвенной горсти пальцы Христа на иконе воспринимались как угроза – Бог грозит пальцем. Понятно, насколько неквалифицированно велось в крестьянстве религиозное воспитание после закрытия церквей.

Никольскую церковь сломали, по воспоминаниям, в 1934 году. В ней устроили кинотеатр, дом культуры. Когда на месте храма сделали каменный “очаг культуры”, из оставшихся сосновых бревен сложили библиотеку. Простояв год или два в полусотне метров от дома культуры, она сгорела дотла. Михайловскую церковь на Драгунских горах ломали приблизительно в 1960 году. Бывшие местные руководители отрицают, что это было сделано по распоряжению сверху. Нет, так решили сельсовет, правление колхоза. Потребовался строительный материал для нового здания милиции, и храм разбросали по бревнышку. Странно, милиция также сгорела дотла. Это один из тех случаев, которые невозможно объяснить рационально. Добавим сюда гибель жены одного из сердобинских плотников, Константина Ланщикова. Когда он ломал церковь, сидя наверху, то случайно уронил бревно, и оно упало на голову жены, принесшей в узелке обед. Говорили, грех смотреть, как разбирают храм Божий.

Никогда не было в Сердобе творения рук человеческих, почитаемого нашими предками наравне с церковью. И вот храмы превратили в клубы, и мы, внуки и правнуки великих тружеников, пели в святыне не по-русски сочиненные песни; где был алтарь плясали; где исповедались пили водку и сквернословили. Дело не в том, верующий ты или нет. В конце концов можно быть буддистом или мусульманином. Вопрос в чести, достоинстве, в неискупимой обиде, нанесенной предкам и тем немногим верующим в селе, которых мы бездумно и походя оскорбляли и продолжаем оскорблять.

Уход православия из села – несчастье, соизмеримое с разгромом в древние времена язычества у славян и трагедией старообрядчества. Когда уходит вера, меняются люди, нарушается “самостоянье человека”, рвется связь времен. Человек становится, как дерево, отделенное от корней. Какое-то время оно постоит зеленым, но неизбежно зачахнет. Православие – вера ближайших наших предков и многих великих людей, поэтому мы должны относиться к нему, как минимум, с уважением. Несколько лет назад в Малой Сердобе предпринимались усилия по строительству храма, да так и заглохло дело: люди ссылались на бедность – действительно, месяцами не получали зарплату, – но это слабое оправдание. Наши предки жили ничуть не богаче нашего, ходили в лаптях, а построили менее чем за двести лет шесть храмов. Кто возглавит великий подвиг и построит седьмой?

 

Глава XVIII. Мужицкие праздники, быт, таинственный К. и Фёдор Гладков

 

Трудно найти человека, который бы не читал полные поэтического обаяния “Вечера на хуторе близ Диканьки”! Для ранних повестей Гоголя характерен свежий, светлый колорит повествования. Так мог написать лишь человек, влюбленный в украинский народ. Во времена Гоголя фольклор вызывал живой интерес многих современников. Среди них известный историк Николай Иванович Костомаров (18171885), чья биография накрепко связана с Поволжьем, а может быть и с Петровским уездом (факт, о котором биографы не знают). Есть забытое исследование, точнее, очерк “Предрассудки и поверья крестьян в Петровском уезде Саратовской губ.”[233] Автором указан некий “К.”, утверждавший в сопроводительном письме редактору журнала, будто он живет в с.Грязнуха Петровского уезда, в окружении крестьян, и хорошо знаком с их жизнью и бытом. К. выражает надежду, что его заметки будут полезны Гоголю при создании следующей части “Мертвых душ”. Статья явно написана рукой человека, не чуждого литературных занятий, хотя торопливо.

Возникает вопрос об авторстве. Почему этнограф скрылся за буквой “К.”? Не буду останавливаться на подробностях собственного расследования, ознакомлю читателя лишь с итоговой его частью. На мой взгляд, “К.” инициал Костомарова. Осужденный по делу украинских националистов, отсидев в Петропавловской крепости, а с 1848 года угодив в саратовскую ссылку, он, естественно, не мог печататься под своей фамилией. 24 июня 1848 года Костомаров прибыл в Саратовскую губ., где находилось поместье родителей его невесты Алины Леонтьевны Крагельской.[234] По-видимому, готовясь к переезду, ему каким-то образом удалось передать в журнал рукопись, материал для которой взят, как я полагаю, от кого-то из саратовских знакомых. В Грязнухе[235] Костомаров до 1848 года вряд ли бывал. Похоже, топоним ассоциировался у него, украинского националиста, не любящего русских, со всей Россией. Действительно, описываемое в очерке могло происходить в любом русском селе Петровского уезда и за его пределами. Во всяком случае это первая этнографическая зарисовка о нравах наших предков. Вот о чем рассказал К.

При рождении младенца в семье делали деревянную куклу в виде мальчика или девочки, в зависимости от пола новорожденного. Клали куклу в деревянный гробик, поместив туда же место родительницы, где плод лежал в чреве матери, относили гробик на чужое позьмо или на задний двор ближайшего соседа и там хоронили “смерть младенца”.

Гулянки на крестины еще не вошли в моду. В дом ребенка являлись кум и кума. Хозяева ставили вдоль избы “мертвую лавку”, на которую когда-то клали гроб, расстилали шубу как символ будущего богатства, а на шубу – младенца. В это время никого не должно быть на печи. Кум с кумой садились на “мертвую лавку”, некоторое время беседовали с хозяевами, становились перед иконами на молитву и долго молились. Считалось, “мертвая лавка” предохраняла младенца от сглаза  и насильственной смерти. Отмолившись, кумовья завертывали ребенка в шубу и несли крестить. Поп посвящал дитя в христианство обязательно в холодной воде, даже зимой ее не подогревали.

Если ребенок чахнул, стало быть, дело нечисто сглаз. Надо нести к бабке-знахарке. Старуха брала из печки три уголька, клала в деревянный ковшик, наполненный водой с солью, делала крестное знамение во имя святой Троицы и вспрыскивала (“умывала”) ребенка по разным местам тела. Если он сох, его сажали в печь вместе со щенком, “и там они визжат добрые полчаса”, рассказывает К. Иногда заболевшего парили в бане. Если и это не помогало, несли ребенка в лес. Отыскав зеленый дуб, раскалывали его на две половины до корня и через расщелину протаскивали младенца трижды, произнося имя святой Троицы.

На молодежных гулянках парни и девицы наперебой старались отличиться друг перед другом хороводными песнями, “в которых или вовсе нет никакого смысла, или заключается такой смысл, о котором не совсем прилично говорить”. Хороводы начинались большей частью в праздники после обеда. Естественно, природа брала свое, и молодые люди влюблялись, но, по утверждению автора статьи, у деревенской молодежи “любовь считается дьявольским наваждением, однако ж очень приятным”. Влюбившись, но не добившись взаимности, обращались к ворожее. Заклинание звучало так:

“Не молясь ложиться спать и не перекрестившись встану; не благословясь, пойду из двери в двери в трое двери, из ворот в ворота в трое ворота, в чистые поля. На море на окияне, на острове на Буяне стоят три кузницы. Куют кузнецы на четырех столбах. Бес Салчак, не куй белого железа, а прикуй доброго молодца (или красную девицу) кожею, телом, сердцем (такими-то глазами, такими-то кудрями). Не сожги орехового дерева, а сожги  ретивое сердце в добром молодце (или в красной девице); в ястве бы не западал, в поле бы не загулял, в питье бы не запивал, во сне бы не засыпал, с людьми бы не забаивал, во всем бы меня почитал и величал, светлей светлого месяца, красней красного солнца, милей отца-матери, роду и племени. Ключ. Небо. Замок. Земля”.

На Кузьминки (день Козьмы и Демьяна 1 ноября ст. ст.) и на святки с 25 декабря по 6 января на селе совершается множество игр и обрядов с целью приобретения жениха и невесты, писал К. Вот одна из игр в изображении этнографа. В избу врываются с шумом, гвалтом ряженые парни и девицы. Они пляшут и припевают до усталости. После пляски ставят посредине избы ступу, как бы венчальный налой. Импровизированные жених и невеста становятся перед ступой и покрываются дружками решетами или горшками, как бы венцом. Еще два парня, словно поп и дьякон, берут светец и обходят с ним вокруг ступы, вслед за тем глава праздника берет жениха и невесту за руки и три раза обходят ступу. Все это время собравшиеся поют:

 

Всю лучину пресветили

И угарки пережгли.

Тумна тумнота, и угарки пережгли.

 

Я милова прождала

И насилу дождалась.

Тумна тумнота, и насилу дождалась.[236]

 

На шеюшку бросилась,

Слезами залилась.

 

Ходи, миленький, почаще,

Носи мне побольше.

 

По синенькой по бумажке,[237]

По целковому рублю.

 

По склянице вина,

Чтобы я пьяна была.

 

Чтобы пьяна я напилась

На кроваточку свалилась.

 

Супрать Кати у кровати

 Трое молодцев стоят.

 

 Про Катю говорят,

 Хочут жеребий метать.

 

 Кому деньги, кому платье,

 Кому Катенька душа?

 

 Доставались деньги Мишке,

 Доставалось платье Гришке.

 

 Ермолаю молодцу

 Катиньку душку.

 

 Ермолай Богу молился,

 С Катей спать ложился.

 Тумна тумнота, с Катей спать ложился.

 

Далее распевалась песня, “не совсем удобная для печати”, начинавшаяся со слов:

 

Здравствуй, Домнушка-красотка,

По всему брюху пошла чесотка.

 

“Песен, негодных для печати, можно было привести целые сотни с разными весьма эффектными вариантами. А если прибавить к ним целые сотни таких же сказок, неудобных для печати, но тем не менее весьма характеризующих направление фантазии, то господин Гоголь, для которого, собственно, первоначально я предпринял писать эту статью, получил бы драгоценнейшие материалы для поэтического изображения людей”, – заключает К.

Между прочим, любовная песня про “каравать” записана в Малой Сердобе М.Е. Соколовым 14 февраля 1898 года.[238] Сам он определил ее жанр как “удалую”. Все строки, кроме первой и последней, повторяются (ноты в книге отсутствуют).

 

Ваня Дуню целовал,

Ночевать он унимал:

“Ночуй, ночуй, Дунюшка,

Ночуй, светик-любушка!

 

Есть ночуешь у меня –

Подарю, радость, тебя.

Куплю Дунюшке сережечки серебряные,

А другие золотые, со подвесточками.

 

Есть на славушку пойдешь, –

Зимчужными подарю”.

                  

Спонадеялась Дуняша

На Ванины словеса,

Ложилася Дуня спать

На Ванину каравать.

 

В день свадьбы невеста должна уметь хорошо вопить и плакать, продолжает К. “Это обряд, но случается весьма часто, что горькие слезы молодой проливаются от чистого сердца”, – замечает он. При одевании к венцу на рубашку невесты накидывался бредень и им же молодую подпоясывали. Иногда вместо бредня навешивались нитки с многочисленными узелками. Бредень или нитка с узелками должна спасти новобрачных от колдуна. В привязанный к поясу карман насыпался зерновой хлеб как символ будущего богатства. При выходе невеста цеплялась за дверной косяк, чтобы еще раз повопить на прощание. Потом садилась в телегу или сани и, сопровождаемая полчищем родственников и подружек, отправлялась, как говорят, “на суд Божий” в церковь венчаться с суженым, к которому она по большей части совершенно равнодушна. Далее К. описывал, какие меры предпринимались в случае, если муж и жена жили плохо, изменяли друг другу. В заключение представлен похоронный обряд и тексты различных заговоров – от крови, червей, лихорадки и зубной боли.

