Главная

Историческая библиотека

Весь Пензенский край

Отказные книги Пензенского края

Топонимика

Контакты

 

Строельная книга города Пензы

 

Строельная книга города Симбирска

 

Топографическое описание Пензенского наместничества

Краткое топографическое описание Пензенской губернии

Описание городов Пензенской губернии.

Краткое описание Саратовского наместничества

Кузнецкий уезд. Список селений

Петровский уезд. Список селений

Сердобский уезд. Список селений

Описание крепостей Верхний Ломов, Нижний Ломов и Наровчат

Челобитные пахотных солдат Пензы и Петровска.

Полубояров М.С. На реке Сердобе и в иных урочищах

Полубояров М.С. Малая долька России

Полубояров М.С. Древности Пензенского края в зеркале топонимики (В формате .pdf)

К.А. Кочегаров. Лубенский полк в Пензе.

 

Полубояров М.С. Основание Иткаринской слободы (г.Аткарск)

 

 

ДРАГУНСКИЕ ГОРЫ.

Историко-публицистическое повествование

 

Саратов. Издательство Саратовской академии права, 2000

© Полубояров М.С., 2000

 

Переходы к другим главам книги «Драгунские горы»

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ-ЗАКЛАДКИ ГЛАВ XXI-XXIX

 

Глава XXI. Путеводная звезда доктора Кушева 

Глава XXII. 1905 год. Повстанцы и их командармы 

Глава XXIII. П.А. Столыпин в Малой Сердобе

Глава XXIV. Число зверя 

Глава XXV. От августа 1914 до Февраля 1917 

Глава XXVI. Трудно пахалась Октябрьская новь 

Глава XXVII. На войне как на войне

Глава XXVIII. Двадцать восьмого на рассвете 

Глава XXIX. Рождалась новая Россия 

 

 

Глава XXI. Путеводная звезда доктора Кушева

 

Немало доброго для Малой Сердобы сделало Петровское уездное земство. Оно дало деньги на постройку больницы и прислало на постоянную работу доктора Николая Егоровича Кушева. Сын чебоксарского купца 2-й гильдии, выпускник медицинского факультета Казанского университета, он приехал в Сердобу в сенокос, в июне 1884 года. До него доктор бывал здесь только наездом. В Сердобе Николай Егорович начал заниматься наукой, написал около 20 трудов, в их числе “Село Малая Сердоба Петровского уезда Саратовской губернии. Опыт санитарного исследования” (Саратов, 1893).

Молодой доктор был холост, непритязателен в быту. Он познакомился с нуждой, когда в бурю баржа его отца затонула в Волге, и Кушевы разорились. На первых порах в Малой Сердобе доктор принимал больных в амбулатории. 15 октября 1883 года состоялось решение уездного земства о строительстве участковой больницы. Той же зимой завезли 119 бревен с Бузовлевской пристани на Узе, где лесопромышленники продавали хорошую сосну.[276] В Сердобе их вручную распиливали на тес. Дуб доставляли из Грязнушинской помещичьей экономии. Сделали подвал, обложили кирпичом, которого пошло 13,5 тыс. штук, вырыли колодец с навесом. В земле же выкопали покойницкую. В 1885 году в больнице сдвигали рассохшиеся полы, потолки, пробивали паклей стены, производили доделку дома врача при больнице. Первое время Кушев жил на конце Макаровки, рядом с петровской дорогой. Кровельное железо брали по счету у купца Василия Силантьевича Александрова, кирпич и часть железа у Василия Ивановича Литунова. 15/27 февраля 1885 года вчерне был подготовлен первый корпус.

На первоначальное обзаведение больницы в 1885 году израсходовали 1175 руб. 19 коп. из средств, выделенных уездным земским собранием. В журнале заседания приводится список приобретений из 32 пунктов: 7 икон, 18 железных кроватей с ложем из досок, столько же матрацев, пар туфлей, суконных халатов, 21 одеяло байковое, 20 аршин половика, часы настенные, самовар, 2 рукомойника, дверная пружина, аптечный шкаф и 3 шкафа от Паля (саратовский фабрикант), 9 ламп, эмалированная и другая кухонная посуда, кадка и бочка для воды, железная ванна, 1 шкаф большой и 8 шкафчиков маленьких, 22 табурета, 4 скамейки, 2 умывальных шкафа с принадлежностями, клеенка для стола, 2 медных подсвечника и 3 половых щетки. Из этого перечня можно представить себе внутреннее убранство больницы.

Старожилы помнят это строение. Оно находилось метрах в 100 к северу от современного каменного здания. Примерно в середине тридцатых годов его перестроили, во времена Кушева по бокам у него было два флигеля; их сломали. Старую горизонтальную тесовую обшивку заменили вертикальной. Мемориальную ценность представляли большой зал, помещения бывших амбулатории и аптеки.[277] Вот что писал об открытии больницы корреспондент “Саратовского листка” 20 марта 1885 года. “15 числа прошедшего месяца в М. Сердобе при полном составе [земской] управы и некоторых гласных совершилось освящение и открытие вновь построенной земской больницы. Малая Сердоба, имеющая до 10.000 жителей и базар, является центром 3-го медицинского участка, граничащего с уездами Сердобским и Аткарским, и столь отдаленного от Петровска, что нужда в больнице ощущается давно. До сих пор в этом обширном селе был лишь фельдшерский пункт, периодически посещавшийся врачом.

Внутреннее расположение больницы не имеет обыкновенного в таких случаях коридора, а состоит из довольно большого зала, в который со всех сторон выходят палаты, вмещающие до 17 коек, что придает ей весьма уютный вид. Передняя ведет в комнату (впрочем, немного тесноватую) для больных амбулаторных и направо – в аптеку. Небольшая аптечка по своей чистоте и устройству напоминает в миниатюре городские частные аптеки... По сторонам главного корпуса имеется два флигеля: один – квартира врача, другой – фельдшера и акушерки (по их отзывам, весьма поместительные). Кроме того, баня и службы. Все постройки деревянные, крытые железом... Организован при больнице телятник для постоянного разведения оспенного дезерита”.

В 1889-м больницу обшили тесом. На его покупку земство выделило 700 руб. Возможно, облагораживание здания ускорил приезд в  село губернатора генерал-лейтенанта Косича. В ходе визита он обревизовал делопроизводство волости и осмотрел земскую больницу.[278] Как явствует из отчета[279] за 1925 г., второе здание больницы появилось после Кушева, в 1915-м. В тридцатые годы их стало четыре.

Кушев был любителем садоводства. Именно он инициатор посадки парка при больнице, причем, по преданию, множество деревьев посадил лично. Дочь доктора Екатерина Николаевна Кушева в одном из писем ко мне вспоминала, что отец, живя в Саратове, очень любил возиться с саженцами в огороде. Многие кушевские деревья, в том числе сосна, сохранились до наших дней. Сегодня могут сказать: подумаешь, заслуга посадить деревья! Большая, незабываемая заслуга! До этого в Сердобе, жившей грубой, первобытной жизнью, ни один человек деревьев не сажал, их только истребляли. Николай Егорович не просто украсил больницу, он принес в село культуру, красоту, смягчавшие души суровых и непреклонных сердобинцев. В многочисленных беседах с крестьянами врач умел убедить их в пользе знаний, необходимости добросердечия, уважения к личности, чего в то время так не хватало крестьянам, часто вымещавшим плохое настроение на своих же ближних.

Казалось бы, зачем Кушеву вмешиваться в школьные дела, когда своих хватало? Но, оказывается, он был еще и попечителем школы. Именно по его предложению и при личном участии в Малой Сердобе впервые проведено новогоднее торжество, встречен новый 1889 год. “29 декабря в помещении нашей школы попечителем ее Н.Е. Кушевым была устроена для учеников елка, – писала газета. – Событие привлекло в школу массу крестьян, теснота была страшная. Все поголовно были заинтересованы елкой, а более всего чтением и пением маленьких учеников и учениц. Торжество началось пением гимна “Боже, Царя храни!” Затем были прочитаны учениками небольшие рассказы, стихотворения и сценки. Присутствующим особенно понравилось чтение маленькой девочки стихотворения “Что ты спишь, мужичок”. Вечер закончился раздачей лакомств детям”.[280]

В период работы в Малой Сердобе доктор Кушев познакомился с дочерью помещика Николая Сергеевича Ермолаева из с. Спасско-Александровка Кондольского района, выпускницей Бестужевских курсов в Петербурге. Круглолицая русская красавица с прямо зачесанными волосами и спокойным, умным взглядом Александра Николаевна стала его женой. Молодые жили в больничном флигеле. Здесь в 1891 г. у них родился сын Георгий, а через два года Сергей. Первый умер в 1919-м в Саратове, второй – в 1916-м на фронте от брюшного тифа. Уже после отъезда из Сердобы у Кушевых родились три дочери. Старшая Мария стала кандидатом медицинских наук, известным саратовским хирургом, средняя Анна – археологом, затем ученым секретарем и заместителем директора научной библиотеки Саратовского университета, заслуженным деятелем культуры РСФСР. Больших вершин достигла младшая Екатерина, с которой я имел честь вести в течение нескольких лет переписку. Екатерина Николаевна – доктор исторических наук, автор превосходной монографии “Народы Северного Кавказа и их связи с Россией в конце XVI – 30-х гг. XVII в.”, за которую, в порядке исключения и в связи с особой ценностью работы, получила звание доктора наук, без защиты диссертации. Если бы современные вожди России имели обыкновение читать такие книги, они выбрали бы иную, правильную политику в отношении Чечни и других кавказских республик.

Как сообщила Екатерина Николаевна,  воспитанием детей отец почти не занимался, эту заботу взяла на себя мать, “но лечил нас всех отец, мы его как врача совершенно не боялись”. Получившая прекрасное дворянское воспитание Александра Николаевна Кушева свободно владела французским и немецким языками, но... не учила языкам детей. По мнению Екатерины Николаевны, причина была в отце, который не знал в совершенстве ни одного иностранного языка, и умница жена считала неудобным перед детьми подчеркивать в чем-либо свое превосходство над отцом.

“Роскоши, изысканности в быту не было, вспоминала Екатерина Николаевна саратовские годы. Родители одевались скромно и скромно одевали дочерей... Отец не курил. Ни вино, ни водка на стол не подавались. Лишь в Николин день приходили сослуживцы отца поздравить его с именинами. Тогда подавались закуски и вино. Но шумных приемов гостей не было”. Николай Егорович был атеистом со студенческих лет, однако к верующим относился с уважением, не унижая достоинства и не препятствуя верующей супруге посещать церковь. Всю жизнь оставался беспартийным.

По неизвестной пока причине доктор Кушев не любил помещиков, поэтому, сообщала Екатерина Николаевна, он старался не ездить в Спасско-Александровку к тестю, “чуждался помещичьего быта”. Его тесть Николай Сергеевич Ермолаев умер в своем родовом имении в селе Спасско-Александровке в 1919 году. Сведений о репрессиях по отношению к нему нет; то ли пощадили из-за возраста, то ли зла на него не держали. Изгнанный из дома, он умер на руках у кого-то из крестьян и похоронен рядом с простыми мужиками.

Авторитет у сердобинцев доктор завоевал не сразу. В большинстве своем они не доверяли медицине, пользуясь услугами знахарей. Через волостных должностных лиц и немногих грамотных людей Кушев повел профилактическую работу по предупреждению заразных заболеваний, уносивших каждый год жизни десятков, а то и сотен людей. Сердобинский мужик относился к этому спокойно. “Как равнодушен он к общественным делам, так одинаково равнодушен и к общественным бедствиям к пожарам, падежам и эпидемиям. Он смотрит на это хладнокровно и не принимает никаких мер со своей стороны. Несмотря на доводы и предупреждения, он не верит в заразительность болезней и в возможность ограничить бедствие, представляя все воле Божьей”, – отмечал Кушев.[281]

 

Часто посещали Малую Сердобу эпидемии, холерная – в 1830, 1848, 1891 годах. Во время последней распространился слух, будто “дохтур” летает по ночам над селом, разбрасывая в колодцы белый порошок, отраву. От этого у людей внутри “загибается крючочек” и наступает смерть. Спасти может только бабка-знахарка, стоит ей лишь “подойти пальцем под крючочек” и разогнуть его. На грех, на Базарной площади кто-то из крестьян нашел кусок белого вещества. Столпился народ, стал гадать, что это такое. Ясно – отрава, которую доктор разбрасывает по ночам. Зашумели, послышался призыв идти в больницу и убить “дохтура”. В холерный 1891 год на Нижней Волге во время народных бунтов немало погибло докторов от рук толп. На счастье услышал шум какой-то местный начальник. Явившись на место, он взял в руки белое вещество и объяснил, что это алебастр. Только тогда народ успокоился. К тому времени, пожалуй, большинство крестьян не просто зауважало, а полюбило доктора, поэтому его вряд ли дали бы в обиду.

О том, чем он был для села, прекрасно иллюстрирует прощание с ним. 14 декабря 1893 года в Петровске на заседании уездного земского собрания земский начальник[282] Малосердобинского участка Александр Дмитриевич Юматов (в то время – владелец Огаревки) зачитал памятный адрес “От благодарного населения Малосердобинского участка”. Этот исполненный с полиграфическим изяществом лист поныне хранится в фондах Саратовского музея краеведения:

 

“Переход ваш после почти десятилетней деятельности в Малосердобинском участке в другой, городской участок опечалил нас, нижеподписавшихся, и все население до глубины души, так как за это время мы привыкли от вас получать помощь, привыкли уважать и любить вас за ту образцовую деятельность, которую вы проявляли, и за те высоконравственные черты вашего характера и качества души и сердца, которыми вы всегда отличались... Вы, не обращая внимания ни на время, ни на погоду, всегда шли к больному и относились к нему с полным вниманием, не разбирая ни звания, ни состояния его. Мы видели, как вы были счастливы, когда благодаря вашей помощи больной получал облегчение, и как бывали огорчены, когда болезнь не поддавалась лечению. Мы понимаем, почему каждый побывавший у вас уходил вполне удовлетворенным и почему вас многие крестьяне называют отцом родным.

Наконец, хорошо изучивши характер местности, условия жизни, нравы и обычаи населения, вы немало дали разумных практических советов крестьянам, обращавшимся к вам с вопросами по хозяйственным и даже семейным делам... Имя ваше сделалось для нас дорогим, а деятельность ваша не может не служить образцом строгости, сердечного отношения к своим обязанностям.

В настоящее время, призывая на вас благословение Божие и желая вам здоровья и сил для продолжения службы в пределах Петровского уезда и всякого благополучия, просим принять от нас икону св. Николая Чудотворца, а также прочие предметы на память, в знак нашей искренней любви, уважения и глубокой признательности”.