Неизвестное саратовскому краеведению описание некоторых бытовых сцен в петровской деревне первой половины 19 века со всей очевидностью демонстрирует мощные остатки язычества, еще существовавшие среди крестьян спустя 800 лет после принятия христианства. Сравнивая описание К. с этнографическими набросками нашего земляка, выдающегося советского писателя Федора Гладкова, можно заметить, что спустя 60 лет после К., язычество сильно сдало позиции. То, с чем не справилась церковь, совершило образование. Ведь грамотный человек становится рационалистом, а это несовместимо с древним поклонением природе и предкам. Дарвинизированный ум – одно из несчастий двух последних веков.

Начиная работу над автобиографической трилогией, Ф.В. Гладков сделал черновые наброски, сохранившися в архиве. Поэтому есть возможность воспроивести их.[239] Записи писателя-земляка помогут не только глубже понять и оценить его трилогию, но и яснее представить жизнь предков на исходе прошлого века.

1. Насел[ение] наш[ей] деревни. На О.[240] Отношение к другим деревням и говорам и костюмам. Презрение к лапотникам, к мордвам.

2. Занятия ребят. Кошкодавы. Татары. Как я вешал кошек и собак. Шебалятники-шобольники. Офени. Драки. Отражение половой [жизни?] на детях. Ярмарки. Моя месть матери, не взявшей меня на ярмарку. Наказание. Гроза ночью во время поездки на ярмарку. Зимние игры: салазки, самодельные коньки, кулачки, христосование. Масленица. Катание. Пьянство. Выкликание жаворонков на крыше.

3. Мир: времена года, небо, зори, звезды, луна, растения, животные, насекомые. Размножение. Красота и величие. Птицы. Снег, лед. Половодье. Снег и вода. Роды женщин. Страдания. [Зачеркнуто: Истязание детей, безнадзорность]. Ужас перед тьмой и пустотой, перед одинокими и заброшенными зданиями (кабак на той стороне, таинственная пустота дранок и мельниц, оврагов, кладбищ и церкви).

4. Религия. Половина деревни старообрядцы-поморцы, остальные “мирские”, но с уклоном в старообрядчество, часть “середники” с “тонкурами”[?], молокане и индивидуальные “духовные христ[иане]” (Никитушка Уколов). Церковь стоит попа нет. Моленная, “стояние”, ритуал. В семье идеология мужичьего староверства. Хитоны, листовка[?], подрушники, костюмы. Монашеский облик. Одновременные [1 слово неразб]. Настоятели. (Дм. Ст. Стоднев, Петрович? Наезжие “учители”), агитация и пропаганда. Дисциплина, конспирация, налеты полиции, сжигание книг, запечатывание моленных. Изуверство, фанатизм. Религия как оплот домостроя и [2 слова неразборч.] к новизне. Грамотность. Как меня учили грамоте. Религия и мир. Потрясающая красота мира и свирепый бог мужика. Мой страх перед попом и начальством. Великий пост, говение. Как мы валяли старух на стоянии, чтобы нас выгнали. Как я старушонок по “косточкам” (бил по голени) в виде протеста против постного и сурового деспотизма. Мои шалости.

В дополнение воспроизведем автобиографию выдающегося земляка, которая, кажется, также не печаталась.

 

Автобиографические заметки

[Зачеркнуто: Года своего рождения точно не помню, но, по некоторым данным, считаю 1883 г.]. Родился в 1883 году в с.Чернавке (бывшей Саратовской губ., теперь Пензенской обл.). [Зачеркнуто: Крестьяне села Чернавки... с незапамятных времен были старообрядцами и делились на два толка: поповцев и беспоповцев (поморцев). Наша семья была поморского согласия. Метрические записи не велись, а учет рождения и смерти производился дьячком церкви соседнего села].

До 5-ти лет я жил в деревне. Малоземелье и бедственное положение заставили отца уходить на заработки в Астрахань на рыбные промыслы. Чудовищная эксплуатация и “система выжимания пота” приводили к тому, что отец и мать года по два отрабатывали долги хозяину. В деревню возвращались нищими, без копейки денег. В начале 90-х годов отец с матерью уезжают на Северный Кавказ и работают там у казаков батраками, а потом в станице Прохладной рабочими в свечном заводе. Потом мать работает прислугой в Георгиевске. В холерный 1893 год опять в родной деревне.

Учиться начал рано у старообрядческого начетчика по церковно-славянской азбуке. Читал псалтырь, пролог, четьи-минеи, сборники сказаний “Цветники”.

[Зачеркнуто: В 1893 году в нашем селе открылась земская школа; хотя к ней дед относился враждебно, все же я стал учиться в ней и окончил ее в 1895 году. Огромное значение имела тогда в моей тогдашней жизни учительница Е.Г. Парменионова: она первой сумела воспитать в некоторых ребятах вкус к художественной литературе. Читала нам вслух Пушкина, Гоголя, Лермонтова, А.К. Толстого, Некрасова, Шевченко. Тогда же я прочел многие рассказы Л.Толстого, Тургенева, Г.Успенского, Короленко]. Учился в земской школе и окончил ее в 1895 году.

Весной этого года [Зачеркнуто: 1895] в деревню прислали попа. [Зачеркнуто: Это был ренегат из поморцев хитрый, коварный, провокатор и краснобай]. Он открыл поход против старообрядчества. Жертвой для своей провокационной работы он избрал меня лучшего грамотея среди старообрядцев. Подкупив одного мальчишку, сына полицейского [Зачеркнуто: кулака], он заставил его написать похабные слова на стене церкви и свалить “святотатство” на меня. Явились лжесвидетели. Меня арестовал урядник, бил на съезжей и посадил в кутузку. Но за меня вступился помещик М.С. Ермолаев (впоследствии издатель журнала “Жизнь”). Отец в это время был в Екатеринодаре рабочим на паровой мельнице. Ночью мы с матерью бежали из деревни на Кубань. До “коронации” меня держали в “подполье”: разыскивала полиция, чтобы “забрать” в колонию малолетних преступников [...].

Еще одна автобиографическая заметка, возможно, публиковалась в “Пензенской правде”, кажется, в годы войны. Впрочем, не знаю, в той ли редакции, в какой она представлена в архивном деле:

Федор Васильевич Гладков

Родился в селе Чернавке Петровского уезда Саратовской губ. в 80-х годах. До 8 лет рос среди полей и перелесков. Очень ярко горят в памяти солнечные весны, гулкие половодья, пасхальные колокола и девичьи хороводы. Потом мать, выданная насильно замуж 15 лет и от побоев и непосильной работы в большой патриархальной семье страдающая нервной болезнью. Помню, как она в припадке острого умопомешательства зимою нагишом вырвалась из избы и убежала к погосту. Ее поймали и, связанную вожжами, били несколько мужиков. От деревни остались чудесные старинные песни бабушки-крепостной и матери. Нечеловеческие истязания женщин, солнце над зелеными и золотыми полями, свирепые кулачные бои, расправы урядника и пристава над мужиками (кулак и нагайка), окровавленные бородатые лица мужиков во время передела земли, незабвенный поп, который в борьбе со старообрядцами (я родился в старообрядческой семье) провокаторски обвинил меня в “оскорблении святыни”, побои урядника при следствии, бегство с матерью глухою ночью на Кавказ, к отцу.

С 78 лет блуждание на стороне по рыболовным ватагам Волги и Каспия (эта полоса отражена в пьесе “Ватага”). Потом опять деревня, сельская школа. В 12 лет первое очарование поэзией Лермонтова, Пушкина и Некрасова... Очень чутко и умело пробуждала (по крайней мере, во мне) любовь к литературе учительница школы, молодая девушка Е.Г. Парменионова, благодарная память о которой не угаснет никогда.

С 12-ти лет, после бегства из деревни, жизнь в Екатеринодаре, на Кубани. Отец становится пролетарием и с деревней порывает окончательно.

С 13 по 16 лет самая тяжелая полоса жизни. Отец бьет мать смертным боем на моих глазах, а я не в силах помешать этому. От нервного надрыва я начал страдать припадками. Эти припадки были большей частью в школе в те минуты, когда я отвечал урок, и дома по ночам, когда начинался обычный кошмар. Лет в 16 я в исступлении бросился на отца. Не помню, что потом было, но отец с этого дня мать бить перестал. Эта же тяжелая полоса больше всего способствовала моему углублению в творчество.

Такой запечатлелась жизнь дореволюционной деревни в памяти Ф.В. Гладкова. Снят двухсерийный документальный телефильм о другой нашей знаменитой землячке – Лидии Андреевне Руслановой, где артистка вспоминает о саратовском детстве и о своих родных. Но они представляют меньший интерес, так как, по-видимому, навеяны “Повестью о детстве” Гладкова, которую великая певица любила перечитывать, ведь она родилась в соседней, тоже старообрядческой деревне Александровке нашего района. О других этнографических особенностях сердобинского края читатель может узнать из недавно вышедшей книги по истории села Топлое.[241]

Вернемся к Малой Сердобе. Как и на родине Гладкова, здесь одним из любимых зимних развлечений были кулачки. “Каждое воскресенье, вскоре после обеда, на главной базарной улице начинают сходиться со всех концов села толпы ребятишек и постепенно образуют две враждебные “стены”, бросающиеся то и дело друг на друга. писала газета.[242] К ребятишкам пристают подростки, и к вечеру, когда уже сделается совсем темно, вся довольно широкая улица бывает запружена массой дерущихся, среди которых уже видны не [только] подростки, а взрослые и даже старики. Толпа иногда в несколько сотен человек разделена на две части “базарную” и “горную”. [...] Кулачный бой продолжается обыкновенно часов до 1011 ночи, и в это время многие сердобинцы уходят с “поля брани” с разными физическими повреждениями: вышибание зуба, подбитые глаза, глубокая ссадина все это считается легкими ушибами и никто на это не обращает внимания. Нередко в “кулачках” происходят и такие дела. Какой-нибудь парень, имея какого-нибудь недруга и зная, что он будет на кулачном бою, припасает какой-нибудь первобытный кастет (кирпич, осколок чугуна и т.д.) и в темноте набрасывается на врага, бьет его где попало и наносит таким образом серьезные повреждения.”

Сходную картину рисует Н.Е. Кушев: “Кулачные бои начинаются зимою после Рождества и происходят при громадном стечении народа в центре села на Базарной площади. Обыкновенно дерутся две стороны. Самый бой затевается мальчиками, а затем незаметно в дело вмешиваются молодые парни, а за ними даже и старики. Нам не раз приходилось встречать на этих боях седых стариков, завзятых любителей подобных забав. Драка принимает иногда серьезный и даже опасный характер, бывают при этом повреждения лица и даже внутренних органов. Так, в одном случае нам приходилось подавать помощь при ушибе в области живота, от чего произошел шок, а в другом, по всей вероятности, был разрыв селезенки, кончившийся летально”.[243]

 

Массовые кулачки в селе прекратились в 1920-е под угрозой арестов и помещения в “кутузку”, выродившись в частные “полюбовные” бои. Как правило, драки провоцировали старшие ребята или авторитетные ровесники: “Мишка, пойдешь на Генку? А ты, Генка?” Если кто из двоих не соглашается, начинали дразнить, обзывать обидными словами. Последнее действовало безотказно. Дрались до первой крови. При этом ненависти к противнику не чувствовалось, только азарт, возбуждение. Не знаю ни одного случая, чтобы кто-либо потом старался отомстить сопернику, подкараулить, ударить из-за угла, использовать другие запрещенные приемы. Взрослые не одобряли поединков и гоняли ребят, поэтому кулачные единоборства происходили в укромных местах. С одной стороны, они, конечно, зло нехорошо бить своих. С другой приходится учитывать природную агрессивность молодежи. Ведь ей хочется друг перед другом показать себя, “выхвалиться”, как говорят в Сердобе. По-научному, это естественный процесс самоутверждения, который неверно пресекать в корне. Нужно развивать бокс, прочие виды спортивных единоборств. В ходе соревнований и тренировок юноши выплеснут свою агрессию, израсходуют адреналин в крови, будоражащий ребят. Инвентарь для этих видов спорта не так дорог, по крайней мере, намного дешевле, чем, упустив время, гоняться за шпаной всей районной милицией.

Одним из показателей душевного равновесия крестьян Малой Сердобы в конце 19 века следует признать факт отсутствия самоубийств. За 10 лет, с 1879 по 1888 годы, их вообще не отмечалось. Просмотр переписей населения Малой Сердобы за 1724, 1747, 1762 и 1782 годы также однозначно свидетельствует: самоубийств не было и в 18 веке. Покушения на собственную жизнь начались одновременно с насаждением атеизма.

Теперь бросим взгляд на облик села, подворьев, внутреннюю часть избы, одежду, питание и другие атрибуты этнографии. Сады появились в Сердобе лишь в начале нашего века. Деревья на улицах стали сажать с восьмидесятых годов 19 столетия в принудительном порядке. Сажали не для красоты, но для создания преграды огню во время пожаров. Рекомендовались ветлы, легко принимавшиеся, быстро росшие. Густая листва создавала мощную преграду распространению пламени и пучкам искр. Ветла до сих пор, пожалуй, самое распространенное дерево в селе. В целях противопожарной безопасности начальство заставляло крестьян крыть избы соломой, смешанной с глиной. Ущерб от огня был неописуемый. В мае 1924 года в селе сгорело 47 дворов, в июне 252. В первом случае причиной стало неосторожное обращение с огнем, во втором варка самогона.[244]

 

Сегодня палисадник имеет почти каждый двор. В 18 веке их не знали. Первые загородки сделали вокруг церквей, чтобы к ним не приближались крупные домашние животные и не загаживали пространство перед входом и могилы священнослужителей. Потом палисадниками стали огораживать дворы попов и сельского начальства, начали строить прясла, чтобы чужая скотина не заходила во дворы. Прясла стали оплетать прутами ивняка, и возник плетень, существовавший как наиболее распространенная “городьба” в Сердобе до 1960-х годов. Дощатые заборы появились в массовом количестве в 196070-е годы, когда в колхозах вовсю заработали пилорамы. До этого весь тес был привозной. По той же причине до наступления двадцатого века многие избы не имели даже тесового пола.

Отхожих мест у многих подворий не существовало до пятидесятых годов. Естественные надобности отправляли во дворах, экскременты склевывали куры. В больших семьях договаривались о разделении мест за двором на мужские и женские. Имевшие уборные нередко устраивали их из плетня.

Старинную одежду сердобинских обывателей никто не изучал. Как повсеместно в России, особенно любили наряжаться девушки и молодые женщины. Вместо того, чтобы идти поливать огород, они наряжались да лясы точили, вызывая нарекания стариков. Женский костюм отличался большим разнообразием, по сравнению с мужским. В него входили сарафан, платок, пальто, шубка, полусапожки на высоких каблуках, башмаки, коты. Очень красивыми были шерстяные сарафаны, подпоясанные цветными лентами. Знаю старух, до самой смерти приберегавших в древних сундуках эти достопримечательности как воспоминание о молодости. Наверное, они представлялись им самой красивой одеждой на свете. Зимой женщины предпочитали валенки. Лаптей многие, особенно из состоятельных семей, стеснялись.

Летняя одежда мужчин состояла из рубахи и портов из самотканной пестряди синеватого цвета. Лапти из липовой коры носили как летом, так и зимой, ноги обворачивали портянками и онучами. Распространение лаптей вызвано обилием липы. Носили их не всегда от бедности, а оттого, что находили лапти наиболее удобной для работы и дальних зимних путешествий обувкой. Валенки надевали более состоятельные лица. Из верхней одежды большинство носило армяки из грубой шерстяной ткани. Они сильно мешали работе, но поменяли их на пиджаки лишь в начале двадцатого века. “Почему бы не носить куртки?” спрашивали крестьян приезжие. “Чай, не город!” отвечали им.

Богатые надевали поддевки из нанки, сукна. Важным предметом считался чапан из валяной шерсти, с длинными рукавами и высоким стоячим воротником. Зимой носили полушубок. Сверх портов натягивали суконные грубые штаны желто-серого цвета. В 19 в. главным, а к концу века и единственным зимним головным убором у мужчин стала шапка. Некоторые, подобно кавказским горцам, не расставались с нею все жаркое лето. Летом большинство мужчин ходило с непокрытыми головами, и от этого страдало от солнечных ударов. Говорили: “Голову напекло”. По свидетельству врача Кушева, картузы в Сердобе надевали немногие. Чай, не город.

Главными пищевыми продуктами оставались картофель, пшено, гречка (не у всех), капуста, лук, огурцы, морковь, свекла, редька. Примерно с 1910 года стали сажать чечевицу и тыкву, свеклу с середины двадцатых, рассаду покупали в Петровске на базаре. Причем, как рассказывал крестьянин соседней Жуковской волости, народ смеялся над первыми огородниками, занявшимися выращиванием редких для того времени культур. Однако, видя несомненную пользу, на другой год половина деревни посадила и тыкву, и свеклу.[245] В двадцатые сердобинцы отведали вкус помидоров, завезенных в среднюю Россию около 1900 года. Говорят, первой привезла томаты из города учительница с Нижней Саполги, по-уличному Климашина. Коротая вечер с подругами на бревнах у двора, она предложила девкам помидоры. Те откусывали и плевались: “Кака-то преснота!” А одну, заглотнувшую кусочек багряного томата, вырвало – показалось, будто в глотку лезет сырое мясо. Самым распространенным напитком оставался квас. Для сохранения скоропортящихся продуктов подростки кололи на реке в конце зимы лед, возили домой и спускали в погреб. Лед сохранить удавалось лишь до июня, и лучшим холодильником считался колодец (у кого он был), куда спускали на бечевке бидоны с молоком или в ведре куски мяса. Вообще же мясо весной и летом использовалось в виде солонины, отмачивали и варили. В пост ели хлеб, капустные щи, каши, картофель. Н.Е. Кушев отмечал необыкновенную строгость, с какой постились жители села. На масленицу мужики напивались так, что потом с отвращением ее вспоминали и радовались, что она прошла. Женщины не пили, но это не мешало им искренне веселиться. На Пасху дикого пьянства, как на масленицу, не было, возможно, потому, что начиналась весенняя страда, пора, когда день год кормит. О том, много ли съедали наши предки, сведений нет. По аналогии с нормой питания драгун, определенной указом Сената от 9 декабря 1717 года, когда один из драгунских полков Петр направил в Сердобинскую слободу, можно составить на этот счет объективное представление.

“Драгунские полки, которые на Украйне на зимовых квартирах гетманского регламента, и Киевской и Азовской губерний[246] в городах, драгун и неслужащих кормить тамошним обывателям, сколько у которого человек в доме [...] расположено будет, такою пищею, чем сами они, обыватели, питаются, – гласит документ. – А буде кто так кормить не похочет, и тем каждому драгуну давать на месяц полосмины муки или сухаря, да по осьмой доли четверика круп, соли по два фунта, да сверх того на мясоедные дни по две денги на день. А сверх того определения ничего им не давать, и в том тех полков штабу и обер-офицерам смотреть накрепко, дабы драгуны отнюдь сверх того указного никаких запросов не чинили”.[247] Таким образом, на человека считалось достаточно в месяц полосьмины муки или сухарей (32 кг), четверик крупы (16 кг), соли 2 фунта (800 грамм), кроме того, мясо в мясоедные дни по 2 деньги на день. Съедая по килограмму хлеба на день да по полкило каши, можно жить неплохо. На практике излишки хлеба солдаты выменивали на другие продукты. Помимо этого покупали мясо. К сожалению, мне не попались на глаза сведения о ценах на мясо в 1717 году, что не дает возможности судить о его количестве в рационе питания.

О старинных свадебных и похоронных обрядах в селе мало что удалось узнать. Единственным источником являются записки урядника И.Сыркина под 1911 годом. Не будучи специалистом по этому вопросу, он ограничился, к сожалению, довольно поверхностными наблюдениями.[248] Но, как говорится, чем богаты...

 

“Женятся в их [крестьянской] среде большей частью рано и по обоюдному выбору, – писал Сыркин, – но каждая свадьба все-таки проходит с некоторыми старыми обычаями. Во-первых, сблизившись с невестой и заручившись ее согласием, жених засылает к ней двух формальных сватов с хлебом и полотенцем, которые обсуждают с отцом и матерью невесты вопросы о ее приданом. После чего начинается угощение, оканчивающееся уже лишь спустя 3–4 дня после свадьбы, до которой между прочим у жениха и невесты бывают прощальные вечеринки с угощением выпивкой [?] со стороны первого, прощающегося [?] с холостой жизнью, и со стороны второй – оргия [?][249] о загубленной молодости. Перед самой свадьбой [...], по обычаю, невеста, прощаясь с родителями,  обязательно должна плакать, чтобы показать свое горе разлуки с ними. Свадьба справляется как можно пышнее. Несмотря на недостаток в средствах, к венцу едут на нескольких парах более-менее хороших лошадей. Затем уже начинается попойка, в которой молодые [т. е. жених и невеста] участия не принимают, а затем жизнь опять идет по-старому. Появление в таком семействе новорожденного производит радость, если это мальчик, т.к. он будущий владелец нового надела земли. Девочки же этого преимущества не имеют, а напротив, лишь увеличивают расходы. Иногда случается, что, женившись в 18–19 лет, парень, уходя на военную службу, оставляет на руках отца жену с двумя–тремя детьми.

При смерти кого-нибудь из крестьян в доме поднимается невообразимая суматоха и со всех концов села начинают стекаться старики, старушки, в особенности дети. Если умерший имел большое родство, то поднимается плач, стон и причитания, к которым крестьянки большие охотницы. И это искусство громкого плача с причитаниями считается здесь почетным, хотя бы и неискренним. После погребения совершаются поминки, обеды, на которых присутствуют не только родственники, но даже совершенно посторонние люди, и этим обедом заканчивается не только жизнь, но даже и память об умершем крестьянине.

Обыденная же жизнь крестьян имеет еще меньше интересных сторон. Развлечения их заключаются в песнях большей частью новых, например: “Ах, зачем эта ночь”, “Ветреная”, “Ермак” и т.п., а также специальные саратовские песни, например, “Стою, плачу у телеги, слезы льются чрез дугу” и т.п. Кроме того, здесь как на особенность можно указать на то, что везде играют на гармони парни, а тут наоборот – девушки от 12 до 15 лет, причем никогда не упускают случая поплясать.

Суеверие здесь еще держится, и большинство крестьян, в особенности женщины, искренне уверены в существовании разной нечисти: колдунов, ведьм, леших, водяных, домовых и т.п. Во время бывшей здесь холеры даже опахивали в 12 часов ночи при зажженных свечах 2-мя запряженными в соху девицами одну часть села, предполагая оградить этим себя от холеры. И даже в настоящем 1911 году искренне поверили в возможность исцеления болезней одним шаромыжником [?], который поселился на Богомольном роднике, выдавая себя чуть ли не за святого, обирая крестьян”.

 

Глава XIX. Песни “тону мягкого”

 

Родительница степь, прими мою,

Окрашенную сердца жаркой кровью,

Степную песнь! Склонившись к изголовью

Всех трав твоих, одну тебя пою!

 

К певучему я обращаюсь звуку,

Его не потускнеет серебро,

Так вкладывай, о степь, в сыновью руку

Кривое ястребиное перо.