Преподнесение иконы св. Николая Чудотворца имело символический подтекст: доктор тоже был Николаем и чудотворцем в глазах населения. Волостной старшина Журлов передал в тот же день Кушеву в подарок “изящно отделанный резьбою письменный стол из ореха с полным письменным набором... и изящный футляр для адреса, верхняя крышка коего и стол имеют серебряные пластинки с выгравированными словами: “Глубокоуважаемому Николаю Егоровичу Кушеву от благодарного населения Малосердобинского медицинского участка. 18841893 гг.” По воспоминаниям Екатерины Николаевны Кушевой, этот стол с письменным прибором служил отцу до конца его жизни, он им чрезвычайно дорожил и гордился; гордился и своим званием земского доктора, пожалуй, больше, чем профессорским. Образ земского доктора, писал Николай Егорович, “всю жизнь оставался для меня путеводной звездой”.

В Малую Сердобу наведывались к нему знаменитости, наслышанные о необыкновенно добросовестном и умелом враче, делающем в сельских условиях сложные глазные операции. Среди них Иван Иванович Моллесон (1842-1920) первый санитарный врач России, автор 250 работ. Не исключено, именно он подсказал Н.Е. Кушеву перспективную тему, и в результате в 1893 году появилась книга о санитарном исследовании села.

Пациент из крестьян, оказавшийся на больничной койке, преодолевал смущение. Ему непривычны суконный халат, туфли, железная кровать, простыня, байковое одеяло, мешал заснуть стук часов. Психологическая привязанность к старому порой просто поразительна. В 1960-е годы знакомый мне старик, человек для Сердобы достаточно культурный, был приглашен сыном пожить у него в городе Уральске. Отъезд предполагался на годы. Проходит три недели, старик возвращается. “Ты что так рано?” Оказывается, не понравилось, что каждый вечер надо мыть ноги. На даче опять беда: “Дедушка, жарко, снимай майку”. Дедушка так загорел, что кожа полезла пузырями, старик ведь никогда в жизни не был на солнце без рубахи. Пришлось бежать к родным обычаям старины.

Кушев был человеком крайне щепетильным в смысле чести, с обостренным чувством справедливости. На XXIII очередном уездном земском собрании[283] в 1889 году рассматривался вопрос о медицинском обслуживании населения. Земцы выразили неудовольствие пассивностью врачей, не представивших отчеты о работе. Тут встает Кушев и произносит речь в защиту докторов. В течение трех лет, сказал он, я подробно излагал свои мнения к исправлению тех или иных недостатков, но земское собрание даже не удосужилось прочесть его отчеты. Поэтому в 1888 г. он не стал их присылать. Председатель уездной земской управы В.С. Кропотов поддержал врача и сделал поправку, что не имел в виду Николая Егоровича и выражал недовольство лишь некоторыми его коллегами.

По отчету Кушева, во вверенную ему амбулаторию, кроме местных жителей, ежегодно являются 500600 больных из Аткарского и Сердобского уездов. Таковых было бы больше, если бы у него имелось достаточно медикаментов. Из этих цифр видно, какая колоссальная, совершенно немыслимая для современного врача нагрузка по приему больных легла на плечи единственного в селе доктора. Что ни день – толпа.

Вековые привычки меняются медленно. Деревенская баба с Адамовых времен рожала в своей избе, при бабке-повитухе, подчас в поле, пуповину отрезая серпом. Немалых трудов стоило земским медикам приучить женщин пользоваться для этого больничным покоем. Тому была виной стеснительность женщин. Как сказано в журнале заседаний XXI уездного земского собрания 2529 октября 1886 года (Саратов, 1887), Н.Е. Кушев доложил, что акушерка сердобинская остается почти без работы, так как принимает в год лишь от 7 до 12 родов, а в остальное время свободна. Вряд ли следует ожидать, что в ближайшие годы крестьянки откажутся от своих традиций и придут рожать в больницу. Поэтому целесообразно готовить для сельских больниц не акушерок, а фельдшериц-акушерок, то есть специалистов более широкого профиля, считал доктор.

В книге рождений за 1929 год, с которой мне помогла ознакомиться заведующая Малосердобинским отделом ЗАГСа Вера Ивановна Елизарова, содержатся любопытные пометки, скорее всего, сердобинского врача для какого-нибудь отчета. На многих бланках записано карандашом, где именно, в больнице или дома, роженица произвела на свет ребенка. В книге 100 бланков. На 45 пометка: “Родился с бабкой (бабушкой)”, на 4-х – “родился с акушеркой на дому”, на 5-ти – “родился в больнице с врачом” , на 12–ти – “родился в больнице с акушеркой” и на 8-ми – “родился в больнице”. Нет никакой записи (а это, по-видимому, означает, что мать рожала дома или в поле, с повитухой или с кем привелось) на 26-ти бланках. Таким образом, даже в 1929 году почти три четверти малышей в Малой Сердобе появлялось на свет помимо рук акушерки или врача.

Последним из малосердобинцев, видевших Кушева в тридцатые годы, был Андрей Васильевич Шайкин. Он привез в Саратов больную жену Ганну Ивановну, случайно наткнулся на табличку на двери одного из домов “Профессор Н.Е. Кушев” и решил зайти. Хозяина не застали, их встретила одна из дочерей, сказавшая, что отец должен скоро прийти из больницы, куда он, будучи почти слепым стариком, ходил для консультаций. Девушка угостила Шайкиных чаем. Наконец появился Николай Егорович – старенький, в темных очках, с тростью. Он прослушал Ганну Ивановну, выписал рецепт и дал записку в одну из аптек, чтобы обязательно помогли с лекарством. Потом долго расспрашивал о селе, больнице, старых знакомых.

После Кушева в больнице работало много хороших хирургов. Борис Иванович Никитин, Виктор Петрович Волков (ныне первоклассный хирург областной больницы), кавказцы Абакар Рамазанович Рамазанов и Омар Дамаданович Тинов, Владимир Иванович Сайков, супруги Гражданкины... Каждый из них не только помог сотням и тысячам больных, но и привнес в Малую Сердобу частицу культуры.

Сердобинская интеллигенция... 20 лет, с 1946 по 1962-й, возглавлял редакцию газеты прекрасный журналист Сергей Васильевич Назаров (род. в 1914 г.), живущий ныне в Энгельсе. Добавим сюда учителей Надежду Андреевну Жулеву, Григория Васильевича Семикина, Ольгу Алексеевну Шмелеву, Евгения Васильевича Бочкарева, Матвея Васильевича Слепова, Ивана Ивановича Бочкарева, историков создателей школьного музея Анастасию Андреевну Маврину и Валентину Ивановну Манышеву, всех упомянуть затруднительно, поэтому ограничусь лишь теми, кого лучше знаю. И первым в этом ряду имен достойнейших людей следует поставить Николая Егоровича Кушева – без преувеличения, звезду отечественной медицины. В старых изданиях Большой медицинской энциклопедии о нем публиковались персональные статьи, в последней – уже нет. Это лишь потому, что отступила малярия, и Кушев, которого называли победителем малярии в Поволжье, превратился в архаичную фигуру.

По его почину, чуть ли не весь Советский Союз покрылся сетью противомалярийных станций (одна из них была в Малой Сердобе), в Саратове каждый год проводились съезды врачей-маляриологов. Я читал их протоколы и смею утверждать – отношение к Кушеву было восторженное. Увы, мы разучились ценить подвижников, особенно, когда дело, которому они служили, “исчерпало” себя, как, например, маляриология. Доктор Кушев умер в марте 1941 года в Саратове. На здании Малосердобинской больницы теперь висит мемориальная доска, а в вестибюле – бюст доктора, с любовью выполненный местным скульптором Константином Плотниковым.

 

Глава XXII. 1905 год. Повстанцы и их командармы

 

Не вдаваясь в оценки причин Первой русской революции 1905–1907 годов (слишком велик разброс мнений), выскажу свою точку зрения. Революция произошла из-за: 1) недовольства крестьян своим положением – нехватка земли, высокие подати и пр.; 2) произвола волостных и сельских властей; 3) падения авторитета царя в результате поражения в войне с Японией; 4) падения авторитета Церкви; 5) действия масонской революционной пропаганды; 6) ошибочных решений царя и правительства. Особенно просил бы обратить внимание на “пятый пункт”. Его правомерность доказывается тем, что пламя революционного пожара интенсивно полыхало лишь там, где действовали русские подмастерья западных мастеров.

Для пресечения бунта, казалось бы, сделано было немало. По постановлению Госсовета 2 июня 1903 года “для охраны благочиния” в Саратовской губ. введена, впервые в России, уездная полицейская стража в составе 281 конного урядника, 70 конных и 843 пеших стражников. Годовое жалование урядника равнялось 310–400, стражника – 200–240 руб. Столько же составляла заработная плата сельских учителей, земский же доктор получал 12002000 рублей. То есть младшие полицейские чины попросту бедствовали. Итак, правительство посадило полицию на коня, расширилась филерская сеть, появился телефон. Казалось, произведены эффективные действия против антиправительственных вылазок. Но “процесс пошел” после неудачного выстрела в Александра II храброго юноши из Сердобского уезда Дмитрия Каракозова. В кармане у него нашли записку, в которой, в частности, говорилось: “Удастся мне мой замысел я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу русскому мужичку”.[284] Каракозов дал пример, последователи нашлись.

 

Тайные организованные группы крестьян и местной интеллигенции стали возникать в Малой Сердобе не позднее осени 1903 года. Одним из первых или самым первым местным профессиональным революционером был учитель вечерней школы для взрослых Степан Васильевич Аникин,[285] дважды сидевший в тюрьме как политический заключенный. Мордвин-эрзя, родом из с. Камаевки Лопатинского района. Кроме Сердобы, он организовывал работу нелегальных кружков в Старом Славкине, Новодемкине, Новоназимкине, Ключах. Фактически его школы представляли собой “крышу” для ведения революционной пропаганды, “крышу”, построенную вольными каменщиками.

По воспоминаниям Федора Павловича Иноземцева, записанным в 1927 году Петровским краеведческим музеем, Аникин проводил “вечерние занятия” в Сердобе в 1905 году, хотя Иноземцев немного ошибся в дате. Указание на это содержится в опубликованном отчете учителя Аникина.[286] Из него видно, что в Малой Сердобе Степан Васильевич приступил к проведению занятий на вечерних курсах для взрослых 6 октября 1903, а закончил 23 февраля 1904 годов. Слушателей у него насчитывалось в Сердобе 120, Славкине 75, Ключах 68 чел. в возрасте 1545 лет, с преобладанием 1721-летних молодых людей. Почти все грамотные; так что не читать-писать учил их Аникин. В Сердобе, помимо крестьян, посещали занятия помощник писаря и “практикант при волостном правлении”, в Ключах – полицейский урядник[287] и трое служащих из экономии Ермолаевых.

Занятия проводились два раза в неделю с шести вечера, продолжаясь до 12-ти ночи. Всего в Сердобе Аникин провел 32 урока. “Слушатели посещали курсовые занятия довольно аккуратно и, что особенно важно, вели себя все время настолько прилично, сдержанно, что ход занятий почти ни разу не был нарушен от неуместного шума, как это часто бывает на народных чтениях”, писал в отчете Степан Васильевич.

На революционных курсах, для придания им внешнего благолепия, изучался Закон Божий под руководством о. Николая Леплейского (4 урока). На уроках русского чтения пользовались “Книгой для взрослых”. Главное внимание уделялось следующим писателям и произведениям:

А.В. Кольцов. Биография, стихи “Горькая доля”, “Ночлег чумаков”, “Перед образом” и др.

М.В. Ломоносов. Биографический очерк.

“Греческий мудрец Сократ”.

И.С. Никитин. Биография, стихи “Утро на берегу озера”, “На пепелище”, “Утро”, “Кулак” и др.

Н.В. Гоголь. “Старосветские помещики”, “Ревизор”.

В.Г. Короленко. “Старый звонарь”.

И.С. Тургенев. “Певцы”.

А.С. Пушкин. Биография, стихи. Драма “Борис Годунов”.

Д.И. Фонвизин. “Недоросль”.

М.Ю. Лермонтов. “Песнь про купца Калашникова”.

А.Н. Островский. “Бедность не порок”, “Не так живи, как хочется”.

В.В. Вересаев. “Страшная смерть невинного человека”.

Л.Н. Толстой. “Бог правду видит”, отрывки из “Войны и мира”.

А.К. Толстой. “Смерть Иоанна Грозного”, “Царь Федор Иоаннович”, “Царь Борис”.

Этот перечень дает достаточное представление о том, какого эффекта собирались добиться составители программы. Во-первых, привить слушателям чувство жалости к себе и крестьянской доле (произведения Кольцова, Никитина, Короленко, Тургенева, Островского, Вересаева, Л.Н. Толстого). Во-вторых, “доказать”, что цари могут быть неоправданно жестокими и несправедливыми (А.К. Толстой, “Борис Годунов” Пушкина, “Песнь про купца Калашникова”). В-третьих, дворянство отжило свое, оно никчемно и смешно (“Старосветские помещики”[288], “Недоросль”, “Ревизор”). Революционеры били на чувство, повышая при этом пассионарность, бойцовские качества слушателей, для чего изучали биографию Ломоносова. Простой мужик многого может добиться, все преодолеет, если захочет, говорил Аникин.

Почти не изучалась героическая история России. Преподавание ограничивалось комментариями к реформам Александра II и историей культуры по книге либерального проф. Кудрявского “Как люди жили в старину”. Но история должна воспитывать патриотизм, готовность к самопожертвованию во имя Отечества, а это признавалось идеологами революции ненужным, потому что зрела Русско-японская война, в которой, по замыслу разрушителей России, она должна потерпеть позорное поражение. Впрочем, учитель Аникин явно не подозревал, кому он служит, действуя с чистым сердцем против очевидных “мерзостей русской жизни”, не замечая за своей спиной опытные руки кукловодов – гроссмейстеров и мастеров.

На уроках по сельскому хозяйству учитель не был силен. Аникин – природный деревенский, но с детства жил в Саратове. Поэтому его ученики знакомились с положением аграриев в России и за рубежом и системами земледелия лишь в общих чертах. Материалом для бесед служила книга Соколовой “Земля и ее народы”. Под влиянием уроков “у слушателей курсов возникла мысль открыть сельскохозяйственное общество”, писал Аникин в отчете. В Ключах оно стало функционировать с весны 1904 года,[289] в Сердобе позже. Причем устав в Малой Сердобе, по словам Аникина, написали якобы сами крестьяне, слушатели курсов. Создавалась еще одна “крыша” для революционных пропагандистов в целях облегчения легальных контактов с деревней. Преподавались также начала арифметики, вплоть до оперирования дробями, и основы землемерия. Учитель пользовался при этом учебниками Киселева, Миниха, Гатлиха (математика), Тиц и Колтановского (землемерие).

В помещении для вечерних занятий висело две лампы “чудо-молнии” стоимостью по 5 руб. 65 коп. Места ночевок Аникина в Малой Сердобе не установлены, возил его в Малую Сердобу ямщик Зуйков. На старославкинской квартире пропагандиста производился обыск, поэтому Степан Васильевич не смог представить оправдательных документов на денежные расходы, оговорившись, что “они или затерялись, или захвачены жандармской полицией”. Неизвестно, состоял ли Аникин в масонской ложе. Если состоял, то на низшей ступени. Во всяком случае, не следует забывать, что Аникин удостоился высокой оценки академика М.М. Ковалевского, лидера российского масонства: “В С.В. Аникине, писал глава “вольных каменщиков”, чувствовалась глубоко засевшая ненависть ко всякому барству, и бюрократическому, и выборному”.[290] Аникиным восхищались Л.Н. Толстой, И.Е. Репин, о нем говорили и писали В.И. Ленин, П.А. Столыпин, многие другие современники. О сознательной работе Аникина на верхушку масонства говорить не приходится: людей, близких по ментальности к Стеньке Разину, масоны не жаловали: слишком открыт, а стало быть уязвим.

В 1905-м Аникина избрали депутатом Первой Государственной Думы, в которой он был одним из лидеров левой фракции трудовиков, занимавших в политической структуре России промежуточное положение между эсерами и большевиками. Он стал неплохим писателем. Работал в Саратовской губернской земской управе. Сильная, трагическая личность, любимая в народе. Его уважали и большевики. В разгар Гражданской войны меч репрессий не коснулся головы старого революционера. Напротив, он получил назначение заведовать делами народного образования в губернии. Но жить ему оставалось недолго, Степан Васильевич ушел из жизни 50 лет от роду. В упрек ему может быть поставлен мордовский национализм: в одной из сказок он рисует облик благородного мордовского богатыря, которому противостоит несправедливый русский. У сказки выраженный социальный привкус: показать “национальный гнет” русского царизма, на чем спекулировали революционные круги. Но писателя можно понять. Его нельзя осуждать за желание поднять национальное самосознание древнего народа.

Деятель революции Александр Студенцов в своих воспоминаниях[291] невольно дает понять, что молодыми революционерами руководили люди настолько законспирированные, что мемуарист отказывается назвать их имена. Это после полной победы, когда ветеранам революции уже нечего опасаться! Движение в Саратовской губ. получило развитие, когда, по словам Студенцова, группа агитаторов Саратовского комитета партии социалистов-революционеров “разом подняла почти весь Петровский у., откуда движение широкими волнами бурно разлилось во все стороны, захвативши и соседние губернии”.[292] Запалив пожар в Петровском у., агитаторы “кинулись затем в соседние Пензенскую и Тамбовскую губернии”. В селах эсеры организовывали “крестьянские братства”,[293] насчитывавшие от нескольких десятков до сотен (в крупных селах) человек. Над ними стояли “сельские комитеты” из 35 членов, при последних создавались боевые дружины из 812 чел. Над сельскими комитетами стояли “штабы районных организаций с.-р.” Они дислоцировались в Малой Сердобе, Ключах, Спасско-Александровке, Лопатине и Мачкасах. Районные штабы подчинялись уездной группе партии с.-р., во главе которой якобы стоял председатель Иван Алексеевич Баранов учитель Петровского городского 4-классного училища. На самом деле, по законам масонской конспирации, Баранов, скорее всего, являлся лишь “зиц-председателем”, т.е. формальным руководителем, исполнявшим команды, поступавшие откуда-то еще (полагаю, из Самары или Саратова).

Одно из имен руководителей революции на Волге можно, однако, вычислить. Это Е.К. Брешко-Брешковская, нелегально жившая осенью 1905 года в Самаре. Как отмечает авторитетный источник, “аграрные беспорядки в Черниговской, Симбирской, Саратовской и Самарской губерниях организованы при ее непосредственном участии”.[294] Доказательств того, что организация мятежей планировалась заграничными хозяевами и финансировалась ими, вполне хватает. Достаточно сопоставить биографии видных волжских революционеров, опубликованные в энциклопедии “Политические партии России. Конец XIX первая треть XX века” (М., 1996). Брешковская одна из создателей в Саратове сильной эсеровской организации, до осени 1902 года игравшей центральную роль во всероссийской партии. Осенью 1901 года вместе с Г. Гершуни и П. Крафтом Брешковская вошла в “комиссию по связи с заграницей”, участвовала в формировании Боевой организации партии. С 1903 по май 1905 курсировала (на чьи деньги?) по странам Запада и США, собирая средства для подготовки в России вооруженного восстания. Обильное финансирование эсеров шло из банков Японии, с которой Россия в то время воевала. По оценке историков, российским революционерам, главным образом, эсерам, а также грузинским, польским и финским сепаратистам, передано за два года войны, не менее 1 млн. иен (по современному курсу около 35 млн. долларов).[295]

Нелегально возвратившись в Россию, Брешковская побывала в Царицыне, Саратове, Симбирске, Самаре, агитируя интеллигенцию через газеты и на конспиративных собраниях идти в народ и поднимать его на вооруженную борьбу “за землю и волю”. Поволжье полыхало с лета 1905 до 1907 года, ровно до того момента, как жандармам удалось, наконец, арестовать ее в Симбирске. Была ли эта женщина масонкой энциклопедия умалчивает, но неоднократно подчеркивается дружба Брешковской с Керенским (а он был масоном, что признал в своих мемуарах). После Октября в эмиграции Брешковская и Керенский работали в одной газете. В Самаре, несомненно, находилась одна из  масонских лож. В июне 1914 года в доме князя В.А. Кугушева Керенский и Некрасов принимали в нее новых членов. Это событие задокументировано.[296] Косвенное подтверждение глубочайшей тайны, существующей вокруг саратовского крестьянского восстания, содержится в одном из современных исследований, в котором отмечается: “Описание крестьянского движения в [Саратовской] губернии встречает затруднение в том, что в числе дел Особого отдела Департамента полиции, содержащих сведения об аграрных волнениях по губерниям и областям империи, отсутствует дело по единственной губернии Саратовской, и как раз за 1905 год, когда там губернаторствовал Столыпин”.[297] Кто-то предусмотрительно изъял...

Архивные и газетные начала века источники позволяют сделать вывод о том, что в Малой Сердобе существовала законспирированная группа революционеров эсеровского или социал-демократического толка, у которой имелся гектограф прибор для тиражирования листовок. Его обслуживал агент земского страхования некий Арсирий, вероятно, псевдоним. Помощник уездного исправника Филонов пытался конфисковать машинку, но даже ему это не удалось: Арсирий обратился в суд, и прибор как частная собственность владельца был ему возвращен! Крути ручку, дави монархию, Арсирий! А там придавим и Россию.

Уже 7 апреля 1905 года пристав доносил уездному исправнику: “...В селе Малой Сердобе стали носиться слухи о распространении крестьянами того села Трофимом Трофимовым Хребтищевым и Яковом Яковлевым Казанцевым противоправительственных брошюр, почему мною было дано общее приказание подведомственным мне чинам села Малой Сердобы следить за названными людьми, отнюдь не подавая им в том повода. 7 марта в селе Шингале были обнаружены прокламации, в распространении которых последовали прямые указания на Хребтищева.”[298]

После проигранной войны с японцами и организованного придворными провокаторами “кровавого воскресенья” с целью вбить клин между царем и народом, среди крестьян стали звучать суждения, затрагивающие авторитет царя. “25 минувшего мая, докладывал в 1905 г. уездный исправник губернатору, в селе Малой Сердобе той же волости, в доме местного крестьянина Ивана Никитина Полосухина однообщественники его Иван Алексеев Курочкин, Василий Трофимов Овчинников и Григорий Журлов читали газеты и вели разговор о крестьянском хозяйстве; присутствовавший при этом крестьянин Алексей Павлов Казанцев, между прочим, сказал: “Дурак, кто начал войну, дурак и кто идет на войну. Царь также дурак”. Далее Казанцев, сказав скверно-матерное слово, произнес: “Он не нужен, его не будет, а будет царь другой”.[299] Вряд ли крестьяне сошлись к Полосухину специально для слушания антисамодержавных речей. Скорее, для читки газет. Начитавшись “Саратовского листка” или “Саратовского дневника”, где акцентировалось внимание на неудачах русских войск в войне с Японией, свое негодование по поводу оскорбленных патриотических чувств крестьяне, естественно, выплеснули на царя. Реплика характеризует переживания Казанцева за Россию, проигравшую войну какой-то полудикой Японии. Значит, цель антисамодержавной пропаганды прессы достигнута.

С лета крестьяне, понукаемые своими вождями, приступили к активным действиям. Первое открытое столкновение с властями произошло 11 июня  на ярмарке. Ярмарка в Малой Сердобе проходила в восьмую неделю после Пасхи. Торговали лошадьми, скотом, мелким товаром. Продавцы и покупатели, в основном, местные, из ближайших волостей. Еще одна ярмарка проходила в селе на праздник во имя преп. Сергия Радонежского 811 октября. Та и другая использовались для агитации среди крестьян и распространения по окружающим селам нелегальной литературы. По рассказам стариков, стражник хотел осмотреть воз, подозревая в нем наличие нелегальной литературы, но ему не позволили. Началась драка – неприкосновенность воза была соблюдена. При точно таких же обстоятельствах в Старом Славкине в том же году произошла перестрелка, погибли люди. Пример говорит об образцовой дисциплине в рядах революционеров. Июньский бунт в Сердобе кончился тем, что крестьяне разграбили казенную винную лавку и дом священника. В этот день полиция арестовала Федора Журлова, Дмитрия Корнилаевича Рыбакова (старшего брата будущего председателя волисполкома) и других.[300] Начались поджоги усадеб, домов и хозяйственных построек зажиточных крестьян, представителей сельской администрации. 16 июня в Сердобе подожгли дома богатых крестьян Н.В. Патенцева, Сергея Демидовича Шанина (бывшего волостного старшины в 1890-х годах, гласного уездного земства), Петра Аверина и Ивана Шайкина. Через несколько месяцев сгорела усадьба Юматовых в Огаревке (уж не черносотенцы ли подожгли? Черная сотня могла отомстить Юматову за поддержку революционеров.

О действиях Черной сотни и Союза русского народа в Малой Сердобе почти нет сведений. Надеюсь, мои читатели успели выбросить из головы предубеждения против черносотенцев. Это было патриотическое движение самых честных людей России, организованное сверху. К сожалению, его лидеры были слишком плохими политиками, и не имели шансов на победу, тем более, что движение буквально кишело провокаторами. Интересующиеся его историей могут прочитать довольно объективное исследование В.В. Кожинова.[301] Вот несколько фактов о деятельности черносотенцев в Сердобе. В 1920-м в троцкистской уездной газете был опубликован донос на одного из местных большевиков: “В Малой Сердобе в большом почете обретается гражданин Леонтий Журлов [...]. Выдает себя за убежденного коммуниста и повсюду кричит, что он один только работает по правде. А между тем он ярый черносотенец, член Союза Михаила Архангела доктора Дубровина и долгое время служил приказчиком у помещика Аплечеева и Устинова, угнетая бедных крестьян”.[302] По этому навету Л.А. Журлова исключили из партии. В документах о раскулачивании сохранилась анкета на 74-летнего бывшего волостного судью Маркела Тимофеевича Абрамова: “До революции имел чайную. От Столыпина получил золотую медаль за выдачу революционеров. Был членом Союза русского народа. Имущество конфисковано по суду. Лишенец”. Несмотря на преклонный возраст, старика выслали. Вместе с ним отправился в никуда и бывший черносотенец Молотков.

Революционные страсти в уезде кипели всю вторую половину 1905 года. Детонатором послужила провокация социал-демократов, распространивших в уезде взрывоопасную “резолюцию экономического совета”, принятую 24 июня тремястами приглашенными крестьянами и земскими служащими с санкции председателя земской управы К.С. Ермолаева. Из нее следовало: пора немедленно приступать к дележке дворянской земли. Причем управа разослала резолюцию во все крестьянские общества с наказом прочесть на сельских и волостных сходах, что и было с энтузиазмом исполнено. 4 и 12 августа в Петровске состоялось экстренное земское собрание, созванное по инициативе предводителя дворянства, на котором резолюция “экономического совета” была аннулирована, что, естественно, вызвало озлобление крестьян. О содержании первого документа можно судить по протоколу и стенограмме экстренного собрания,[303] подлинник резолюции не отыскался. Один из выступавших говорил: “Это не резолюция, а прокламация, или, скорее, программа социалистов-революционеров”. Секретарь Малосердобинского сельскохозяйственного общества А.А. Фокин вторил: “Это ни что иное, как программа социал-демократов. Здесь все начала учения социалистов”.

К.С. Ермолаев оправдывался: резолюцию написали-де сами крестьяне, многие пришли для этого в Петровск пешком, и он не мог отказать им выразить свои пожелания. Против Константина Сергеевича выступил М.М. Галберг, обвинивший его в “преступной пропаганде”, а также М.Я. Кожин, В.С. Кропотов. Даже Н.С. Ермолаев из Спасско-Александровки осудил брата: “Такая резолюция и неуместна, и несвоевременна”. Верхозимский волостной старшина Калинин доложил, что, когда мужики прочитали на сходе резолюцию, то они, “прежде смирные и боязливые, совсем отбились от рук, и я не знаю, как с ними сладить”. На вопрос, как могло получиться, что в документе поставлен вопрос об отобрании дворянских земель, К.С. Ермолаев, не моргнув, отвечал: по недосмотру. Константина Сергеевича поддержали лишь трое: председатель губернской управы А.Д. Юматов, М.С. Ермолаев (один из подписантов резолюции) и крестьянин Палькин, заявивший: у мужиков ни прав, ни земли, “а выходит, что виноваты мы же, и нас обзывают социалистами”. Иван Иванович Журлов, который был в то время волостным старшиной в Сердобе, промолчал. Правда, проголосовал против отставки К.С. Ермолаева.