                                     (Павел Васильев)

 

Урядник Сыркин неправ, утверждая, будто в селе мало знали песен. Песенное богатство Малой Сердобы весьма значительно, иначе не приехал бы, по меньшей мере, дважды в Сердобу известный собиратель волжского фольклора М.Е. Соколов, чьи записи старинных песен мы уже приводили. Их приносили солдаты, крестьяне, нанимавшиеся в работники в помещичьи экономии и в города. Рассказывают, макаровский колхозник Никита Васильевич Белов привез из армии и первым в Сердобе запел ныне широко известную шуточную песню “Как на горе цыганы стояли”. Она полюбилась, ее знали почти в каждом доме, особенно к месту звучала на свадьбах, потому как “про тещу”.[250]

 

 

 

Как на горе цыгане стояли. (2 раза)

Стояла, думала цыганочка молода, (2 раза)

Цыганочка молода.

 

Припев:

Эх, сад-виноград, зеленая роща,

Эх, кто же виноват, жена или теща? –

Теща виноватая!

Если б не было лесов, не было б и рощи,

Если б не было жены, не было б и тещи.

Теща виноватая!

 

Один цыган не пьет, не гуляет. (2 раза)

Стояла, думала цыганочка молода, (2 раза)

Цыганочка молода.

 

 Припев.

  

 “Ты, цыганка, будь моей служанкой”. (2 раза)

   Стояла, думала цыганочка молода, (2 раза)

   Цыганочка молода.

 

  Припев.

 

Если эта или другая веселая песня хорошо получалась, участники застолья не унимались, ими овладевал кураж, когда еще не устали и хочется спеть веселое. Чувствуя этот момент, Сергей Спиридонович Сурков вставал и, водя руками над столом и живо действуя ладонями, притопывая, начинал речитативом:

 

 

Этой песенке конец,

Кто сыграл, тот молодец, –

Рюмочку винца. (2 раза)

 

К этой рюмочке винца

 Да два стаканчика пивца,

 Да полкалача. (2 раза)

 

Шел Ванюша, торопился,

Под ним мостик подломился –

На Ваню беда. (2 раза)

 

Как на Ванюшку беда,

(Да) на Катюшеньку друга

Зовет Катю в лес: (2 раза)

 

“Пойдем, Катя, во лесочек,

Под зелененький кусточек

Сядем-посидим. (2 раза)

 

Как мы сядем-посидим,

(Да) друг на дружку поглядим,

Пока воля есть. (2 раза)

 

 Когда волюшки не будет,

Тёмна ноченька прибудет,

Пора до двора”. (2 раза)

 

Не доходят до двора,

Целованье завела

У чужих ворот. (2 раза)

 

Как у этих у ворот

Стоял девок хоровод,

Озеро воды. (2 раза)

 

В этом озере воды

По колено глубины,

За белый чулок. (2 раза)

 

Как за беленький чулочек,

За черненький башмачочек.

Щеголяй-валяй! (2 раза)

 

Песня возвещала о желании компании выпить за удачно сыгранную песню, не зря в начальных куплетах содержится об этом просьба. Тут, хозяин, угощай!

Чувство ритма непроизвольно воспитывалось с детства. Вот считалка, которую плотники произносили (без показа топором), предлагая повторить это с топором в руках: “Рублю-рублю – три. Сам я знаю – три. Люди бают – три. Приехали капитаны, много денег насчитали – двадцать три рубли”. Удары должны точь-в-точь соответствовать ритму считалки, а в итоге на бревне должно остаться ровно двадцать три насечки. Новичку не скоро удавалось добиться нужного результата, поначалу получалось двадцать. Ритму ребята обучались и в кузнице в Чимизихе, где работал жилистый, прокопченный, глухой дядя Афоня Чегодаев, никогда не говоривший тихо. Младшим пацанам он разрешал раздувать мехом огонь в горне. Постарше занимали место молотобойца. Музыка кузни, запах каленого железа до сих пор живут в душе. Надо бить точно по тому месту, куда показывал, постукивая молоточком в промежутках между ударами молота, дядя Афоня. Мы ковали зубья для борон, какие-то шкворни, крючья и прочую грубую работу. Теперь, когда иногда слышу по радио песню “Во кузнице”, вспоминаю грубого на вид дядю Афоню в замасляной одежде, слышу звуки молота и звонкого молоточка. “Во кузнице” пели в Сердобе еще лет двадцать назад, приделав к известному тексту озорной конец:

Отколь взялся таракан, таракан,

Проел Дуне сарафан, сарафан

Над са-, над самою,

Над самою над дырой, над дырой.

 Смолкли русские песни, наше поколение оказалось последним, которое кое-как еще умело их петь. Многие песни уже нельзя назвать народными, скорее, это романсы, то есть написанные профессиональными или самодеятельными поэтами: “Отец мой был природный пахарь”, “Степь да степь кругом”, “Шли два героя с немецкого боя” и т.д. Вот малоизвестная песня типа романса, представляющая собой рассказ крестьянина, уехавшего на заработки и попавшего в больницу. В Сердобе ее начал петь умётский шофер Иван Прокофьевич Недошивин, услышав в Сердобске:

 

 

Жил я на свете, мучился,

Все горе (я) переносил.

Работал что есть моченьки,

До изнуренья сил.

 

Кормил семью огромную,

За отца платил (я) оброк,

И чтой-то занеможилось,

И я в больницу слег.

 

Больница – это вам (брат ты мой) не шуточки:

Два месяца (да вот) лежал,

Товарищу-приятелю

Целковый задолжал.

 

Вот вышел из больницы я,

В кармане нет ни гроша,

На плечиках муниция [амуниция],

Куда ни хороша.

 

Шапчонка на мне рваная,

Худые (вот) сапоги,

И тут как на смех вылезли

Два пальца у ноги.

 

Отец мне письма пишет:

“Богато, сын, живешь:

Получку получаешь –

Домой денег не шлешь”.

 

Велика ли тут получушка?

Получишь рублей пять,

Сидишь и размышляешь,

Куда ж ее девать?

 

Многие песни представляли собой обработку солдатских строевых в застольные. Среди них “На горе-то калина” (“Красавица Маша”). Нотная запись снята с манеры исполнения моего двоюродного брата Виктора Иосифовича, который прекрасно ее исполняет.

 

 

На горе-то калина,

На горе-то калина,

Калина, калина, ой, калина.

Красавица Маша, калина,

Калина, калина, ой, калина,

Чубарики-чубчики, калина.

 

Под горой-то малина.

Там девчонка гуляла,

Цвет калины срывала,

На дорожку бросала,

В офицера попала.

“Ты, фицерик молодой,

Ты возьми меня с собой”.

 

Исполнение “Красавицы Маши” продолжается минут десять. Песня словно бы нарочно удлинена, одно и то же слово неспешно пробуется на разные лады. Резко, по-строевому звучит лишь последняя фраза “чубарики-чубчики, калина”. В мещерских (жители родом с Рязанщины) селах Башмаковского района (Знаменское, Малая Ушинка) “Красавицу Машу” знают как “Я калину срывала”. Протяжность родилась не на гулянке. В старину песни исполнялись после работы, при возвращении с поля, во время ужина на сенокосе и уж совершенно неизбежно – при дальних поездках на лошадях. Молча ехать скучно, песня же сокращает время путешествия. Когда меня, пацана, братья Александр и Николай, работавшие шоферами, брали покататься в рейс до Сердобска или до Колышлея, они пели в кабине, не обращая на меня внимания. Нечего и говорить, что поездки сердобинских мужиков на тряских фурах и в холодных санях, нередко продолжавшиеся сутками, волей-неволей рождали потребность в  поддержании настроения. Нужна была не песня-коротышка, а длинная-предлинная, как сама российская дорога. “Лошади меня мчат; извощик мой затянул песню по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого”, – писал в “Путешествии из Петербурга в Москву”  страстотерпец народный Александр Николаевич Радищев.

Хорошим запевалой был мой дядя Иосиф Зиновеевич. Особенность его манеры заключалась не столько в прекрасном владении чисто русским протяжным стилем, но и в придыхании (на вздохе, как бы при слегка сдавленной гортани) перед началом очередной музыкальной фразы в особо драматических местах песни. Такой манеры я не слышал больше ни у кого. Получалось как бы навзрыд, но без чрезмерного мелодраматизма.

Еще одна строевая песня, приспособленная путем замедления ритма под застольную, широко известна в Малой Сердобе. Ее пели участники фольклорного ансамбля, кузнецовские женщины, которых председатель сельсовета Михаил Семенович Жуков возил в 1969 году в Москву на ВДНХ.

 

 

Я по горушке похаживала,

На серых гусей погаркивала:

 

“Уж вы гуси, гуси серые мои,

Аль вы, гуси, не наплавалися?

 

Аль вы, гуси, не наплавалися?

А я, млада, понаплакалася”.

 

А я, млада, понаплакалася –

Не видать милого друга три года.

 

Не видать милого друга три года.

Как увижу, я набаюсь [т.е. наговорюсь] досыта.

 

Старинные протяжные песни наше поколение почти не захватило в зрелом возрасте. “Давнишние” песни исполняли старики, собиравшиеся на свадьбах в задней избе.[251] Всякие частушки и прочее эстрадное легкомыслие не были в почете, хотя на молодежь не ругались – пусть поют, коли нравится. В двадцатом веке южновеликорусская песня утрачена, последними ее умели играть Шаляпин, Русланова. Некоторые получались у Юрия Гуляева благодаря редкому по красоте раскатистому баритону. То, что показывают нынешние “звезды эстрады”, ничего общего с русской манерой исполнения не имеет. Сочиненные не для души, а для пляски, эти песни порой звучат зажигательно, но не трогают, есть в них фальшь матрешечная...

Никогда не приходилось слышать, чтобы на свадьбе или гулянке кто-то пел один. Только артельно! Не любили, когда сильно включался в хор кто-нибудь из другой местности. Будь ты сам Шаляпин, следовало подтягивать разборчиво, иначе испортишь сложившуюся манеру исполнения; ведь в каждой местности одну и ту же песню исполняли по-своему. Сторонние участвовали в артельном пении, но старались это делать не в полную силу, подлаживаясь к остальным. Совсем не петь считалось нехорошо. Если песню не знаешь, или медведь на ухо наступил, – подтягивай потихоньку хотя бы под нос. Во всем этом проявлялся коллективизм русского народа.

В книге саратовского писателя В.И. Вардугина “Легенды и жизнь Лидии Руслановой” (Саратов, 1999, с. 133) приводится текст еще одной старинной сердобинской песни в записи не раз упоминавшегося нами собирателя фольклора М.Е. Соколова. Подлинник хранится в Госархиве Саратовской области (ф. 407, оп. 2, е. хр. 826).

 

Напаю я мужа пьянава,

Палажу яво сиреть двара,

Завалю яво саломаю,

Падажгу с агнем лучинаю.

Сама выбигу на улицу,

Закричу я громким голасам

Приближённым сваим шабрикам:

“Ни видали, атколь туча шла,

Ни слыхали, где-жа гром гримит?

Маво мужа маланьёй сажгло,

Миня Госпади памилавал:

На пиче в углу валялася

С тараканами баролася,

Са свирчками на кулачки дралась.

Уш ты келья, мая кельица,

Залатая рукадельница!

Ришатом я воду нашивала,

Касырем я лапшу крашивала,

На заслон Богу малилася,

Памялом я абматалася

Назат туча варачалася”.