В результате голосования 18 гласных при 11-ти против выразили управе недоверие. Председатель и два члена управы подали в отставку. В либеральных газетах немедленно появились протестные статьи, большинство земских служащих подало в отставку. Первым в заявлении для печати земских служащих, “глубоко возмущенных и оскорбленных дебатами”, происходившими 4 августа, расписался врач малосердобинской участковой больницы Леонид Лаврентьевич Васильев.[304]

Спичка К.С. Ермолаева и его единомышленников попала на сухой хворост. Полыхнуло по всему уезду, особенно по северо-западу. Накануне погромов имений в последних числах октября 1905 года в Малой Сердобе активизировалась группа Арсирия. “Крышей” для придания формальной законности ее деятельности служило сельскохозяйственное общество, созданное Аникиным. Кроме Арсирия, в общество входили Николай Никифорович Сорокин, Солодовников, Гордеев, Иван Емельянович Несудимов. Поводом для  активизации действий стало недовольство царским манифестом “о свободах” от 17 октября. Местные власти вынесли решение производить чтение манифеста и его разъяснение в церквах. Но члены сельхозобщества сыграли на опережение, их руководители знали: в политике важно владеть инициативой, заставлять противника играть по чужому сценарию. На гектографе Арсирия было распечатано объявление и развешано по селу: все на митинг! На восходе солнца в центре села “выслушивание манифеста”.

Начальство всполошилось, в Сердобу нагрянули уездный исправник, его заместитель. Старосты, сотские, десятники бродили по улицам, срывая объявления. Ближе к полуночи к исправнику заявились члены “сельскохозяйственного общества” Сорокин, Арсирий, Солодовников, Гордеев, Несудимов, настаивая на разрешении митинга. До трех часов утра исправник вел увещевательные беседы с делегатами. Но через сеть активистов сельхозобщество успело сагитировать крестьян собраться на сходку. Во второй половине дня митинг состоялся у волостного правления. Н.Н. Сорокин влез на бочку и стал говорить о манифесте, об обещанной свободе слова, о произволе полиции. Примчался помощник исправника Филимонов со стражниками, разогнал митингующих, составил протокол, пригрозив, в случае неповиновения, прислать казаков.[305] Арестов пока не последовало. Лиха беда начало. В ночь с 21 на 22 октября “в селе Сердобе сгорела становая квартира”, сообщила губернская печать. В ту же ночь начались погромы помещичьих имений в Лопатино, Даниловке, Ключах, других селах Петровского уезда.[306] В имении Н.С. Ермолаева в Спасско-Александровке на р.Няньге сгорели роскошная библиотека и старинные картины, представлявшие большую художественную ценность. Выжигая усадьбы, крестьяне оправдывали свои действия тем, что иначе их голос о своем “невозможном экономическом и правовом положении” не дойдет до царя.[307] Таким образом, они сигнализировали ему огнем, а он не реагировал: царь был ленив и нелюбопытен. По семейному преданию, волостной старшина Н.В. Патенцев называл Николая II “блаженненьким”, то есть хорошим, добрым, но не совсем на своем месте.

О грабеже спасского имения Ермолаева живописует один из уездных руководителей восстания Александр Студенцов.[308] По его словам, крестьяне громили помещичьи имения, выпив для храбрости. Не уточняя, кто наливал. Прибыв в Спасское, Студенцов неожиданно узнал о возражениях крестьян против сожжения имения, они составили даже приговор схода. “Боимся, как бы, начавши жечь помещиков, не стали потом поджигать друг друга”, – последовал гениально простой ответ на недоуменный вопрос агитатора. Но – приехали “вожди”, ударили в набат, разоружили полицию, дружинники надели их портупеи. Студенцов, зачитав манифест от 17 октября, поздравил крестьян и предупредил, что это лишь начало победы, и призвал “идти дальше”, делить помещичью землю и через своих выборных управлять всеми делами. Против выступил священник. Его не стали слушать, и он ушел домой.

Идя к усадьбе Н.С. Ермолаева, дружинники подняли красный флаг, пели революционные песни, стреляли в воздух из револьверов. “Помещик Николай Ермолаев, кряжистый, крепкий старик, лет уже под 70 [...], не обладал и тенью того либерального духа, которым отличались его братья,[309] – писал Студенцов. – Он [...] весь был проникнут крепостническими стремлениями и гнул зависевших от его владений крестьян в бараний рог. Ненависть к нему была общая и сильная”, – добавлял агитатор. Мягко говоря, он не совсем прав. Если бы крестьяне ненавидели Николая Сергеевича, они бы отдали его “на распыл” в 1917 году, но барин умер у них на руках в 1919-м своей смертью. Крестьяне обмыли тело, отпели, похоронили. Значит, относились к нему хорошо. Далее, любуясь собой, мемуарист бахвалился: “Довольно было мне сказать два-три слова, и его [Ермолаева] разорвали бы в куски.[310] [...] Помещик трепетал, как осиновый лист, когда я в сопровождении дружинников и еще нескольких из толпы, вошел в его апартаменты.[311] Объявил ему, что его земля отбирается в общенародное пользование, а кассовую наличность он должен передать нам на нужды революционной обороны”. Но у помещика больших денег не оказалось, он, не желая финансировать революцию, дал всего 62 рубля. Дружинники уничтожили долговые книги, посадили помещика под замок, приступили к разбору хлеба, муки. Студенцов распорядился сжечь усадьбу, а библиотеку вынести. Мужики, по-видимому, опять сказали твердое “нет” и поставили у усадьбы караул. Однако, уезжая, агитатор увидел: “полнеба позади оказались одним сплошным зловещим заревом от горевших старинных усадеб”. То есть кто-то втайне от мужиков, охранявших ермолаевскую усадьбу, поджег ее. Не знаю, сделано ли это по команде Студенцова, но он радовался зареву.

27 октября разграблены и сожжены хутор помещика Никулина при Старой Тресвянке, винные лавки в Ключах, Липовке, через день среди бела дня сгорела экономия Юматова в Александро-Юматовке; 30 октября огонь поглотил экономию князя Гагарина в с.Топлом,[312] погиб ценнейший фамильный архив. 28 октября сердобинский пристав рапортовал исправнику: “Доношу вашему высокоблагородию, что выехал утром из с. Малой Сердобы в с. Ключи 2-й Варыпаевской волости. На дороге, не доезжая с. Ключей, я получил сведения, что там... сожжены все постройки помещиков Ермолаевых, разграблено находившееся в экономии имущество... В разгроме принимали участие: все население села Ключей, сел Старого Славкина, Нового Демкина, Чернавки, хутора Петровок. Местная стража в лице урядника Потапова, стражника Яковлева и городового Петровской полиции Филина... обезоружены и лишены свободы. С начала разгрома и по настоящее время по улицам села Ключей, кругом его и по дорогам разъезжают партии верховых грабителей, не пропуская никого”.[313] В Ключах также собрались жечь (и в конце концов сожгут) усадьбу. Но – внимание! – Студенцов распорядился не делать этого: “Дом, в котором укрывалась С.Л. Перовская,[314] должен быть пощажен”. Истинная причина отданного приказания заключалась, по-видимому, в том, что усадьба принадлежала “боевым соратникам” Студенцова по революционной работе: “своих” решили не жечь. Можно догадываться, что ключевскую и огаревскую экономии подожгли в отместку не революционеры, а местные черносотенцы.

Гражданская война началась не в 1918-м, а еще в 1905-м. Ее масштабы, по крайней мере, в Малосердобинском районе, где не уцелело ни одной помещичьей экономии, поражают воображение. В полицейском “Обзоре Петровска и уезда” указывалось: осенью 1905 года в беспорядках “выступали поголовно целые селения, и по своей редкой преступности особенно выделялись села Урлейка, Спасско-Александровка, Старое Славкино, Мачкасы, Малая Сердоба, Камышинка, Ключи, Зиновьевка, Огаревка, Камаевка и хутор Сорокин”.[315] Саратовская губерния по сумме нанесенного ущерба помещичьим экономиям стояла на первом месте в России. В Саратовской губ. по этому показателю лидировал Петровский уезд. А в Петровском уезде Малосердобинский район. Из 10 указанных селений (без хутора) 4 относятся к Малосердобинскому району (М. Сердоба, Старое Славкино, Огаревка, Ключи), 2 к Кондольскому (Урлейка, Спасско-Александровка), 2 (Камаевка и Зиновьевка, ныне Садовка) к Лопатинскому и 1 (Мачкасы) к Шемышейскому. Получается, Малосердобинский район по буйству жителей оказался первым в России. Не будем вдаваться в морализаторство на сей счет, но активное участие в революционном движении означает, что жители обладали высоким уровнем пассионарности.

Бывшим казенным крестьянам, не имевшим своих помещиков, пришла охота показать кузькину мать чужим. Славкинские ездили на лошадях грабить герцога Лейхтенбергского и Ермолаевых в Даниловку и Ключи, сердобинские “повеселились” в Камышинке, Топлом, Огаревке, Марьевке. Причем в Камышинке происходило так: приезжие (местные крестьяне не знали, чьи это люди и откуда), вооруженные ружьями и револьверами, предупреждали работающих в экономии, что через полчаса начнут жечь строения и чтобы работники убирались прочь. Скот разрешалось вывести. Через полчаса все занималось пламенем, а поджигатели верхом и на телегах бесследно исчезали.

30 октября в Петровск прибыло полторы сотни оренбургских казаков, в феврале сюда был направлен 6-й полк уральских казаков, затем прибыли донцы. Их немедленно направили в с.Ключи, Старое Славкино, Топлое и другие населенные пункты, охваченные восстанием. Уже 31-го казаки доставили в Петровск около 100 арестованных крестьян.[316] Началась дикая оргия расправы. Как ненормально жечь помещичьи экономии, так же ненормально в отместку истязать виновных, а подчас и невиновных, когда высокие покровители беспорядков умствовали в Петербурге и Париже в роскошных гостиных. Не в бровь, а в глаз било им воззвание саратовского епископа Гермогена, разосланное по церквам. По словам иерарха, пока пострадали только “бараны”, а вожаки “кн. Долгорукий, Шаховские, гг. Кедрины, Струве, Родичевы, Петрункевичи... сидят в богатых гостиных и мечтают о разграблении России. Все эти партии хотят, чтобы в Думе заседали жиды, поляки, армяне, финляндцы, латыши и пр. Что будет с нами, когда законы нам  будут писать жиды и русские из породы изменников?”[317]

Каратели секли кого попало. Арестовали кучера, тело которого превратили в “иссеченный кусок мяса”, допытываясь, кого возил и куда. Из Малосердобинского района сгинуло с десяток человек. В те же дни был заключен под стражу Н.Н. Сорокин. По воспоминаниям Д.Видищева, опубликованным в 1926 году, уездная тюрьма была “битком набита аграрниками”, а его соседом по камере оказался Сорокин. По всей видимости, он получил большой срок, судя по тому, что возвратился в село лишь весной семнадцатого. Арсирия арестовали в январе 1906 года. Как страховой агент он разъезжал по окрестным селам, подговаривая крестьян к совершению “преступных действий”. Дальнейшая его судьба неизвестна. Аникин успел выехать за границу, жил в Швейцарии, где написал цикл очень хороших рассказов и сказок. В 1915 году вернулся в Россию, причем в Саратове над ним состоялся суд “за 1905 год”. Естественно, перводумец получил оправдательный приговор, а свидетель А.Д. Юматов дал ему в своей речи характеристику как “корректному, честному, умному общественному деятелю”.[318] Земец не кривил душой: Аникин таким и был. Только... незрячим.

Арестовали членов Малосердобинского сельскохозяйственного общества помощника волостного писаря Селиверста Ивановича Краснощекова, учителя И.Е. Несудимова. Более всего арестантов насчитывалось в Новодемкино (только в ноябре 1905 года 33 человека). Перед тем, как представить окружному суду, их избивали, пытали, так что некоторые не дожили до освобождения. По свидетельству Аграфены Паниной, записанному в 1927 году (рукопись в Петровском краеведческом музее), ее муж Никита Панин, осужденный на 12 лет, был замучен в тюрьме. Бывшая учительница Екатерина Васильевна Крашенинникова (урожд. Конакова из Н.Демкино), рассказывала, что за участие в событиях 1905 года один ее дядя по материнской линии был повешен в Саратове, другой, также арестованный, пропал без вести, а дед вернулся из ссылки в 1914 году.

Архив окружного суда наверняка хранит массу материалов о сердобинских участниках революции. Но пока до него руки не дошли. Аресты продолжались и в 1906 году. “На днях местный пристав г. Фомичев с легионом стражников произвели ночью обыск у крестьян Козина и Казанкина, – писала губернская печать. – Ничего преступного, кроме “Приволжского края”,  не оказалось. Но г. приставу и эта газета не понравилась [...]. Обыск производился без свидетелей, понятых и без составления протокола. На базаре казак-астраханец стал ругать членов Государственной  Думы. Некоторые крестьяне вступились [за Думу и поцапались с казаками]. [...] 31-го [июля] двух крестьян, Захара Долгова и Димитрия Аплаксина, арестованных по заявлению казаков, отправили в Петровск”.[319]

Несмотря на временную победу, растерянными и обиженными чувствовали себя помещики. Губернская газета опубликовала заявление землевладельцев Петровского уезда от 13 ноября 1905 года, достойное того, чтобы его процитировать и осознать размеры учиненного разорения. “...Благодаря погромам, уничтожен весь запас зернового хлеба в громадном районе, писали они. Разграбленный хлеб выбрасывался в овраги, сжигался и уничтожался бессмысленно и непроизвольно грабителями. Все местные рассадники улучшенных пород скота уничтожены, скотоводство в разграбленном районе погибло, лошади и быки, овцы и проч. избивались и резались на месте или увозились в соседние деревни и там уничтожались самым зверским образом... До основания сожжены заводы, с.-х. постройки, погибли все усовершенствованные машины, орудия и весь инвентарь, уничтожены зернохранилища, несмотря на то, что некоторые из них были заполнены хлебом, принадлежащим продовольственному комитету. Словом, погибли все плоды с.-х. прогресса последних лет и уничтожены культурные с.-х. центры на громадном пространстве.

Кому нужен был этот погром? Мы не знаем. Мы знаем только то, что жгли люди пришлые, ничего общего с землей не имеющие, жгли бывшие государственные крестьяне, обладающие наибольшими и наилучшими земельными наделами [подчеркнуто мною. – М.П.], а ближайшие к местам погромов крестьяне привлекались к грабежу и поджогу...[320] За что, для чего, кто прав, кто виноват? – вот вопросы, которые мучают в настоящее время всех нас...” Небезынтересно, в мемуарах А.В. Шайкина поджигатели именуются “врагами тружеников”, “вредителями” (л. 4 об.). Скорее всего, дед Андрей, до конца жизни находившийся в оппозиции к дворянству и казакам, при всем при том выразил распространенный в Малой Сердобе взгляд на события 1905 года. Все эти пожары были организованы не крестьянами и ими не приветствовались.