 

В.И. Вардугин напрасно сравнивает эту песню с жанром жестокого романса, усматривая в ней “гиперболичность страстей”. Это песня-шутка и страсти тут шуточные. Исполнялась песенка, возможно, на мотив “Камаринской” – ритмика полностью соответствует. Русская самоирония плещет здесь буквально из каждой строки. И муж-то у бабы плохой, не жалко сжечь, и сама-то она никудышная – туча и “молонья” побрезговали, испугавшись одного вида. Как же! Обитала с тараканами да сверчками в саже на печи, подпоясана помелом (мочалкой из липового лыка). К тому ж глупая: молится на печную заслонку, воду носит решетом, лапшу крошит не ножом, а косырем (обломок пятки косы; им щепали лучину, сшибали бурьян возле дома, но никогда не нарезали лапшу из раскатанного теста). Вот какая “золотая рукодельница” – дура дурой! Но – хитрая: сожгла пьяного мужа, а свалила на молнию. Да как ловко-то! Шабров-соседей пригласила в свидетели: “Не видали, отколь туча шла?”. Именно таким представляли себе русского человека иностранцы, побывавшие в России, от Герберштейна до маркиза де Кюстина. Русский, по их мнению, – ленивый, грязнуля, самокритичен (“плохо живем”), но в нем много лукавства, так и норовит обмануть. Чем не портрет этой бабы? Право, жаль, что сердобинская песня не попалась на глаза Л.А. Руслановой. Кроме нее, некому ее спеть.

Возвращавшиеся из Красной Армии по окончании Гражданской войны солдаты и младшие командиры приносили в село новые песни. Поначалу их пела молодежь, для стариков ритмика новых песен казалась чуждой (да так оно и было). Тем не менее некоторые строевые песни двадцатых-тридцатых годов были слышны на деревенских гулянках вплоть до “перестройки”. Среди них “Взвейся, знамя коммунизма”. В песенных сборниках народного фольклора существует несколько ее редакций. В Сердобе пели так:

 

Взвейся, знамя коммунизма, над землёй трудящих масс!

Нас ни царь и не кадеты не спасут на этот час,

Только красные герои, только красные бойцы!

Победили мы в Сибири, победим мы и в Крыму.

 

Слова сочинены каким-нибудь ротным грамотеем в 1920 году перед штурмом перекопских укреплений. Основой послужила мелодия старой строевой песни. Специалисты считают, что ее стихотворная корявость подчеркивает народное происхождение. Еще одна популярная в селе строевая песня “На востоке солнце всходит”, где Ворошилов сравнивается с солнцем, родилась, скорее всего, в середине тридцатых, когда Ворошилов был в большом почете. В сборниках песня не встречается, по-видимому, из-за того, что после 1956 года Ворошилов попал в число членов “антипартийной группы”, и составители не решались вставить ее в сборники.

 

На востоке солнце всходит – Ворошилов едет к нам.[252]

Он заехал с права фланга, поздоровался, сказал:

“Вы здорово, красн(о)армейцы, добровольцы, молодцы!

Я приехал к вам проститься и на фронт вас проводить.

Наши танки стоят в парке и готовы в бой идти.

Кавалерия на шашки, а пехота во штыки”.

 

Самой старой солдатской песней в Сердобе является, пожалуй, “Пошли девки на работу”, известная в России с 19 века. В фильме Бондарчука “Война и мир” ее поют солдаты в походном строю перед боем с французами. В отличие от кинофильма в Сердобе не исполняется припев: “Соловушка, пой-пой...”, вместо него звучал повтор: “На работу, кума, на работу”. Кроме того, как и в песне “Во кузнице”, сердобинские исполнители приделали озорной конец. Вот сердобинская редакция текста (каждая строка исполняется два раза, ноты представлять нет необходимости, так как мелодия хорошо известна):

 

Пошли девки на работу,

На работу, кума, на работу.

На работе припотели,

Припотели, кума, припотели,

Покупаться захотели,

Захотели, кума, захотели.

Вот пошли они к речонке,

Ко речонке, кума, ко речонке,

Поскидали рубашонки,

Рубашонки, кума, рубашонки.

Отколь взялся вор Игнашка,

Вор Игнашка, кума, вор Игнашка,

Схватал девичьи рубашки,

Рубашонки, кума, рубашонки.

Одна девка всех смелее,

Всех смелее, кума, все смелее,

Погналася за Игнашкой,

За Игнашкой, кума, за Игнашкой:

“Ты отдай наши рубашки!”

Рубашонки, кума, рубашонки.

Тут девчонке стыдно стало,

Стыдно стало, кума, стыдно стало,

Стыд ладошкой закрывала,

Закрывала, кума, закрывала.

А ладошки не хватало,

Не хватало, кума, не хватало.

 

В селе парни, нередко подглядывали тайком за купанием девок. Для солдата старой армии, служившего двадцать пять лет, песня служила воспоминанием о родном доме.

Общая черта сердобинских песен – замедленность, тягучесть. Причем это касается любых песен, не исключая строевых и плясовых. В принципе, под них невозможно ни шагать строем, ни пуститься вприсядку. Так, строки “Пошли девки на работу” и “Я по горушке похаживала” тянутся примерно по 10 секунд, “Этой песенке конец” – 5 секунд. По-видимому, мы имеем дело с материалом древнего происхождения. Подлинно русская песня любого, даже хороводного жанра исполнялась плавно, замедленно. Не случайно великий Шаляпин терпеть не мог гармони и частушки, он считал, что они убивают русскую песню. Нечего и говорить, что песенная эстрада тридцатых-пятидесятых годов с ее господством еврейских композиторов и экспансией ритма еврейских свадебных песен нанесла ей смертельный удар. К сожалению, в Малой Сердобе нет профессионального музыканта, фанатика народного искусства, способного воссоздать почти утраченную местную манеру исполнения, весьма близкую к манере донских и уральских казаков, в чем сказывается станичное прошлое села.

Самая великая песенница России Л.А. Русланова, по свидетельству бывшего заведующего Домом культуры в пятидесятые годы Александра Сергеевича Несудимова, пела в Малой Сердобе зимой, в метель, примерно в 1957 году. Но это не осталось в памяти людей. Старики, знавшие толк в русской песне, которые могли бы в полной мере оценить талант артистки, в клуб не ходили, а молодежь была воспитана на других мелодиях и ритмах. Районная газета не посвятила и малой заметки, посвященной концерту Руслановой, – факт, достойный негодования даже спустя полвека.

 

  

Глава XX. Свет и тени просвещения

 

В 18-м и первой половине 19 веков в селе практически все население, за исключением священников, дьячков и волостного писаря, не умело ни читать, ни писать. Судя по квитанции о сдаче в волостное правление ревизских сказок 6-й ревизии пахотными солдатами Нового Славкина, неграмотным в 1811 году был даже волостной голова. “За неумением грамоте волостного головы Ивана Ефремова приложил волостного правления печать”, начертал писарь Маркел Страхов.[253] Кстати, печать представляла собой круг диаметром примерно 30 мм, на черном фоне высечена в три строчки аббревиатура

                                  : П : С : Г:

                                   П : У : С :

                                     В : П :

Она расшифровывается: “Печать Саратовской губернии Петровского уезда Сердобинского волостного правления”. В том же деле содержится приговор сердобинского схода  (л.377377 об.) о назначении пахотных солдат Якова Алексеева и Петра Осипова уполномоченными по доставке в Петровск сказок 6-й ревизии. Ни один из 33-х представителей мира не знал грамоты, “вместо вышеписанных сотников [...] и рядовых мирских людей за неумением их грамоте [...] пахотный солдат Кузьма Андреев руку приложил”.

В 1845 году в селе открылось сельское училище (школа). До этого учение производилось частным путем. Документов о первой школе не обнаружено. Остается предполагать, что она располагалась где-нибудь в церковной сторожке и включала в себя класс из 1020 учеников, детей священников и сельского начальства, обучавшихся письму, чтению, счету и Закону Божьему. В середине шестидесятых открылась земская школа, которая вскоре стала функционировать параллельно с церковными. 1 марта 1889 г. при Никольской церкви открылось церковноприходское училище, 9 октября 1889 года – при Михайловской. До этого упор делался на земскую школу. Однако после коронации Александра III, известного своими консервативными  взглядами, в центре внимания правительства вновь оказались церковноприходские школы. Между земцами и церковниками шла в печати ожесточенная полемика. Земцы (а в Петровске они отличались весьма радикальными левыми убеждениями) не сдавались и, поддерживая государственную систему обучения, решительно противопоставляемую церковной, теснили своих оппонентов основательностью и глубиной обучения. Так в Сердобе появилась новая, на этот раз государственная, школа на месте нынешнего здания районной администрации. Мое поколение еще училось в ней. Как отмечала газета,[254] в старой школе стало тесно, так как половину помещения снимал учитель. К тому же земство пообещало выгодный кредит.

“Наше крестьянское общество решило открыть [...] двухклассное училище Министерства народного просвещения, на что просило у губернской земской управы ссуду в размере 3000 руб. с условием погашения долга в течение десяти лет без процентов, сообщал малосердобинский корреспондент газеты. В настоящее время просьба эта уважена земством и, таким образом, дело наполовину является осуществленным [...]. Через год наше село будет гордиться образцовым училищем [...]”.[255]

 

После смерти Александра III и торжества либерального направления училища при храмах окончательно захирели. 1 сентября 1901 года Никольскую школу преобразовали из смешанной – в женскую с преподаванием рукоделия. В ней занимались с учительницей Варварой Петровной Чернышевой, окончившей Саратовское епархиальное училище, 38 учениц. Закон Божий преподавал дьякон Иоанн Краснобаев.[256] В 1884 году в селе насчитывалось 270 грамотных мужчин и 33 женщины, 78 учащихся мальчиков и 4 девочки.[257] На 6,5 тыс. жителей села крайне мало. Тем более, что половину учащихся составляли ребята из соседних сел и дети местной интеллигенции.

22 ноября 1894 г. закончено строительство и начато регулярное движение по железнодорожной линии Аткарск–Петровск, 6 ноября 1896 г. пошли поезда на участке Пенза–Сердобск. Усиление контактов с внешним миром в не меньшей степени, чем школьное образование, способствовало расширению представлений о нем. Крестьяне и крестьянки стали чаще бывать в городах, посещая рынки, ездили к родственникам. А ведь до этого многие за всю жизнь не бывали даже в соседнем селе. Поначалу крестьяне с трудом принимали суть и правила движения поездов. Как-то старик Фирс Патенцев приехал с попутной подводой на станцию Колышлей и взял билет до Пензы. Подошел паровоз. Дед внес в вагон мешок и вышел покалякать со знакомыми о ценах на хлеб и прочих важных вещах. Думал, его персонально пригласят на посадку, как обычно поступали земские кучера. Ударил станционный колокол, дед перекрестился по привычке, как под колокольный звон, и продолжал калякать. Вдруг поезд дернулся и пошел накручивать колесами. Фирс остолбенел. Почему так – его, одного из самых почтенных сердобинских старцев, не кликнули, обошлись, как с последним сопляком! Бежать за машиной, прыгать на ходу на подножку Фирс посчитал несолидным. Он грозил пальцем вслед уходящему поезду и кричал: “Чёртов извозчик! Я же тебя нанял, главная штука – деньги заплатил! Мешок увез, а в мешке кочедык,[258] Сидор Прокофьич сделал. Увез, чертов извозчик”.

Основная просвещенческая работа развернется в двадцатые годы, когда в Малой Сердобе станет три школы первой ступени, дававших начальное образование: №1 – 193 ученика, №2 – 111, №3 – 126. Кроме того, школа второй ступени (семилетка); в 1925 году в ней обучалось 68 человек, в 1927-м – 352. Увеличение численности произошло за счет упразднения школы №3 и уменьшения числа учащихся в 1-й (кузнецовской) школе. К 1937 году в селе стало четыре начальных школы: Кузнецовская №1 (5 учителей), Саполговская №2 (4), Макаровская №3 (5), Горская №4 (6 учителей) и средняя школа (21 учитель).[259] Одновременно ширилось социально-культурное строительство. В 1935 году произошло озвучение киноустановки в доме культуры. “Звук ставил” техник по фамилии Косарев. Первым звуковым фильмом в селе стал “Чапаев”. 10 ноября 1935 года председатель райисполкома Георгий Федорович Бахтин направил письмо директору Пензенского мебельного комбината с просьбой отпустить 600 венских стульев и другую мебель для районного Дома Советов, звукового кино и дома колхозников.[260] В том же году заканчивалось строительство двухэтажного Дома Советов, в котором ныне размещена районная библиотека. В каждом колхозе действовала своя изба-читальня – место для танцев под гармонь и патефон и встреч парней с любимыми девушками.