К концу первой революционной пятилетки XX века ожесточение части крестьян против государственного порядка достигло своего пика. Энтузиазм заразителен. Если раньше лишь отдельные мужики открыто выступали против существующего строя, то в рассматриваемый период открытое неповиновение стало массовым явлением. Дошло до того, что летом 1906 года на сходе Малая Сердоба приговорила не пускать на постой казаков, а тех, которые успели расквартироваться, – выселить. Правда, земский начальник не утвердил этот приговор, и документ не приобрел законной силы.[321]

Консервативные круги в Петровском уезде давно и не без оснований подозревали руководителей земской управы М.С. и К.С. Ермолаевых в революционном подстрекательстве. 26 ноября 1905 года по требованию консерваторов было созвано чрезвычайное собрание. На нем они добились выражения недоверия руководству управы, и К.С. Ермолаев со своими заместителями, согласно действовавшему этикету, подали в отставку. На этом собрании избрали консервативного делегата на общеземский съезд вместо избранного губернским земством либерала.

Московский общеземский съезд должен был сыграть важную роль в истории революционной России, переживавшей подготовку к выборам в Государственную Думу, требовавшей созыва Учредительного собрания. Потому и всполошились Юматов и другие саратовские либералы, мечтавшие попасть в Думу. Состряпав протест против произвола властей и организовав 9 декабря в Малой Сердобе сход крестьян от всех четырех обществ кузнецовского, саполговского, горского и макаровского, они через кого-то из своих добились того, чтобы крестьяне проголосовали за приговор, осуждающий созыв чрезвычайного уездного собрания, и заявили протест по поводу выборов “дворянского” делегата на общеземский форум. Теперь Юматов или кто-то другой мог потрясть этой бумагой перед делегатами общероссийского съезда, апеллируя к “голосу народа”. Причем  приговор носил ярко выраженную антипомещичью направленность – видна рука социал-демократа. Может быть, приговор сочинил сын Михаила Сергеевича К.М. Ермолаев (4.4.1884, с.Ключи 1919, Витебск),[322] один из выдающихся деятелей меньшевиков, член их ЦК, лично знакомый с Лениным.

 “40 лет у нас просуществовало земство, говорилось в приговоре. Сколько мы, крестьяне, переплатили на него денег! Но нас никто не осведомлял, куда эти деньги земство тратит да и как оно вообще работает. Гласных от крестьян начальство всегда старалось подбирать туда таких, что они с успехом могли действовать там только как “гласные безгласные”; никогда мы не знали, зачем они туда ездят, не знали, что оттуда привозят”. И вот, говорится в приговоре схода, “один из наших однообщественников” впервые за 40 лет “случайно” оказался на собрании и, вернувшись, доложил сходу, что у земства нет денег на текущие расходы, так как помещики не выплатили ему, накопив недоимок 140 тыс. рублей. А крестьянские общества имеют недоимок лишь 40 тыс. Обсудив все это, сход единогласно постановил, что земское собрание от 26 ноября произвело на крестьян “самое неблагоприятное впечатление”, они имели случай убедиться, что “там правды и справедливости для нас, крестьян, слишком мало”. Крестьяне лукавили: ведь помещичьи экономии революционеры сожгли, лишив хозяев прежних доходов. Откуда им взять деньги для уплаты налогов?

Далее в приговоре заявляется, что делегат, избранный 26 ноября уездными земцами, никого не представляет, кроме узкой группы помещиков. “Пусть они едут туда [на общеземский съезд], никто удерживать их не желает, но пусть они действуют там как избранники помещичье-дворянской группы, потому что на земском собрании именно такая группа их и избрала [...]. Крестьянских гласных при этом выборе было только трое из 20, утверждается в приговоре. Мы, сердобинские крестьяне,  со своей стороны так и понимаем, что во всем, что скажут на земских съездах и других подобных съездах избранники Петровского земства, голоса крестьян нисколько не будет. Свой голос на съездах, которые будут открываться до созыва Государственной Думы, мы, крестьяне, подадим иным путем, не чрез гласных русского земства, потому что за 40 лет в этом земстве для крестьян не было места”. В последнем предложении явственно звучит угроза, исполненная в 1917-м.

По подсчетам МВД России, убытки от “аграрных беспорядков составили 31.312.865 рублей. На первом месте Саратовская губерния 9.550.320, на втором Самарская 3.915.017 руб., Пензенская оказалась 11-й 542.150 руб. Таким образом, при Столыпине возглавляемая им губерния оказалась самой буйной, дала треть всех убытков по стране. Похоже, 1905 год затевался за границей с целью подрыва экономики России, ставшей конкурентоспособной на международном рынке. Воспользовавшись классовыми и национальными противоречиями, существовавшими внутри России, и безволием Николая II, Запад  дал деньги революционерам, предоставил политическое убежище и условия для ведения пропаганды.

 

Глава XXIII. П.А. Столыпин в М. Сердобе

 

В апреле 1903 года саратовским губернатором был назначен Петр Аркадьевич Столыпин. Приняв “хозяйство” от прежнего губернатора, для ознакомления с губернией он объехал все уезды.[323] 29 мая Петр Аркадьевич прибыл на поезде в Петровск. Посетил присутственные места, больницу, училище, арестантский дом, а в восемь вечера на лошадях проследовал через Вшивку (Майское) на Чунаки, Старое Славкино, Липовку. Ночевал в Александровке (Огаревке) в уже знакомом нам имении Юматовых, которых хорошо знал. Здесь стоял большой барский дом с садом Николая Дмитриевича и Александра Дмитриевича Юматовых (последний – председатель губернской земской управы и попечитель сердобинской больницы). Сын Александра Дмитриевича, Дмитрий Александрович, выпускник юридического факультета Петербургского университета, состоял при губернаторе чиновником по особым поручениям и сопровождал Столыпина во время всей поездки.[324] По-видимому, именно это обстоятельство стало причиной ночевки начальника губернии в Александровке. “Несмотря на позднее время, во всех селах и деревнях на пути следования крестьяне встречали его превосходительство хлебом-солью, а г-н губернатор, выходя из экипажа возле каждого волостного правления, разговаривал с крестьянами о предстоящем урожае, необходимости воспользоваться хорошим годом, чтобы восполнить запасные [хлебные] магазины, и о других вопросах крестьянской жизни”, отмечал корреспондент газеты.

Подробности бесед с мужиками в ночь с 29 на 30 мая неизвестны. Можно лишь предполагать, что они были похожи на состоявшуюся в Петровске во время встречи с волостными старшинами.

Ну, как поживаете? спрашивал их губернатор.

Теперь, слава Богу, можем отдохнуть. Ржица хорошая, отвечали старшины.

А яровые как?

Тоже.

Ну, а проса?

Травны проса. Как настало тепло расти стали, а то дожди весной совсем было заколотили.

Ну, а винополку посещаете? сказал, улыбаясь, г-н начальник губернии.

Что же поделаешь, ваше превосходительство!..

Это плохой обычай, с ним нужно бороться.

Переночевав у Юматовых, обревизовав дела в волостном правлении и посетив “старинную помещичью церковь, на ступенях которой был встречен священником”, в субботний полдень 30 мая Петр Аркадьевич прибыл в Малую Сердобу. Здесь, как пишет газета,[325] им была назначена ревизия 8-го земского участка и волостного правления. По воспоминаниям Ф.П. Иноземцева, записанным в 1927 г., Столыпина встречал с хлебом и солью и сопровождал по селу волостной судья Маркел Тимофеевич Абрамов. “Сначала г. начальник губернии прошел пешком в находящуюся против волостного правления церковь, потом по пути осмотрел пожарный обоз,[326] а затем, возвратясь на площадку перед волостным правлением, где были собраны все должностные сельские лица от двух волостей, г. губернатор, поблагодарив их за хлеб-соль и пожелав, чтобы сбылись все надежды на предстоящий урожай, помянул о недавно объявленном обязательном его постановлении, подчеркнул репортер. Г-н губернатор разъяснил крестьянам, что этим постановлением отнюдь не запрещаются в деревнях законные сборища и обсуждение местных крестьянских чисто житейских вопросов, но в то же время г-н начальник губернии обратил особенное внимание крестьян на строгость взыскания, которому неумолимо подвергнутся те лица, которые, собирая крестьян понапрасну ложными и нелепыми слухами, будут тем самым волновать все местное население”. Из последнего замечания видно, что одной из главных целей поездки Столыпина по губернии было желание показать себя строгим начальником, побудить более активно заниматься искоренением крамолы, заверить, что в данном деле губернатор будет на их стороне. Разумеется, Столыпин имел сведения о намерении известных кругов поднять в Нижнем и Среднем Поволжье крестьянское восстание. Вряд ли для него было секретом, что Саратов в 189596 годах первым в России организовал “Союз социалистов-революционеров” и был его штабом.[327] Перед заступлением на должность губернатора Петр Аркадьевич, вероятно, знал, по донесениям охранки и ее агента, внедренного в руководство “Союза”, провокатора Е.Ф. Азефа, что в Саратове часто бывали вожди эсеров и руководители Боевой организации Е.К. Брешковская, Г.А. Гершуни, П.П. Крафт, В.М. Чернов, А.Р. Гоц. Как показывают газетные отчеты о поездке, Столыпин не раз затрагивал тему о “смутьянах”.[328] Что касается Сердобы, губернатор, возможно, был наслышан об “исторической” упрямости ее обитателей, передававшейся из поколения в поколение. Его предшественник А.М. Фадеев, во время “картофельного” бунта 1841 года приезжавший в село, докладывал в Петербург: “В крестьянах с. Малой Сердобы издавна был замечен еще прежним управлением дух строптивости, буйства и непослушания.., оттуда оный распространился и на другие селения Старое Славкино и Козловку... Пример таковой строптивости между казенными крестьянами весьма вреден и, так сказать, заразителен”.[329]

В заключительной части заметки о поездке Столыпина говорится: “Закончив ревизию дел земского начальника г. Де-Ливрона и посетив местного благочинного о. [Николая] Леплейского, г. губернатор в экипаже проследовал через ярмарочную площадь, пестревшую в это время народом, в земскую больницу, где врач г-н Васильев[330] встретил и ознакомил его превосходительство с положением земской Малосердобинской больницы, с характером более [всего] распространенных болезней и способами применяющегося лечения. Из М. Сердобы г. губернатор проехал через с. Бакуры и Андреевку в село Шиловку”. На другой день он прибыл в Сердобск.

Аграрная реформа, проведенная под руководством председателя Совета министров Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина, ведет свое начало от указа Николая II от 9 ноября 1906 года. Крестьянам было разрешено выходить из крестьянской общины на хутора и отруба и жить, как пожелаешь. Это была революция в аграрном секторе и умах. Тысячи лет земледелец жил в общине и вдруг говорят: “Перестраивайся!” Насмотревшись в Европах на упитанных и бодрых германских бауэров, сравнив их с унылым видом отечественных хлеборобов, начальство сказало коронную фразу всех реформаторов: “Так жить нельзя!” И стало подтачивать и разрушать существующее тысячи лет. Творец реформы был незаурядной личностью. Умен, смел, честен, возможно, действовал с думой о благе России. Лишь пара недостатков мешала ему: подражательство Западу и откровенная защита тонкого слоя дворянства и аристократии как опоры самодержавия. Поэтому “хуторские забавы” Столыпина не так уж невинны. Нет ничего удивительного в том, что не поддержанная самими крестьянами реформа провалилась.

Хуже того, она внесла ожесточение в сердца мужиков, никогда не признававших справедливым право частной собственности на землю. В первом номере журнала “Русское богатство” за 1910 год опубликован очерк Ивана Коновалова “На хуторах” о впечатлениях публициста от хуторских хозяйств Петровского и соседних уездов (упоминаются Старое Славкино, Ключи, Даниловка). Один хуторянин, почувствовавший на себе ненависть бывших однообщинников,  говорил очеркисту: “Раньше были просто крестьяне и всё... А теперь пошли собственники, хуторяне, общественники, и все друг на друга зубы скалят. Вот какая началась ссора... Нечего сказать, заварили кашу”. В хуторянах, писал Коновалов, крестьяне “видят людей, предавших мир, во имя своекорыстных целей перебежавших на сторону врага”.

Хуторское хозяйство не пустило глубоких корней в Петровском уезде, где на начало мая 1911 года из 101 хуторянина 34 оказались пришлыми, 27 не крестьянских сословий, 17 богатеев (т.е. сами не работают, а сдают поле в аренду), остальные 23 пауперы, причем 9 из них уже согнаны.[331] Вот и в Малой Сердобе немногие пожелали селиться на хуторах. На реке Саполге, близ Богомольного родника, появились некие саратовские жители. Их сожгли. Построились заново опять красный петух кукарекнул под крышей. Так и уехали люди, бросив дело. Охотнее (и то относительно) выделялась из общины славкинская мордва. Но и она предпочитала жить группами семей. Так возникли поселки Чугуновский, Прохоровский, Елховский, в которых насчитывалось от семи до 21 двора. Несколько десятков таких же мини-поселков построили крестьяне Даниловской и Лопатинской волостей на землях своих помещиков. Но Столыпин имел в виду совсем другое. В Малосердобинской волости помещиков не было, а общество неохотно отдавало землю частнику. Первый отрубной участок появился лишь в 1912 году поселок Романовский на р.Шингал, названный так в связи с отмечавшимся тогда 300-летием дома императорской фамилии. Но уже в 1913 году в нем стало 65 дворов и 260 жителей, то есть фактически деревня. На том же Шингале в том же тринадцатом году возник и поселок Благодатский (22 двора, 152 жителя). Там жили своими дворами Володин Герасим Давыдович, Дорохов Степан Иванович, Пчелинцева Елена Тимофеевна, Спицыны Михаил Степанович и Василий Васильевич, другие крестьяне.[332] Еще два участка “вечников” построились на р. Абадим (поселок Абадим, 21 двор) и на горе Кораблик. Одиночек-хуторян, кроме горемык, обитавших на Богомольном роднике, не было. Не случайно урядник Сыркин подчеркивал, что лишь некоторые крестьяне “пользуются законом от 14 июня 1910 года”, что в 8-тысячном селе только 213 человек укрепили за собой землю, по 5,2 дес. на душу “разных угодий”. Те, которые предпочитали иметь землю в единоличном пользовании, не хотели выселяться, а кое-кто (8 человек) поступили жульнически: укрепив за собой землю, они продали наделы по 100 руб. за десятину, спекульнув за счет общины.[333]

Современным реформаторам надо помнить: русские, в отличие от некоторых других народов, никогда не селились поодиночке или семейно, только общиной![334] Возможно, эта особенность не имеет рационального объяснения, так же, как не имеют его сезонные перелеты птиц, “запоминающих” прежние маршруты до того, как вылупятся из яйца. Мудрый руководитель не станет рубить древние традиции, он постарается возглавить имеющиеся тенденции и, шаг за шагом отслаивая вредное, закостенелое (ведь община далеко не безгрешна, и крестьяне это сами понимают), добьется цели, не выходя за рамки “вековых установок”. Столыпин мудрым руководителем не был. Ему понравилось в Германии, и он решил одним махом из русского, соломой пропахшего, мужика вылепить немецкого бауэра, от которого в то время уже пованивало благородной нефтью. Впрочем, современные реформаторы пекутся не о государственной пользе, а о своем кармане, и они сумеют взять свое. Как писал Демьян Бедный: “Чтоб надуть деревню-дуру, баре действуют хитро...” Экономически отрубные участки, конечно, выгоднее общинных полосок. В 1909 г. по Петровскому уезду урожай ржи на общинных землях составил 41,6 пуда, на отрубных 72,3, пшеницы соответственно 86,1 и 93,6, подсолнечника 35,4 и 41,5.[335]  Правда, тут надо сделать поправку на следующее обстоятельство. Большинство вечников селилось на бывших помещичьих землях, а они качественнее. Ведь помещик сам выбирал себе участок, положенный ему как поместный оклад за службу, а пахотные солдаты селились там, где укажут, причем места определялись исходя из погранично-оборонительных задач, о качестве земель речи не шло. Поэтому приведенные цифры нельзя истолковывать однозначно как свидетельство преимуществ частной собственности на землю перед коллективным владением общины. У той и другой формы есть свои плюсы и минусы.

После Октября 1917 года большинство из названных поселков прекратили существование. Их стерли с лица земли так тщательно, что, спустя 80 лет, трудно найти даже место, где стоял поселок. На начало 1921 года в Малосердобинской волости остался лишь один из них Кораблик. В Старославкинской волости – Прохоровка и Чугуновка. Причем в первой осталось 3, во второй – 14 дворов. Остальных вдребезги разметала революция. “Несмотря на то, что совершенно не было никаких нажимов со стороны (советского) правительства на отруб, он отжил свой век, писал в 1926 году обозреватель губернской газеты “Советская деревня”. – Заманчивая свобода действий на обособленном участке не прельстила отрубщиков. Давно уже началось разочарование в отрубе, бегство в люди. Хозяйственные расчеты, являющиеся главным доводом в пользу отруба, тоже не оправдали себя”.

По-своему, но в том же духе осуждал отрубную систему сердобинский крестьянин А.В. Шайкин. “С 1906 или 1907 годов до войны 1914 года он [Столыпин] начал у нас нарезать участки каждому, кто пожелает, говорится в воспоминаниях Шайкина. [...] У нас земли причиталось на душу на мужчину 3 десятины [...], а он [Столыпин] стал нарезать [вечникам] больше, [причем] хорошей земли, по категориям, в два раза больше. [...]. Ему [Столыпину] народ говорит: “Нарезай по-нашему сколько мы нарезаем на душу, нарезай от границы Асметовки, от Липовки” [т.е. дальние, а не ближние земли]. [Но] туда [на дальние земли] никто не пошел. Почему он нарушал правила народа и больше [чем общинникам] давал земли? Добросовестные люди не шли [в вечники] ни в какую. А некоторые люди стали подходить к нему, к этой реформе. Он начал нарезать [им участки] около Сердобы, по реке Саполге [...], не доходя до Богомольного родника. Первыми [там] сели Карякины, Михеевы по-уличному. [Они построились] на горе, около леса, вдоль речки, рядом [с селом]. Второй дом [построили] в конце Емельянова оврага на горе, около леса. Дальше построился Потапов Федор [на] расстоянии полтора километра [также] на горе, около леса. Дальше построились Лялегины [...], расстояние такое же. [Строились] друг от друга подальше [не близко]. Построился Захарышкин по-уличному, у леса на краю, на горе, [...], построился  [неразб.] по-уличному, тоже на горе, на краю леса, вдоль реки. Дальше поселения вдоль Елшанки [...] два дома, фамилии забыл. [...] В 2 км от Сердобы по реке Саполге [построился] Журлов Иван [...]. [Вечникам] можно [было] продавать землю [...].[336] Иной человек пьяница, продаст землю [...] и пропьет, а дети и жена несчастными остались навечно. Разве это законно? Очень неправильно. Некоторые накупали земли, [которую] давали в кредит [...]. Мне запомнилось, Микита Потапов накупил земли навечно. Их два старика, детей не было, очень были жадные, о смерти не думали, а пришлось помереть страшно. Его раскулачили и выгнали из Сердобы. Он уехал в Энгельс [...] и там извозничал на лошади. Зимой поехал из Энгельса в Саратов через Волгу. В одном месте не замерзла Волга, он заехал в полынью и утонул с лошадью. [...] Его Бог наказал.

Начали нарезать землю и вдоль реки Сердобы. Росли [здесь] луга до Панкратовки. Первыми сели [в этом месте] Овражновы и дальше [за ними] стали селиться, [в результате] реку отшибли от общества [сердобинского]. Еще два дома поселилось на Аткарской дороге, от Песчанки недалеко. Один был Тихонов [...]. Воры заехали к Тихоновым, постучались в дверь, старик вышел. Они сказали: “Укажи дорогу нам”.  [Дело было] зимой. Они его сразу убили и зашли в дом, старуху и сноху Дарью в чулане привязали веревками, а мальчик Гриша залез в шесток, ему было 8 годов. А большак сын был на войне 1914 года. Грабители все в дому ограбили и уехали. После они [Тихоновы] сразу сломали дом и перевезли в Сердобу.

Вот теперь делай оценку Столыпину. Земля была наша, народная, нам прадеды ее отвоевали, барина прогнали. Он [Столыпин] приехал, стал командовать нашей землей, хозяйничать. Почему он не нарезал [вечникам] у помещиков Гагарина, Устинова, Салова, Юматова и других, а к нам приехал и стал мутить народ, общество? По-моему, неправильно делал он. Делал вражду в народе. Народ очень озлобился, [еще не хватало], чтобы друг с другом передрались и побили бы многих. Если бы не было революции 1917 года, Октябрьской революции, у нас была  бы резня”.

Таким образом, претензии крестьянина к Столыпину заключаются в нарушении принципа равенства в миру. Прежний принцип – перед землей все равны – отменили, разрешив вечникам иметь земли сколько угодно, причем лучшей (так как на плохую не шли). Во-вторых, земли вечников отрезали общинников от реки, лишая удобных водопоев и привычных мест обеденного отдыха скота. Не устраивала мемуариста и моральная сторона: власть как бы поощряла жадность, создавая для жадных людей преимущества; поэтому он апеллирует к Богу, который в конце концов наказывает нарушителей традиционной народной нравственности. Разумеется, А.В. Шайкин излагал не только собственный взгляд на столыпинскую реформу, ведь ему было в то время 6–17 лет, он многого не понимал. Наверное, так думали его отец, дед, дяди, соседи – словом, крестьянский мир. И в этом особая ценность воспоминаний.

Тот, кто преклоняется перед Столыпиным, неминуемо отвергает Чаянова и Толстого, считает публицист С. Кара-Мурза. Порвавшие с общиной крестьяне, птенцы Столыпина, вопреки ожиданиям, становились не “крепкими хозяйствами”, а кулаками, мироедами. А.В. Чаянов сделал вывод, что их главный доход был не в производстве, а в торговле, ростовщичестве, сдаче в аренду на кабальных условиях инвентаря, ссудах семян. И не случайно прирост продукции сельского хозяйства в 19011905 годах составлял 2,4% в год, а в 19091913 снизился в среднем до 1,4%.[337] Труд на земле никогда в России не был выгодным, рентабельным. Колоссальные физические усилия, предпринимаемые для выращивания единицы продукции в наших экстремальных условиях, не компенсировались рублем. Чтобы богато жить, либо торгуй, либо занимайся ремеслом, либо спекулируй.

Благостный облик бывшего саратовского губернатора сформировали СМИ, принадлежащие еврейскому капиталу. Частично в благодарность за то, что Столыпин громил черносотенцев в  Саратове во время “еврейских погромов” 1905 года. Глава филеров Е.П. Медников в 1907 году откровенничал в письме перед чиновником Департамента духовных дел И.Ф. Манасевич-Мануйловым о предыстории появления Столыпина на общероссийской сцене. Медников писал “о саратовском губернаторе и его молодецких чрезвычайно смелых походах во время всероссийских 905 г. еврейских погромов, как он смело, даже бесстрашно один прекратил погром”.[338] За усмирение черносотенцев влиятельные при дворе люди, купленные еврейскими банкирами, устроили Столыпину аудиенцию с графом Витте, близкому к этим кругам, а вскоре произвели в министры внутренних дел.

 

Глава XXIV. Число зверя

 

Описывая нравы, урядник И. Сыркин счел необходимым заметить: “Крестьяне привыкли жить большей частью настоящим моментом, и насколько мало их интересует прошедшее, доказывает то, что у них не сохранилось даже преданий о старинных судах, о которых они имеют самое смутное  понимание. Лишь помнятся наказания, присуждаемые этими судами, как, например, порка розгами, битье палками, клеймение и даже ссылка, а большей частью отдача в солдаты”.[339] На мой взгляд, автор не прав. Сердобинские старики всегда живо интересовались стариной и любили про нее рассказывать. Сыркин, по-видимому, не совсем точно выразился. Надо полагать, в старину, когда в селе функционировало полноценное самоуправление, когда не было представителей центральной власти – земского начальника, пристава, урядников и стражников, – порка была большой редкостью, либо станичники ее вообще не знали. Не зря изливавший досаду на соседей-однодворцев помещик Андрей Болотов пенял: “Некому вас перепороть!” Существует мнение об абсолютной вредности телесных наказаний. Между тем следовало бы отменить порку лишь пожилых людей и лиц, воспитывающих детей. Поучить лозой подростка-хулигана или мелкого воришки – отнюдь не варварство. Это лучше, чем посадить на полгода в тюрьму к уголовникам, откуда молодой человек вернется героем и будет бравировать среди сверстников. А вот если бы парня посекли в кутузке, он смотрелся бы отнюдь не героем. Правда, имеется опасность злоупотреблений со стороны сельских властей. В годы Первой мировой войны у станового пристава С.Л. Ярека служила домработницей Анна Александровна Карякина, по уличному Аннушка. Муж у нее зарезался топором, полоснув по горлу, говорят, от нужды. Вдова жила на краю Мертвой улицы в ветхой тесной избушке с девятью малолетними детьми, один из которых, Александр, стал в войну офицером-десантником. Зимой Аннушка нанималась в прислуги то к попу Николаю Аргентову, то к дьякону Рубанову, то к Яреку. Однажды становой пришел не в духе, спросил Аннушку, где барыня? Она не знала. Ярек схватил плеть, замахнулся, Аннушка закрыла лицо рукой, и плеть ожгла руку. Рубец на запястье остался у нее на всю жизнь.[340] Пристав порол крестьян по малейшему поводу и не нес за это никакой ответственности. Разумеется, мы против такого рода телесных наказаний. На всякое дело должен быть установлен строгий порядок и неукоснительно выполняться.

Любопытно наблюдение Сыркина, касающееся краж: “В настоящее время кражи, в особенности домашнего скота и птицы, начинают прекращаться благодаря строгому преследованию преступников местной администрацией. Ранее же, в особенности до 1905 года, кражи были очень распространены и было даже два самосуда над пойманными конокрадами – крестьян [конокрадов] положительно разорвали на части. Кроме того, здесь практикуется страшно ненавидимая крестьянами форма воровства – это кража с поля снопов, но не целыми стогами, а по несколько снопов. К изнасилованиям крестьяне относятся также строго и поэтому таких случаев не было, или, вернее сказать, были две попытки, но они не доказаны и вообще заглажены женитьбой”.[341] Не будем обращать внимания на якобы значительно улучшившуюся криминогенную обстановку в селе. Скорее всего, урядник из опасения уронить престиж полицейского участка приукрасил ее. И все же нет серьезных доказательств распространения краж (два конокрада, пойманных за ряд лет, для восьмитысячного села немного, да и те вряд ли принадлежали к сердобинской общине).

Данных урядника недостаточно для широких обобщений, поэтому мы не имеем возможности детально исследовать преступность на рубеже двух веков с помощью математических методов. Однако  это возможно сделать, сравнивая 1929 и 1997 годы. По отчету Малосердобинского райисполкома за 1929 год, штат милиции состоял тогда из 9 человек строевого состава и одного технического работника. В отделе насчитывалось 6 лошадей. За год в районе в “год великого перелома” совершено 7 вооруженных и “простых” грабежей, 8 убийств, 257 краж, 76 случаев хулиганства[342] на 55,6 тыс. жителей. Данными по преступности в Малой Сердобе за годы Советской власти и нынешней “великой криминальной революции” я не располагаю. Воспользуюсь официальными цифрами Госкомстата России по Пензенской обл. за 1997 год,[343] полагая, что в пересчете на 10 тыс. жителей среднеобластной уровень преступности примерно соответствует среднерайонному.

Итак, на 10 тыс. жителей зафиксировано:

 

 

1929 г.

1997 г.

Убийств

1,42

1,36

Грабежей и разбоев

1,24

4,25

Краж

46,2

44,5 (фактически раз в 10 больше)

Случаев хулиганства

1,37

4,1 (фактически не менее 8,0)

Изнасилований

0

0,48

 

 

 

                                                              

В современную статистику попали явно необъективные сведения о состоянии преступности, которая в 1997-м будто бы снизилась на треть, по сравнению с 1996-м, в то время как доля тяжких преступлений возросла. Так не бывает. Скорее всего, “снижение” достигнуто благодаря сокрытию мелких правонарушений наподобие хулиганства, мелкого воровства с предприятий и коллективных хозяйств, на которые милиция давно уже закрывает глаза. Поэтому позволим себе поправить статистиков и произвольно поставить рядом с некоторыми документально обоснованными показателями – фактические.

Что мы видим? Цифра убийств держится на прежнем уровне, но не забудем две вещи. В двадцать девятом в селах осталось после Первой мировой и Гражданской войн масса наганов и обрезов. Сейчас этого нет. Дай их в руки молодежи, и число убийств подскочит в несколько раз. Во-вторых, самое печальное, убийства в селе шагнули в семью, убивают своих родителей, детей, жен, что свидетельствует о крайнем оскотинивании человека. До революции такого в Сердобе не бывало, первые случаи зафиксированы в двадцатые годы. Все это свидетельствует не только о снижении нравственности и религиозности. Зам. директора Института психологии профессор В.Н. Дружинин возглавил крупное исследование по тестированию нескольких тысяч российских призывников. И пришел к выводу, что за 19921998 годы интеллектуальный уровень юношей снизился на 70 (!) процентов. “Мы констатируем, пишет профессор, что из-за определенных социально-экономических условий [...] произошло снижение интеллектуального уровня популяции”, процесс продолжает развиваться.[344] Вывод профессора, конечно же, справедлив и в отношении молодежи Малой Сердобы. Снижение интеллекта более чем очевидно. Начался опасный и, возможно, необратимый процесс. Убогость мышления, помноженная на недостаток нравственности, дает “число зверя”.