Из “культурных учреждений” в двадцатые годы в селе довольно популярными местами для развлечений молодежи были дом крестьянина имени Ленина (названный так в год смерти Ильича, бывший народный дом), волостная изба-читальня (избач Сердобольский), при ней книжный киоск и кружок рукоделия для девушек. Надеялись, будто, наработавшись по хозяйству, девушки явятся в читальню с рукоделием, а парни с книжками в руках будут им читать стихи Пушкина. Но девки приходили с семечками, парни с самокрутками и “под мухой”, а Пушкин покоился на книжных полках под треск подсолнечной шелухи и взвизгивание девок.

Осенью 1925 года волостной комитет по политическому просвещению взялся за установку радиоприемника. Коммунисты и комсомольцы собирали средства по селу, “на что население живо откликнулось. Один день дал 210 рублей добровольных пожертвований”, сообщала газета.[261] Ко второй годовщине смерти В.И. Ленина Малая Сердоба в народном доме впервые услышала Москву. “Сердобинцы теперь слушают лекции, доклады и концерты прямо из Москвы. До устройства многие крестьяне не верили, что “через радио Москву услышим”, – продолжал корреспондент. – А некоторые старики, слушая радио, подозревали, что “вместо Москвы граммофон говорит” [...]. Теперь крестьяне лишь удивляются:

– Что значит наука-то! В Сердобу московский говор передается. А как не было проволоки [антенны], говор мимо Сердобы летел”.

К концу восьмидесятых годов прошлого века развилась охота к чтению газет. По сообщению одной из них,[262] в Малой Сердобе “среди крестьян за последнее время заметно развитие потребности в чтении газет. Более всего выписываются “Саратовские губернские ведомости” всего в количестве 24 экз., “Саратовский дневник” 4 экз., “Саратовский листок” 3 экз.” В 1912 году в Сердобе выписывали уже 48 экземпляров газет и 19 журналов.[263] У нас будет случай убедиться, что в 1905-м крестьяне собирались к грамотным односельчанам для читки газет, чтоб мир насилья разрушать до основанья.

Перед Первой русской революцией почти все грамотные, около 150 человек, посещали библиотеку. О ее основании в селе опубликованы воспоминания Николая Никифоровича Сорокина.[264] Приобрести книгу в селе могли позволить себе лишь такие люди, как кулак Яблочкин, владелец водяной мельницы Лашкарев, местные чиновники, писал Сорокин. “По настоянию граждан в 1897 г. в Малой Сердобе была открыта библиотека на средства земства. Возглавляло ее попечительство при участии помещика Юматова (Огаревка), волостного старшины Бочкарева и др. Библиотекарем был назначен волостной писарь Гаврилов”. Книги выдавались по воскресеньям, по окончании богослужения в церкви. На четвертом году своего существования народная библиотека, как она именовалась, имела книжный фонд в 670 экз., 102 читателя, из них две женщины и 46 учащихся. Находилась библиотека в маленькой комнате в здании волостного правления (на этом месте ныне памятник А.К. Рыбакову). Там же ночевали сторожа и сельские десятники. В киоске волостной избы-читальни наибольшим спросом пользовались книги по ремеслу и сельскому хозяйству.[265]

1 января 1956 года открылась детская библиотека. Она недолго стояла в Курмыше на левом берегу Саполги, напротив базарского парка. В начале шестидесятых ее перевели на угол улицы Пугачева, где ныне двухэтажный жилой дом. В селе работал сильный драмкружок. Помню, в нем очень талантливо играли Анна Тимофеевна Кормишина, Василий Помякшев красивый, рослый, рано умерший мужчина, Александр Сергеевич Несудимов, Александр Иванович Бабышин, супруга последнего. На спектакли приходило столько народу, что опоздавшему нельзя было протиснуться в зал.

Уместно отметить такое примечательное событие в истории района, как рождение первых детских яслей в Александро-Юматовке, ныне Огаревке. Среди помещиков сердобинской округи встречалось немало людей с прекрасной душой, и здесь нельзя не вспомнить чудесную женщину, огаревскую помещицу Лидию Анатольевну Юматову, урожденную Нессельроде. Возможно, если бы не она, Россия никогда не услышала бы великой певицы Лидии Андреевны Руслановой. Как известно, артистка родилась в старообрядческой деревне Александровке, ныне Ключевской сельской администрации Малосердобинского района. Настоящая ее фамилия Лейкина Прасковья Андриановна.[266] У нее рано умерла мать, отец стал инвалидом Русской-японской войны и не мог содержать двоих детей (у Руслановой был еще младший брат). Девочка фактически стала сиротой. По воспоминаниям певицы, некая “добрая барыня” пожалела сиротку, отправив в лучший саратовский приют при Киновийской церкви, где она начала петь в церковном хоре.

Лейкина стала Руслановой, по-видимому, благодаря помещице-меценатке: в начале века в Саратове гастролировала популярная шансонетка Русланова. Но до сих пор остается непонятным, почему девочку в детском приюте перекрестили из Прасковьи в Лидию. Вполне вероятно, разгадку дает имя александровской помещицы Лидии Анатольевны. Она была супругой Николая Дмитриевича Юматова, владельца Огаревки, брат которого Александр состоял председателем губернской земской управы. Братья слыли либералами, активистами земского движения. Можно предполагать, Лидия Анатольевна, занимаясь благотворительностью, бывала и в Даниловке, где жила сиротка Паня Лейкина. Во всяком случае, в журналах Петровского уездного земского собрания можно найти сведения о функционировании яслей в Даниловке (к сожалению, отсутствуют сведения об их организаторе). Возможно, бывая в Даниловке, барыня обратила внимание на одаренную девочку. Благодаря тому, что Юматовы как видные общественные деятели пользовались влиянием в Саратове, Лидия Анатольевна смогла устроить Паню Лейкину в привилегированный приют, подарив свое имя, означающее страну счастья, и фамилию артистки, которая, вероятно, нравилась Юматовой. Известно, что отец Руслановой скрывался от отцовства, не имея возможности прокормить детей. Он тайком навещал дочку в Киновии. Новая фамилия делала более сложным установление родственных связей между нею и отцом. Л.А. Юматова, заявила о себе как благотворительница именно по детской части, впервые организовав приют-ясли в Петровском уезде, а может быть и во всей Саратовской губернии. Забота о детях стала важной частью ее жизни. Что подтверждается докладом помещицы земскому собранию:[267]

 

“В настоящем году мною были получены от Петровской уездной земской управы через Малосердобинского участкового врача Л.Л. Васильева 100 рублей на содержание приюта-ясли в с. Александро-Юматовке. Вследствие этого имею честь доложить [...] нижеследующие данные об этом приюте.

В 1902 году в с.Александро-Юматовке в первый раз был учрежден приют-ясли для детей села Александро-Юматовки и дер. Липовки, поместившийся, по соглашению с местным учителем и с разрешения г. инспектора народных училищ, в здании Александро-Липовского училища. С самого начала население отнеслось к этому делу с полным доверием и сочувствием; всех желающих приют не мог удовлетворить. В течение недели к заранее указанному сроку было записано 60 детей, а принять в приют было предположено 25... Дети пробыли в приюте около двух месяцев, до окончания всех полевых работ.

В 1903 году приют, по настоятельным просьбам матерей, был вновь открыт [...]. В настоящее время приют-ясли начал свою жизнь 22 июня и просуществовал вполне благополучно до 21 августа. Детей было принято всего на этот раз 41, из этого числа мальчиков 24, девочек 17. Самому старшему было 10 лет, младшему 1 год [...]. Родители приводили и приносили детей утром в понедельник, а брали назад в субботу [...]. Штат приюта состоял из следующих лиц: зав. приютом Пелагея Петровна Кузнецова, приезжающая из Саратова ко времени открытия приюта ежегодно с самого его возникновения; своим сердобольным и добросовестным отношением к делу [она] много способствовала успеху нового дела и снискала любовь родителей и детей; получала жалованья первые года 1520 руб., а в настоящем году 25 руб. в месяц. Помогала ей ухаживать за детьми няня, получавшая 6 руб. в месяц. Кроме того, имелась кухарка, получавшая 5 руб., а школьный сторож за услуги, оказываемые им приюту, получал 2 руб. Дети вставали около 7 часов и получали завтрак, состоящий из каши, хлеба и молока, и затем уходили играть на луг, находящийся рядом со школьным зданием. Перед обедом в хорошую погоду купались. Обедали в 12 часов, получая щи, кашу, хлеб, картофель. После обеда оставались во дворе школы, где качались на качелях, пели хором, маленькие играли в кучах песка. В 4 часа получали хлеб, иногда посыпанный мелким сахаром, затем гуляли по выгону. В 7 часов ужин, состоящий из щей, каши, хлеба, картофеля. Маленькие, кроме этих четырех раз, получали в течение дня еду еще два раза. В 8 часов ложились спать в большой классной комнате на полу, с одной стороны размещались мальчики, с другой – девочки.

Дети все время были здоровы, даже полнели в приюте, вид имели веселый, приветливый”.

Матери платили по 1 руб. за ребенка за все время его пребывания в приюте, некоторые в уплату несли молоко, кур. Юматова ходатайствовала перед земским собранием об отпуске на будущий год “известной суммы для устройства приюта-яслей в с.Александро-Юматовке”. Всего требовалось не менее 180 рублей. Сведений о дальнейшей судьбе приюта в этом селе у нас нет.

14 сентября 1904 года помещица обратилась с еще одним прошением в земскую управу. Населению Александро-Юматовской волости приходится обращаться за медицинской помощью довольно далеко в Малую Сердобу или в Старое Славкино, писала она, ходатайствуя об открытии фельдшерско-акушерского пункта в Огаревке. Помещица заявила о своей готовности подарить под помещение пункта новый “жилой флигель”, выстроенный в 1901 году, размером 16х18 аршин, крытый железом, стоимостью 2000 рублей, а также десятину земли при Александро-Юматовке. “Кроме того, я обязуюсь выстроить необходимые надворные постройки”, писала Лидия Анатольевна.[268]

Неизвестно, сколько прожили Юматовы в Огаревке. Осенью 1905 года имение сожгут липовские крестьяне. Предположительно, Юматовы переехали в свое вольское поместье, где и встретили 1917 год. По крайней мере, в 1911-м владельцем Огаревки показан Дмитрий Александрович Юматов, их племянник. Куда исчезли после революции его дядя и тетя, Лидия Анатольевна? Отыскались следы потомков![269] Их сын Николай Николаевич (род. около 1897 г.) ушел к белым в августе 1918 года, воевал в составе армии Колчака. Затем скитался по свету (Харбин, Париж, Алжир, Берлин), 30 лет работал шофером такси. В годы Второй мировой войны Н.Н. Юматов участник Французского Сопротивления, офицер Иностранного легиона. В 1952 году Николай Николаевич писал, что он полностью порвал с тем классом, к которому принадлежал прежде. У него два сына, причем старший член Французской компартии. Младший, Алексей Николаевич, хотя и не коммунист, но тоже противник капитализма. Он вернулся в СССР в 1955 году, ныне живет в Саратове, преподает в пединституте. Таковы зигзаги судьбы: бывший белогвардеец стал “красным”, а бывшие комиссары рекрутировались в антикоммунисты. Лидия Анатольевна не эмигрировала. После революции она жила “на поруках” у сельсовета в с.Царевщина Балтайского района Саратовской области и умерла на руках своих бывших крепостных в 1926 г.

После Гражданской войны предвиком в Малой Сердобе работал Иванов,  ответсекретарем волкома ВКП(б) был Г.Климов. Больше о них ничего не известно. Вопреки навязываемым сегодня представлениям о советском прошлом, низовые начальники в двадцатые годы отнюдь не купались в роскоши, они бедствовали, голодая подчас острее беспартийных. Это в тридцатые годы им стали давать всякие пайки. Серьезные историки убедительно доказывают, что коммунисты ленинского поколения жили в большой нужде. Выше партмаксимума они не имели права зарабатывать, а если такое случалось, отдавали “излишек” в партийную казну. Кроме того, коммунисты платили взносы в пять-шесть обществ плюс “добровольные пожертвования”. Так, в январе 1925 года каждый ответственный работник в селе, получавший в месяц 30 руб. жалования, обязывался кооперировать одного бедняка (заплатить за него паевые и членские взносы), а кто получал свыше 30 рублей – кооперировал двух.[270] Вдобавок ветераны Гражданской войны оказывались безработными. Все это толкало многих на самоубийство.[271] Между тем, распространено ошибочное мнение, будто большевики стрелялись из-за несогласия с нэпом.

В послереволюционные годы появилась тяга к культурным ценностям. Одной из самых ярких личностей стал в 1920-х селькор Вася Козин, часто публиковавшийся в уездной и губернской газетах. Впоследствии он станет известным самарским прозаиком. В Центральном госархиве литературы и искусства хранится анкета, заполненная рукой Василия Евдокимовича. Родился, говорится в анкете, в Малой Сердобе в 1906 году, член ВКП(б), образование высшее, место жительства – г.Куйбышев, ул.Красноармейская, 19, кв.15. Писательский талант паренька начал проявляться в двадцатые годы. В моем личном архиве хранятся воспоминания Лины Филипповны Жуковой. Очагами политпросветительной работы были народный дом и библиотека, сообщала она. Большим успехом пользовались постановки драмкружка. Ставили спектакли по пьесам классиков – “Женитьбу” Гоголя, пьесы Островского.

Пьесы на местные темы, пользовавшиеся особой популярностью, сочинял Вася Козин. После каждого спектакля зрители вызывали его на сцену криками “Автора!” и долго аплодировали. Это превратилось в своего рода ритуал. Выражая восторг, зрители привыкли к тому, что если долго кричать “Автора, автора!”, на сцену в конце концов выйдет пунцовый от смущения Вася. А однажды, вспоминает Лина Филипповна, ставили “Женитьбу”. И когда прозвучали последние слова свахи Феклы Ивановны и задернулся занавес, зрители, выражая бурный восторг, потребовали на сцену... автора. Естественно, Николай Васильевич Гоголь не мог прибыть на свой триумф в Малую Сердобу. А шум не умолкал, зал оглушительно хлопал в ладоши, топал лаптями и вызывал, вызывал. Кто-то из артистов, высунувшись из-за занавеса, во все горло повторял: “Нету автора, нету, он давно умер!” В ответ буря негодования: “Как это нету? Только что на сцене комедиянничал!” Пришлось Васе заменить Гоголя и раскланяться за него. Умиротворенные зрители стали расходиться по домам.

В разгар коллективизации в Саратове издали первый сборник Василия Козина под названием “Культармейские рассказы”. Его главными героями являются крестьяне на фронте борьбы с неграмотностью и на фоне разворачивающейся “классовой вражды”. Перу В.Е. Козина принадлежат сборники рассказов и повестей, изданные в Куйбышеве: “Перед отъездом” (1936), “Осенней ночью” (1949), “Зеленая удочка” (1966), “У родника” (1976), “Следы от крыльца” (1986). Писатель разрабатывал проблемы нравственности, ответственности человека перед окружающими, перед будущим. На многих страницах отражены сердобинские впечатления детства и юности. На мой взгляд, ранние рассказы Василия Евдокимовича отличаются  большей искренностью, в них бурлит молодой задорный темперамент. Он верил, что в стране орудуют враги и мешают строить счастливую жизнь. В рассказах писателя им противостоят сельские романтики. Героями поздних произведений стали скучные секретари обкомов, председатели, профессора, все положительные, у каждого не жизнь, а житие. Козин прибавил в мастерстве, но потерял остроту чувства. Видно, что-то сломалось в душе писателя. Вспоминается вещая фраза героя рассказа “Личное дело Павлуши” (1930 г.), обронившего символическую фразу: “Уснуть бы и проснуться в коммунизме. Оглядеться бы и увидеть, для чего мы мочалили нервы”.

Войны портят людей, особенно междоусобицы, когда убивают единоплеменников. О распространении пьянства и хулиганства в селе, порожденных Гражданской войной, не раз писала уездная газета: “Милиционерам чуть ли да не каждую ночь приходится запирать в каталажку пьяных парней, взятых с поля брани-драки. Дерутся пьяные между собой, задевают и посторонних”, говорится в одном из сообщений.[272] Примерно наказать деревенских пьяниц и драчунов было непросто, ведь большинство из них “батрацко-крестьянского” происхождения, а уголовный кодекс расценивал уличные и семейные эксцессы как пережиток проклятого буржуазного прошлого. Одного парня, Суркова, на Умете убили пешней через окно. Горше всего, началась эпидемия внутрисемейных убийств – последняя стадия нравственной распущенности. На Горах  муж убил жену, что можно объяснить нездоровой психикой, расшатанной войной. Двадцатый год. Он возвращался из армии. В Петровске, по нехорошему сердобинскому обычаю, ему насплетничали, что жена у него гуляет с мужиками. Видно, чему быть, того не миновать: в ночь, когда муж возвращался, жена пустила ночевать странника-старика, который лег спать в сенях. Стучится муж, а странник отвечает: “Кто там?” Тут у мужа и захолонуло сердце. Жена открыла дверь, от радости слов не найдет, а он ее ножом. Летом 1926 года 24-летний Петр Кривоножкин убил отца Никифора. Сын был лодырем, тятька за это его поругал и запер в избе, не пустив в наказание на улицу. Парень вылез через окно и самодельным ножом зарезал отца, получив за это всего восемь лет тюрьмы и два года поражения в правах, поскольку бедняк.[273] За умышленное убийство “пролетариям” давали от трех  до восьми лет. Между тем, в одном из соседних номеров той же газеты сообщалось о поимке двух бывших белогвардейских офицеров. Обоим вынесли расстрельные приговоры исключительно по “классовым” мотивам. Все это постепенно подвело общество к тому, что убийства жен, детей, отцов стали частыми в семидесятые–девяностые годы. В Сердобе они происходят не через год, так через два. А ведь этого на протяжении столетий не позволяли себе наши совершенно неграмотные предки. Видно, правы казаки-некрасовцы: почти за любое умышленное преступление они карали отступников беспощадно – “в мешок и в воду”. В буквальном смысле потопив наиболее злобную и агрессивную часть общины, они забыли о существовании преступности.

Не были у нас примером соблюдения законности и сами милиционеры. Вот вполне рядовой факт. В 19181924 годах с небольшими перерывами старшим милиционером в селе служил член ВКП(б) с 1919 г. Федор Васильевич Самылкин (род. в 1893). В 1924 году его выгнали из милиции, исключили из партии и... перевели работать на должность председателя Старославкинского волисполкома. В 19251927 годах Самылкин работал уже заместителем предвика в Малой Сердобе. После очередного снятия стал продавцом винной лавки в с.Ключи, а через год вернулся в Совет. В 1932 году его привлекли к суду “за нарушение социалистической законности” вместе с секретарем райкома партии Кочетовым, и только тут “пролетарий” наконец-то сел в тюрьму. Его приятель, Синдяшкин, в годы Гражданской войны собирал в Старом Славкине хлеб и скот по продразверстке, быстро превратившись из бедняка в богатого, так как зерно “брал из крестьянских амбаров без веса, а скотину угонял без счета”.[274] Ему дали всего 3 месяца тюрьмы.

Положение с преступностью сильно вредило Советской власти. В глазах лучших, наиболее трудолюбивых, добросовестных и законопослушных крестьян она утрачивала привлекательные стороны. Между прочим, представители этой части крестьянства давали полезные советы, как изжить преступность. В 1926 году на 15-м губернском съезде Советов выступил делегат от Петровского уезда Василий Тихонович Сальников из села Саполги. 57 лет, член сельсовета, кандидат в члены уездного исполкома, беспартийный. Он поделился мыслями по борьбе с хулиганством и конокрадством. Приводил примеры по родному селу, где хулиганы разбивали ручками наганов окна, а поссорившись – стреляли друг в друга. Отчаявшись найти на них управу, крестьяне убили троих хулиганов и конокрадов самосудом. Только после этого в селе наступил покой. Крестьянин предложил на губернском уровне принять решение о высылке преступников из деревень.[275] Дельного совета не послушались. Через четыре года начнут выселять таких, как Сальников.

 

СНОСКИ


[140] РГАДА, ф. 248, кн. 842, л. 445 об. – 446 об.

[141] Олеарий Адам. Описание путешествия в Московию. // В кн.: Россия XV–XVII вв. глазами иностранцев. – Ленинград, 1986, с. 344–345.

[142] Кушев Н.Е. Указ. соч., с.39.

[143] РГАДА, ф. 1355, оп. 1, е.хр. 1329, лл. 10 об.–11.

[144] Ошибка. В селе Горская церковь изначально именовалась в честь Михаила Архангела, а Базарская в честь Николая Чудотворца.

[145] Фактически описывается не местоположение села, а грани земельной дачи от речки Липовочки на севере до Жеребцова оврага на юге.

[146] РГАДА, ф. 1335, оп. 2, е.хр. 2591, лл. 33, 51–52.

[147] Описка. Правильно: Архистратига Михаила.

[148] РГАДА, ф. 1355, оп. 2, е.хр. 272, лл. 2–4 об.

[149] “Сам” – сбор урожая по сравнению с высеянным количеством зерна.

[150] Пензенский край. XVII в. – 1917 г. – Саратов, 1980, с.41.

[151] Милов Л.В. Природно-климатический фактор и особенности российского исторического процесса. // “Вопросы истории”, №4-5, 1992, с.41.

[152] Болдырь – плетеная из хвороста и обмазанная глиной дымовая труба, выведенная из сеней (В.И. Даль). В данном случае, вероятно, неказистая избенка из плетня, обмазанная глиной.

[153] Цит. по кн.: Гулыга А.В. Искусство истории. – М., 1980, с. 100.

[154] Евреинов Н. История телесных наказаний в России. Репринтное издание. – Харьков, 1994, с. 159, 161.

[155] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 477 об.

[156] Радищев А.Н. Описание моего владения. – Полн. собр. соч. Т. 2. – М.–Л., 1941, с.186.

[157]Кушев Н.Е. Село Малая Сердоба Петровского уезда Саратовской губ. Опыт санитарного исследования. – Саратов, 1893, с. 32–35.

[158] Кушев Н.Е. Указ. соч., с.52.

[159] ГАСО, ф. 421, оп. 1, е.хр. 7610.

[160] Естественно, все даты приводим по старому стилю.

[161] “Саратовский дневник”, 1889, № 85.

[162] Ассигнации введены в 1769 г., их курс постоянно менялся. По нашим подсчетам, 1 рубль серебром в обозреваемый период в среднем был равен 2 рублям ассигнациями.

[163] Подсчеты мои. – М.П. За основу взяты цены на распродажу злаковых культур, оставшихся в 1699 году после перевода пензенцев в Азов и на Медведицу (РГАДА, ф. 1032, оп. 1, е. хр. 10, л. 8); Спорное дело о нанесении ущерба в Нижнеломовском у., 1756 г. (там же, ф. 406, оп. 1, е. хр. 516, лл. 2–5); Ведомость о разграбленном имуществе в Красногорской крепости, 1773 г. (Документы ставки Е.И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений. – М., 1975, с. 87–100).

[164] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, лл. 469 об., 470.