В 3,4 раза возросло, согласно вышеприведенной таблице, количество грабежей и разбоев. В переводе на бытовой язык, это означает: где раньше было двое лиходеев, готовых ради барахла и нескольких червонцев размозжить голову соотечественнику, стало семеро. В три раза прибавилось хулиганов – людей, не считающихся с нормами общественной морали. Обобщая, можно сказать: знания, привитие правовых знаний – не панацея от роста преступности. Видно, человек от природы большая скотина. Чем раньше на него накинешь узду, тем лучше для него же. Нынешние власти не желают к этому прислушаться и упорно продолжают курс на либерализацию наказания. В то же время ученые в панике от роста преступности. “Разные скорости развития научно-технического прогресса и нравственно-правового состояния общества увеличивают “ножницы” между ними”, – пишет в монографии один из крупнейших знатоков данной проблемы.[345] И не исключено, что с ростом НТП миром будут править преступные кланы, утверждает ученый. Что ж, в России они уже правят под кремлевскими звездами. К сожалению, ни этот профессор, ни другие никак не осмелятся констатировать факт полного краха либеральной идеологии, согласно которой права человека, его свободы ставятся выше интересов общества.

Вернемся к таблице динамики преступности. Рассмотрим строку “Кражи”. Нынешние воры чаще крадут ради наживы или выпивки, а в 1929-м крали из нужды. Иными словами, нравственная доминанта данного вида преступности сменилась. Тогдашний вор – это голодный человек. Теперь же преобладает пьяница, промышляющий по мелочам: курица, утка, овца, “очистка” погреба и т.п. Старушки обращаются в милицию, а та неохотно двигает дело в определенном Законом порядке. Кроме того, в современную статистику не попадают хищения бывшего колхозного и государственного имущества. На это правоохранительные органы просто не обращают внимания, а местные руководители не желают связываться. До революции в Сердобе “страшно ненавидели” кражу снопов, наверное, потому что они – продукт собственного, весьма обременительного труда. Но в целом хлеб до революции почти не крали даже при голодовках. Это началось с коллективизации, когда зерновые продукты стали как бы ничьи. Краевая газета сообщала: “Только в одном крупнейшем мордовском селе Старославкине кулаками и идущими за ними лодырями, ворами было разграблено в колхозах из урожая 1932 года более 16 тысяч центнеров! Малая Сердоба в прошлом логовище кулацкого саботажа. И недаром с трибуны Первого Всесоюзного съезда колхозников-ударников нарком земледелия т. Яковлев бросил тяжелый упрек Малой Сердобе в том, что там по ночам воры хлеб растаскивали, что там не было никакого учета обмолоченного хлеба и что в результате этого в Малой Сердобе “и обязательств колхозы перед государством не выполнили, и добросовестные колхозники остались без хлеба”.[346]

Голод есть голод. На колхозный трудодень не каждый год проживешь. Поэтому хлеб с тридцатых годов стал главным предметом воровства. Он именовался в Сердобе шабашкой от слова шабаш, конец работы. Дороги патрулировали милиция, объездчики, бригадиры, актив. Воры рисковали головами, потому что по закону от 7 августа 1932 года, написанному лично Сталиным, за пять колосков могли осудить к расстрелу. Хотя такая строгость не применялась, но “за колоски” и шабашку в тюрьмах томилось немало сердобинцев. Сошьет баба мешочек из домотканой холстины, насыплет в него зерна и привяжет под платьем, где срам. Самое надежное место, ни один уполномоченный не сунется, ведь бабы без трусов ходили. Чтобы не попасться, колхозники с шабашкой избегали дорог, двигались полем, ориентируясь на купол Михайловской церкви. Нагнутся, рассмотрят его на фоне неба и снова вперед. Дома в темноте баба истолчет зерно в ступе; у некоторых имелась самодельная ручная мельница, гремевшая при работе. Чтобы чужие уши не услышали в ночной тишине удары о ступу или шум мельницы, баба пошлет старуху свекровь или сынишку сторожить на завалинке. Увидит сторож в сумраке фигуру постороннего человека – стук-стук в окно, – мельница смолкнет на время. Повторно постучит – продолжай молоть. Конспирация! Смелет баба, сварит болтушку или кашу, накормит семью, обстирает ребятишек, часа три-четыре поспит, и опять в поле. Макаровский председатель Конон Антонович Зубков снисходительно относился к житейским хитростям подчиненных, хотя порой должность вынуждала его вести борьбу с шабашкой. Кое-кто от него пострадал. Но будем справедливы: председатель лишь лодырям спуску не давал, а на воровство хороших работниц смотрел сквозь пальцы. “Настька, хоть и ухватит, но зато поработает”, говорил он.

Считалось большой удачей притащить большую шабашку, об этом вспоминали годами. Как-то в войну моей матери удалось украсть мешок пшеницы и спрятать в копне. Дождалась ночи, поехала на лошади. На беду, бригадирша Ефросинья Федоровна Ж., активистка из выдвиженок тридцатых годов, из-за личной неприязни устроила за ней форменную охоту. Чуть стемнеет, идет к дому, стучит в окно к свекрови: “Ляксандра, где Настасья?” Александра Лаврентьевна, добрая, но трусоватая, сильно паниковала: поймают сноху, посадят, как ей, старухе, эдакую прорву прокормить? Ответив  “не знаю”, в тревоге дожидалась невестки. Тем временем активистка сидела на завалинке, курила самокрутку и ждала по часу и более. Но Настька начеку, она не несла шабашку в дом. Спрятав на огороде, ходила вокруг и, убедившись, что Фроська ушла, закапывала рожь в яму. Тут надо заметить, активистка выказывала рвение не из высоких убеждений, которых у нее не было. Об этом говорит такой пример. Как-то в жнитво к концу дня, уже наработавшись, бабы ужинали на полевом стане. Подъехав, Зубков сказал: “Дни хорошие стоят! Может, бабы, поработаете еще часок?” Мать бойкая была: “Ну, что же, и поработаем”. Вдруг Фроська хватает со стола тяжелую оловянную тарелку и изо всей силы бросает в лицо матери, мол, не выскакивай, я устала. Тарелка рассекла лицо, над столом нависла тишина. По тем временам, поступок “активистки” можно было квалифицировать как вредительство, подрыв основ колхозного строя. Разумеется, никто не стал писать заявление в НКВД, но с этого случая между двумя женщинами началась вражда.

Взвалив на фуру мешок, мать ехала по дороге. Напротив базы из темноты выскочила Фроська, цап под уздцы: “Тпру, поедем в милицию”. Настьке терять нечего, спрыгнула, вытащила из кармана галифе револьвер и к активистке. История нагана такова. Через три дома от нас жила тетя Нюра Суркова, подруга матери. Ее муж работал агентом в райфинотделе и носил оружие. Незадолго до войны его призвали на краткосрочные военные сборы, а со сборов угодил на фронт и погиб. Так наганом завладела мать. И вот с этой штукой, зловеще блестевшей в темноте, она подскочила к бригадирше: “Застрелю, так перетак, пойдем в кусты”. Фроська хлоп на колени: “Пожалей, не убивай! Больше не трону”. После словесной перепалки мать сказала: “Живи, черт с тобой. Сбрехнешь где застрелю. Ты меня знаешь”. Спрятав мешки на чужом огороде, распрягла лошадь, наган – под застреху и заполночь помчалась к мужниному фронтовому другу Петру Сергеевичу Беляеву, колхозному завхозу.

Петька, спасай, поймала меня Фроська с шабашкой.

И про наган рассказала.

Где ты его взяла, чертовка?

Пришлось рассказать. Беляев посоветовал наган выкинуть в речку, а в случае ареста не сознаваться, что когда-либо брала его:

Показалось, мол, Фроське, не было никакого нагана, чекушку от колеса держала в руке, вот и померещилось. Но завтра вечером я к тебе начальство привезу. Найди водки и приготовь закуску.

Гости приехали на рессорной бричке: начальник НКВД, начальник милиции и с ними Беляев. В избе запахло ваксой и одеколоном.

Вот тут живет семья фронтовика, ударница, многодетная мать. Вон они, как жуки, на полатях притаились... Ну что ж, Настя, встречай гостей, ставь угощенье по русскому обычаю.

Гости выпивали, закусывали, вели разговоры. Но для Беляева это полдела, тут цель стратегическая, чтобы Фроська и вся улица знала: Настька Вахнина сила, у нее “вся милиция и НКВД в руках”. Как выяснилось, Ефросинья Федоровна, действительно, в тот вечер прохаживалась под окнами, предвкушая, когда хозяйку повезут в милицию с поличным.

Опрокинули по третьему стаканчику, Петр Сергеевич приоткрыл занавеску:

Как там наша лошадь стоит?

Образовалась щелочка, занавесить которую “забыл”. После очередного стакана еще раз посмотрел лошадь, открыв “случайно” занавеску наполовину. А когда гости порядочно захмелели, в третий раз поинтересовался лошадью, распахнув занавеску на всю ширину: гляди, вся улица и все активисты, глядите, кто гуляет у Вахниной Настьки!

Наутро бригадирша подошла к матери и сказала: “Настя, ты мой друг. Нынче Панька Перов будет косить пшеничку на Кривенькой дорожке. Я ему сказала, чтоб он оставил для тебя в копне”. Настька руки под бока, дает  гордый ответ: “Не поеду, мне теперь и без тебя привезут!” Кто знает, что стала думать о ней бригадирша. После “кино”, сотворенного Беляевым, малограмотная Ефросинья Федоровна вполне могла заключить, что Настька состоит на какой-нибудь секретной службе в НКВД, иначе откуда взяться нагану? После войны, идя с моим отцом с колхозного собрания, она рассказала об этом происшествии, причем была уверена: “Настька могла меня убить”. На что получила ответ: “Как она тебя не застрелила? Она могла бы!”

Из нагана был произведен единственный выстрел, случайный. И произошло это так. Наганом завладел мой старший брат Александр Сергеевич, по прозвищу Пушкин. У Пушкина был друг и тезка, Загребин Шурей. Исстреляв в лесу имевшиеся в барабане патроны, пацаны стали мечтать, где бы еще достать. Вскоре Шурея послали на работы по оргнабору. Там он выменял на хлеб и сало пригоршню патронов от неизвестного вида оружия, привез в Сердобу. Стали с Пушкиным примерять, но гильзы чуток не влезают в барабан. Шурей молотком осторожно постукал по краю, вгоняя патрон в гнездо. Бабах! Пуля улетела в неизвестном направлении, гильза чиркнула вскользь по брови Шурея. Брызнула кровь, глаз моментально затек. Шурей поднял пальцами окровавленное веко:

– Пушкин, погляди, глаз цел?

– Цел, ответил Пушкин.

С той поры бровь Шурея стал украшать шрам, как у фронтовика. Перед призывом в армию, Пушкин закопал наган, а после армии уже не мог его отыскать – дом и двор перестроили.

Правда, воровство хлеба завершалось не всегда благополучно. За колоски жительница Потрясовки Елизавета Страхова провела два месяца в саратовской тюрьме, а ее подруга отсидела два года. Колхозника Ивана Григорьевича Кривоножкина из Макаровки осудили за 200 граммов колосков. За ним гнались на лошади объездчики Абрамов Федор Афанасьевич и Николаев Григорий Сергеевич. Колхозник сумел убежать, но приехала с обыском милиция и нашла колоски в печурке. Остается лишь сокрушаться, что Иван Григорьевич не выбросил их, пока бежал. Видно, Царь-голод не велел.

После войны большим дефицитом был керосин. На керосинном складе его продавали редко, да и не на что купить. Но редко кто из жителей лучину жег, все как-то исхитрялись добывать горючее. У кого родственник работал в МТС, кто за пайку хлеба или кисет махорки выменивал у трактористов, кто у возчика. В макаровский колхоз керосин возил в железных бочках на лошади находчивый Ефим Шанин. Как-то в Петровске к нему подошел прибывший на саратовском поезде начальник нашего райотдела милиции и попросил подвезти до Сердобы. Подъезжали к селу затемно. В безлунную ночь бросалось в глаза обилие огней в окнах, горели сотни керосиновых ламп. Начальник милиции говорит:

Керосин нигде не продают, а вся Сердоба в огнях. Значит, воруют? Небось, и ты продаешь, Шанин?

Эка невидаль, керосин, молвил обиженный ездовой. Мне другое интересно: ни у кого из колхозников паспортов нет, а сколько народу уезжает! И кто им только паспорта выдает?

Начальник опешил. Он знал, каким путем обзаводились паспортами колхозники. Не подкупишь начальство не получишь. Только к концу пятидесятых стало возможным получать паспорта без всяких взяток и угощений. Однако Шанину, кажется, все же пришлось вкусить тюремную баланду за “просвещение” Малой Сердобы. Керосин почему-то оставался дефицитом до появления лампочки Ильича.

Зимой достать хлеб было всего сложнее. Тех, кто работали на зерновых складах, на сортировке зерна, нередко обыскивали. Народ исхитрялся кто как мог. Трое моих старших братьев и сестра не умерли в войну от голода только потому, что мать ходила пешком за 60 километров в Аткарск за мукой к своему отцу. Зачисленный в кулаки в 1931 году, мой дед спасался от властей в этом городке, работая на мельнице. Поэтому имел возможность накапливать для родных муку. Мать с салазками ходила в Аткарск по два-три раза в зиму. 120 километров в два конца, редкое жилье по дороге. В степи рыскали согнанные войной волки. Валенки-валенки, не подшиты стареньки много верст вышагали по аткарской дороге. И когда сегодня слышу от писателя В. Астафьева: “Я коммунистов вовек не прощу, после войны у меня от голода умерла дочка”, вспоминаю мать, простую деревенскую бабу, добывавшую хлеб для детей, смертельно рискуя, то с наганом в кармане, то делая полторы сотни верст по волчьей степи. Не на коммунистов, не на Сталина она полагалась – на себя, ибо первый ответчик за детей родитель. Свои родительские обязанности за сохранение их жизней она сложила бы вместе с головой. А так, что с бою взято свято. У каждой сельской семьи свои заветные предания о том тяжелом времени. Сколько их, спасителей и спасительниц, исполнивших святую родительскую обязанность, жило на Руси!.. Они ушли в русскую землю, оставив детей, которым дважды даровали жизнь. Попадись Настасья со своим наганом энкаведешнику, быть ей на суде в качестве террористки и диверсантки. “Кулачка”, отец скрывается, брат и золовка осуждены за “контрреволюционную деятельность”, все карты в руки энкаведешнику. Еще и орден за нее получил бы, раздув дело до шпионажа в пользу Германии. Ведь немец стоял недалеко от Саратова, через Сердобу пролетали фашистские самолеты, а под Петровском рыли окопы. Прифронтовая полоса, и суровы ее законы.