[165] Сб. статистических сведений по Саратовской губ. Том IV. – Саратов, 1884, с. 6–9.

[166] Вне надела (за пределами Сердобы) земля, судя по сборнику, практически не арендовалась.

[167] Следует иметь в виду, что в 1884 году в селе была эпизоотия чумы крупного рогатого скота, поэтому его численность уменьшилась.

[168] ГАСО, ф. 27, оп. 1, е. хр. 4278, л. 4.

[169] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 469.

[170] РГАДА, ф. 350, оп. 2, е. хр. 2632, лл. 66–73.

[171] ГАСО, ф. 27, оп. 1, е. хр. 1614, л. 2.

[172] ГАСО, ф. 27, оп. 1, е. хр. 1614, л. 13–15 об. 11-я ревизия в России не проводилась.

[173] ГАСО, ф. 27, оп. 1, е. хр. 1527, 2003, 3317.

[174] “Саратовский дневник”, 1889, №252.

[175] Это первое документальное упоминание о гармони в Малой Сердобе.

[176] ГАСО, ф. 27, оп. 1, е. хр. 2860, лл. 71–76 об.

[177] Первые сборы картофеля в Европе и в России. // “Нива”, 1880, №18, с. 363, 366.

[178] Годин В.С. О распространении картофеля в Пензенском крае. // Поиски и находки. Из записных книжек краеведов. – Саратов, 1984, сс.19–22.

[179] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 2187, л. 294–294 об.

[180] В Даниловке не было помещика с такой фамилией. Скорее всего, речь идет об управляющем имением, которыми часто назначались немцы.

[181] День убийства указан иной, чем в метрической книге.

[182] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 473.

[183] Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселева. Т. 2. М.–Л., 1958, с. 466–467. Описание бунта в Малой Сердобе дано также в кн.: Токарев С.В. Крестьянские картофельные бунты. – Киров, 1939, с. 98100.

[184] Хлебный магазин, по-сердобински гамазин, построен впервые в конце 18 века, по указу начальства, для хранения страхового запаса зерна на случай засух и других стихийных бедствий.

[185] Радищев А.Н. Описание моего владения. – Полн. соб. соч., т. 2. М.–Л., 1941, с. 171.

[186] Кожинов В.В. Россия. Век ХХ. 1901–1939. Опыт беспристрастного исследования. – М., 1999, с. 522–524.

[187] Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. V, ч. 4. Саратовская губ. – СПб, 1852.

[188] За основу приняты сроки, указанные в “Сборнике статистических сведений по Саратовской губ.”. Т. IX. Сердобский уезд. – Саратов, 1892. Отдел I.

[189] Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. – М., 1998.

[190] Сердобинские почвы легкие, по сравнению с московскими, пахарь пахал глубже, соответственно и ширина захвата сохи увеличивалась. Мы взяли ее равной 20 см.

[191] Милов Л.В. Природно-климатический фактор и особенности российского исторического процесса. // “Вопросы истории”, 1992, № 4–5, с. 43.

[192] ПГА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 1, лл. 52–55.

[193] Здесь: магазин, в буквальном переводе с французского, – амбар, склад. Торговые точки в начале 20 века назывались в России лавками.

[194] В состав оброчных статей входили хозяйственные объекты, доход от которых поступал либо волости в целом, либо сельской общине, в зависимости от того, кому исторически принадлежали данные объекты. Обычно их сдавали в аренду (оброк) своим односельцам, либо кому из пришлых. Эти вопросы (сумма, условия аренды, сроки выплаты и пр.) решались обычно на волостном или сельском сходах с участием выборных. После успешного завершения дела арендатор ставил магарыч (в Сердобе говорили: мугрычи) – обычно ведро вина с закуской: ржаной хлеб, свежие или соленые огурцы, капуста, редко – сало или вареное мясо. Магарыч распивался на месте схода.

[195] Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. – СПб, 1995, с. 311–319.

[196] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 478 об. – 479.

[197] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 475.

[198] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 478–478 об.

[199] Цит. по: Гулыга А.В. Искусство истории. – М., 1980, с. 99–100.

[200] “Труды Саратовской ученой архивной комиссии”, т. III, вып. II. – Саратов, 1891, с. 257.

[201] Антиминс – освященный плат с изображением положения во гроб Иисуса Христа; кладется на церковный престол при совершении св. евхаристии (причастия).

[202] Те же “Труды”, с. 257.

[203] ГАСО, ф. 28, оп. 1, е. хр. 136, л. 26.

[204] РГАДА, ф. 248, оп. 14, кн. 803, лл. 389–390 об.

[205] Согласно указу Елизаветы Петровны, новокрещены освобождались на несколько лет от уплаты податей. Но вместо них подати должны были платить лица из той же общины, не принявшие христианства. В данном случае претензии челобитчика сводятся к тому, что славкинские новокрещены во время предыдущей переписи населения жили в других деревнях, а потому славкинцы платить за них не обязаны.

[206] Имеется в виду то, что Гладков был воеводой в Петровском уезде, а Славкино подчинялось Пензе.

[207] Ныне село Новославкино.

[208] По-видимому, эта челобитная произвела положительное действие. Вскоре новокрещеная мордва появилась в Новославкино, Саполге, основаны Новоназимкино и Новодемкино.

[209] Хованский Н.Ф. Пугачев и пугачевщина в селах и деревнях Саратовской губ. Б.м., б.г., с.3.

[210]Кушев Н.Е. Село Малая Сердоба Петровского уезда Саратовской губернии. Опыт санитарного исследования. – Саратов, 1893, с.8.

[211] Краткие сведения о церквах Саратовской епархии, существующих при них причтах и прихожанах. Саратов, ок. 1895 г., с. 396.

[212] ГАСО, ф. 28, оп. 1, е. хр. 136, л. 18–19 об.

[213] Там же, с. 393.

[214] ГАСО, ф.135, оп.1, е. хр. 7012, лл. 2–6.

[215] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 473 об.

[216] “Коммуна” (Петровск), 1924, № 54

[217] Ефим Сорокин. Гноище Иовы. // “Сура”, 1994, №3.

[218] ГАСО, ф. 135, оп. 1, е. хр. 3972, лл. 3–104.

[219] Цит. по кн.: Зенькович Н.А. Тайны уходящего века-2. – М., 1999, с. 173.

[220] Единоверие – политика вовлечения старообрядцев в сферу влияния официальной Русской православной церкви. Они получали право вести богослужение по старым, дониконовским церковным книгам, креститься двумя перстами и т.д., но при этом принимали обязательство духовно окормляться у священников, назначаемых архиереями.

[221] ГАСО, ф. 135, оп. 1, е. хр. 3972, л. 5–5 об.

[222] Отец Иоанн Семеновский служил в 1920-е годы в с. Топлом. Во время раскола на тихоновцев и обновленцев он остался на стороне патриарха, и был отставлен от службы (петровская “Коммуна”, 1924, № 13).

[223] ГАСО, ф. 135, оп. 1, е. хр. 5216, лл. 1–6.

[224] “Коммуна” (Петровск), 1924, №№ 60, 87.

[225] Полубояров М.С. Топловская летопись. Ч. II. – Малая Сердоба, 1993, с. 7.

[226] Алексеев В.А. Штурм небес отменяется? – М., 1992, с.35.

[227] ПГА. Ф. 67, оп. 1, е. хр. 2, л. 150.

[228] “Коммуна” (Петровск), 1924, № 15.

[229] “Исторический архив”, 1994, №4, с.151–152.

[230] МРА. Ф. 19, оп. 1, е.хр. 6, л. 24.

[231] ГАПО. Ф. р-1122, оп. 2, е. хр. 595, лл. 26–36.

[232] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 6, л. 62 об.

[233] “Отечественные записки”, 1848, т. 56, № 2, отдел VIII “Смесь”, с. 201–206.

[234] О саратовских страницах жизни Костомарова см.: Литвак Б.Г. “Николай Иванович Костомаров. Очерк жизни и творчества”. // Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. – М., 1992, с. 5–106.

[235] Грязнуха – бывший волостной центр Петровского уезда, ныне село Сосновоборское Петровского района, в 15 км к западу от Петровска.

[236] Далее последнюю строчку трехстиший опускаем: после слов “тумна тумнота” всегда поется вторая строка.

[237] В это время бумажные деньги имели синеватую окраску.

[238] Труды Саратовской ученой архивной комиссии. Вып. ХХIV. – Саратов, 1900.

[239] Рос. госархив литературы и искусства. Ф. 1052, оп. 1, е. хр. 43, лл. 1–24.

[240] По-видимому, о северновеликорусском окающем говоре чернавцев.

[241] Полубояров М.С. Топловская летопись. Ч. I. – Малая Сердоба, 1992, с. 24–31.

[242] “Саратовский дневник”, 1889, № 46.

[243] Кушев Н.Е. Указ. соч., с.35.

[244] “Коммуна” (Петровск), 1924, №№ 39 и 45.

[245] “Советская деревня” (Саратов), 1926, №30.

[246] Петровский уезд в это время входил в Азовскую губ. с центром в Воронеже.

[247] Полн. собр. законов Российской империи, т. V (17131719). Спб, 1830, №3126.

[248] ГАСО, ф.407, оп. 2, е. хр. 973, л. 475 об. – 476 об.

[249] Имеются в виду причитания невесты.

[250] Здесь и далее в книге вместе с текстами песен помещены ноты в записи Натальи Гущиной-Полубояровой (г. Саратов).

[251] Задней избой в Сердобе называлась комната, являвшаяся одновременно прихожей и кухней.

[252] Каждая строка повторяется два раза.

[253] ГАСО, ф. 28, оп. 1, е. хр. 135, лл. 296 об., 301.

[254] “Саратовский дневник”, 1889, № 19 а.

[255]  Там же, 1889, № 39.

[256] ГАСО, ф. 135, оп. 1, е. хр. 5217, л. 1–1 об.

[257] Сб. стат. сведений по Саратовской губ. Т. IV, раздел II. Статистико-экономич. таблицы по Петровскому уезду.

[258] Кочедык – инструмент для плетения лаптей.

[259] Там же, ф.3, оп. 1, е. хр. 7, л. 26.

[260] МРА. Ф. 1, оп. 2, е. хр. 3, лл. 234–237.

[261] “Деревенская газета” (Саратов), 1926, № 13.

[262] “Саратовский дневник”, 1889, № 46.

[263] “Коммуна” (М. Сердоба), 1939, 26 ноября.

[264] Там же, 1939, 8 декабря.

[265] “Деревенская газета”, 1926, № 27.

[266] М.Полубояров. Русланова – это Россия. – “Сельская жизнь”, 20 ноября 1993 г. Пользуясь случаем, исправляю свою ошибку. В этой статье я писал, что имя Руслановой от рождения – Агафья. Однако, краевед В.А. Бутов, беседовавший с близкими родственниками певицы, поправил меня: имя Руслановой от рождения – Прасковья (см. статью В. Бутова в “Пензенской правде” за 28 апреля 1984 г.).

[267] Приложение к журналам XXXIX очередного Петровского уездного земского собрания сессии 1904 года. – Петровск, 1905, с. 40–43.

[268] Приложения к журналам XXXIX очередного Петровского уездного земского собрания сессии 1904 года. – Петровск, 1905, с. 30–31.

[269] Материал беседы с Алексеем Николаевичем Юматовым напечатан в газете “Земля саратовская” в 1994 году: С.Казовский. “Диссидент из местечка, которое называется Париж”.

[270] “Петровская коммуна”, 1925, № 1.

[271] Тяжельникова В.С. Самоубийства коммунистов в 1920-е годы. / “Отечественная история”, 1998, №6, с.168.

[272] “Деревенская газета” (Петровск), 1926, №20.

[273] “Деревенская газета”, 1926, № 39.

[274] “Советская деревня” (Саратов), 1926, №31.

[275] Там же, 1926, №14.