Повышение в несколько раз преступлений против личности (грабежи и разбои, хулиганство, изнасилования) и имущественных говорит о том, что главной проблемой на рубеже 20 и 21 веков стала в разоренной России не экономика, вокруг которой ломаются копья, а нравственность. Экономика разрушена “всего” на 60 процентов,  нравственность пала в разы и десятки раз. Такой народ не способен восстановить экономику, прежде необходимо восстановить духовные силы самого народа. Воспитать из вора и хулигана законопослушного человека сложнее, чем запустить остановившееся производство.

  

Глава XXV. От августа 1914 к Февралю 1917

 

Об участии сердобинских мужиков в Первой мировой войне сохранилось немного сведений. В памяти народной не запечатлелось даже имен георгиевских кавалеров. Уже одно это говорит о непопулярности Первой мировой. Кое-что слышал о ней от своего деда Никанора Фирсовича Патенцева. По его устным воспоминаниям, воевал он немного, стрелял один раз и то в воздух. Впрочем, возможно, это шутка, дед нередко лукавил для озорства. Будто бы поставили его часовым. Стоит, мечтает: “Полгода на войне, а ни разу не стрельнул”. Приложился, бах в воздух. Хотел затвор вернуть в прежнее положение, а он не идет, заржавел. Дед саперной лопатой стук-стук по затвору. Бежит ротный: “Ты что стрелял?” Так и так, ваше благородие, показалось, будто в кустах лазутчик германский. Молодец, похвалил офицер, а за ржавый затвор три наряда вне очереди.

Старый солдат учил молодого: “Как только немец начнет бить из пулемета, голову прячь, а ж... подыми. В голову попадет в этих болотах тебя и закопают, а если в ж... положат в лазарет и домой пустят на побывку”.

“Скинули царя. Офицеры рады, к нам обращаются: “Братцы, товарищи”. Митинги: долой войну! Сидим в болоте, холод, вши, горяченького чего поесть нету. Солдаты судачат: “Зачем мы тут мучаемся? На что нам болота рожь на них не вырастишь, дом не построишь. Ежели немцу они нужны, пущай так возьмет, ай жалко”.

“Стали агитировать идти в наступление. Приехал полковник. “Братцы! Поступил приказ о наступлении. Командующий просил, вы уж не подкачайте”. Солдаты кричат: “Не пойдем!” Полковник только переспросил: “Не пойдете? Ну, я так и передам генералу”.

Из его воспоминаний видно, насколько низок был боевой дух русской армии. Пораженчество воспитывалось умело. Кадетская саратовская газета опубликовала следующую заметку: “Письмо из Действующей армии его высокородию старшему врачу. Мы вас хотим попросить заочно, вышлите нам [средство] от насекомых. Сколько стоит мы заплатим. Мы Петровского уезда села Сердобы. Будьте любезны, сделайте уважение, и мы вас будем благодарить на каждом шагу. Сколько стоит мы заплатим. Адрес мой (название части и полка). Петру Ивановичу Чернову. Пожалуйста, будьте любезны, мы будем ждать”.[347] Работники Малосердобинской земской больницы в тот же день изготовили 103 пакета от паразитов и отправили Чернову на фронт с сопроводительным письмом, в котором сообщали: “Мы обижены вашим предложением заплатить нам деньги за посылку. Неужели мы с вас, проливающих кровь за нас же, возьмем деньги? Пишите, если в чем нуждаетесь, мы рады будем исполнить ваши просьбы”.

Таков образец антивоенной пропаганды под видом заботы о фронтовиках. Ни одному солдату в голову не придет обратиться из окопов к земскому доктору. Письмо сочинено в редакции “Саратовского листка” с целью показать: вот какое плохое у нас правительство, совсем не заботится о солдатах, вместо них заботу взяло на себя земство. Точно так же во время Русско-японской войны в вагоны вместо снарядов загружались иконы, вызывая раздражение солдат и офицеров-окопников. Наверняка перед отправкой эшелона архиерею звонил некто, имеющий отношение к железной дороге и масонской ложе, и говорил: “Владыка, есть пустой вагон. Нельзя ли получить из вашей иконописной мастерской три-четыре сотни икон, солдаты очень просят”. Еще один звонок известному своими либеральными взглядами журналисту крупной столичной газеты: “Есть место в поезде. Напишите большой отчет о поездке, о том, как солдаты встретили эшелон. Тут, кстати, попы целый вагон иконами загрузили. На фронте снарядов не хватает, а они...”

К счастью, не каждая заметка делалась пропаганды ради, с газетами люди иногда делились и добрыми намерениями. В том же “Саратовском листке” (19 марта) опубликована корреспонденция из Малой Сердобы о помощи фронту кружка девушек при Никольской церкви, руководимого женой священника А.И. Урбановой.[348] Работе кружка помогают отец Аргентов, предоставивший помещение, и местный пристав М.В. Зенкевич, собравший больше всех пожертвований. Кружковцы безвозмездно шили для солдат белье, собирали подарки, деньги для больных и раненых. Солдаты, сообщает газета, слали девушкам благодарственные письма. Приведенный пример показывает существование патриотического чувства в образованной части сельской глубинки.

По воспоминаниям А.В. Шайкина, во время Первой мировой его однообщественник Константин Никитич Васильев был денщиком у полковника. Произошла Февральская революция, крестьяне стали самовольно захватывать помещичье имущество и землю. Кое-где не обходилось без оскорбительных действий в отношении дворян. “Прислала полковнику жена на фронт письмо, рассказывал Шайкину Константин Никитич. Сообщает, крестьяне захватили имение, обули ее в лапти, одели в лохмотья и повели по деревне. Так над ней надсмехался народ. Полковник очень переживал и говорил, что земля ему по наследству досталась. Надо крестьянам пусть возьмут, но унижения жены он не простит. Еще сказал: “Ну, Васильев, помни, 50, 100 лет будем вас мучить, жизни не дадим ни мы, ни наши внуки и правнуки”. Так оно и вышло, резюмировал Андрей Васильевич, размышляя над годами коллективизации. Пролезли внуки-правнуки в партию, в центр, всю власть взяли, слова им нельзя сказать посадят или расстреляют. Вот и сбылось то, о чем говорил полковник”.[349]

О подобном же случае известно в селе Рамзай Мокшанского района. Там наряженную в лохмотья помещицу вывели на сход и заставили кланяться перед каждым крестьянином. Ради своих малолетних детей она пошла на это унижение. Но, как рассказывал возница, отвозивший помещицу на станцию, она всю дорогу плакала от унижения; мужик чувствовал, как она буквально пылала ненавистью к нему.

2 марта 1917 г. малодушный Николай II подписал в Пскове отречение от престола, сдавшись кучке шантажистов, бросив врученное его попечению Отечество в волны безвластия. Свершилась Февральско-масонская революция. По данным исследователей Б.И. Николаевского и В.И. Старцева, среди министров Временного правительства оказалось 12 масонов, чья принадлежность к ложам вполне доказана, в том числе Керенский.[350] Сельская Россия, узнав о падении царя, вряд ли торжествовала подобно петроградской публике, где даже великие князья бегали на митинги с красными бантами на груди. По воспоминаниям стариков, в селе состоялся митинг, наверное, что-то ободряющее говорили попы в церквах. Русская православная церковь поддержала масонский переворот, как спустя 70 лет поддержит Ельцина. Но больше запомнилась весенняя демонстрация молодежи под красными флагами, когда в село возвратился Николай Никифорович Сорокин. По словам стариков, парни несли Сорокина на руках от рессорной брички до бочки на площади, с которой тот сказал речь. Демократия! Приблизительное представление о том ненастном времени можно составить по протоколу заседания Малосердобинской волостной земской управы от 8 сентября 1917 года,[351] где, кстати, фигурирует на первых ролях Сорокин. Заседание открылось в 2 часа дня, в нем участвовали 46 из 50-ти волостных земских гласных, 33 члена волостного схода, 4 члена сельского исполнительного комитета, двое от волостной продовольственной управы, трое от кредитного товарищества, трое от общества потребителей и двое от Саратовского отделения общества народных университетов. Таким образом, в селе имелось волостное земство, пришедшее на смену волостным земельным комитетам, стихийно возникшим весной-летом. О его существовании известно по газетной заметке. Эсеровская “Земля и воля” писала 13 июля 1917 года, что земельным комитетом руководят П.М. Аверин и В.Ф. Смирнов, “которые еще в 1905 году активно боролись против помещиков и понесли наказание от царского правительства”. Всякие жалобы, споры и недоразумения в области земельных и сельскохозяйственных отношений, сообщалось о сердобинском комитете, “граждане несут в его канцелярию. Споры о земельных угодьях комитетом разрешаются в полном его объеме”.[352] Волостные земельные комитеты к сентябрю были упразднены, но на уровне села он, как видно, сохранился, так как мы видим: на земском собрании волости присутствовало 4 члена сельского земельного исполкома. Кроме того, продолжала действовать дофевральская общинная власть “волостной сход”, ведавший вопросами землеустройства внутри волости. Властная чехарда предвестник грозных событий. “Перед открытием собрания священником о. Николаем Аргентовым был отслужен молебен и произнесено им приветственное слово”, говорится в протоколе. Далее собрание продолжил председатель волостной избирательной комиссии К.К. Долгов. Он передал право ведения собрания старейшему гласному Степану Дементьевичу Зуйкову, а тот предоставил слово Н.Н. Сорокину, представителю не только волостного, но и губернского земства, в которое был избран благодаря революционным заслугам.

“В краткой речи  Н.Н. Сорокин, поздравляя собрание с открытием долгожданного волостного земства, знакомит собрание с значением волостного земства в жизни свободного народа и призывает собрание к дружной и согласованной работе по устроению местной жизни, сообщается в протоколе. Между прочим, Н.Н. Сорокин останавливается в своей речи на вопросе об избрании в гласные министра-председателя А.Ф. Керенского, а также председателя Саратовской судебной палаты Н.Н. Мясоедова. “Возможно, говорит Н.Н. Сорокин, указывая на портрет А.Ф. Керенского, что нам и не придется когда-либо здесь, в собрании, увидеть среди нас А.Ф. Керенского за непосредственной земской работой, однако избрание его, несмотря на это, имеет громадный смысл и значение: помня, что А.Ф. Керенский наш гласный, что время от времени и он может интересоваться делами нашего земства, мы больше будем укрепляться в сознании нашего долга перед избравшим нас населением, его имя будет больше вызывать в нас, гласных, самоотвержения и преданности народному делу, ибо мы не можем забывать, какой яркий и убедительный пример дает нам в этом отношении А.Ф. Керенский, возьмем ли мы его общественную и государственную деятельность до революции или же в настоящий, тяжелый для нашей родины момент”.[353] Так, среди гласных волостного земства оказались Керенский и один из губернских чинов Мясоедов, отсюда выражение “наш гласный”, надежда увидеть Керенского “когда-либо здесь в собрании”, наконец, портрет премьера в зале собрания.

Секретарями собрания стали А.Н. Алексеев и Е.Н. Леплейская. По предложению Сорокина утверждается порядок дня:

1. Разъяснения председателя волостной избирательной комиссии К.К. Долговым Временного положения о волостном земстве.

2. Выборы председателя земского собрания.

3. Доклад гласного Н.Н. Сорокина о правах и обязанностях волостного земства, о его задачах в деле строительства народной жизни на новых демократических началах, в связи с характеристикой старого устройства волости, и о первых организационных действиях  земского собрания.

4. Обязательные к разрешению в первом заседании земского собрания вопросы согласно ст.9  Правил о приведении в действие Положения о волостном земстве.

Далее шли вопросы о выборах членов волостной управы и о назначении им денежного жалования. Собрание избрало председателя земского собрания и его заместителя. Открытым голосованием  наметили в кандидаты Д.М. Свитнева, В.Ф. Смирнова, А.Г. Козина и К.С. Журлова. Из них избрали председателем Дмитрия Михайловича Свитнева (43 – “за”, 3 “против”). Его заместителем стал  Василий Федорович Смирнов (26 “за”, 20 “против”). Далее собрание вел Свитнев. Сорокин сделал доклад, после чего собравшиеся установили количественный состав управы 5 человек. Определили размер жалования: председателю управы 150 руб. в месяц, членам управы по 100 руб. После часового перерыва в председатели были названы кандидаты: Н.Н. Сорокин (в поддержку поступило 36 записок), К.К. Долгов (3 записки),  И.Н. Колосов (4), А.Н. Алексеев (1) и Т.Т. Хребтищев (1). Авторитет Сорокина в селе несомненен.

На должность заместителя председателя управы названы кандидаты: К.К. Гудков (28 записок), В.Ф. Смирнов (1), С.И. Паткин (4), И.К. Манышев (8), Н.Л. Горшков (1), А.Г. Козин (2), И.Н. Колосов (1).

Кандидатами на должность членов управы согласились стать:

А.М. Толстиков 33 записки                              С.Д. Зуйков 2 записки

П.М. Аверин 7                                                А.Г. Козин 6

С.И. Паткин 32                                               Г.Н. Журлов 1

И.К. Манышев 21                                            К.К. Гудков 5

З.А. Стрельников 4                                         И.Н. Колосов 1

К.С. Журлов 3                                               И.В. Варыпаев 1

П.Н. Крюков 4                                               А.А. Ельнов 1

В.А. Щербаков 5                                            В.Ф. Смирнов 1

А.Н. Алексеев 3                                             С.И. Краснощеков 1

Из этих кандидатов на должность председателя земской управы изъявили согласие баллотироваться Н.Н. Сорокин, на должность заместителя К.К. Гудков, членов управы А.М. Толстиков, С.И. Паткин, А.Г. Козин, В.А. Щербаков и П.Н. Крюков. Остальные сняли свои кандидатуры. Закрытой баллотировкой на должность председателя избран Н.Н. Сорокин (36 шаров “за”, 8 “против”), заместителем его стал Кузьма Калентьевич Гудков (+33, 11). Кандидаты в члены управы набрали шаров: Анисим Михайлович Толстиков +34, 10).

Степан Ильич Паткин (+35, 10)

Афанасий Григорьевич Козин (+34, 10)

В.А. Щербаков (+14, 30)

П.Н. Крюков (+12, 32)

Большинством голосов в члены управы оказались избранными Толстиков, Паткин, Козин. По предложению Н.Н. Сорокина, присутствующие послали приветственную телеграмму сердобинскому  гласному, министру-председателю А.Ф. Керенскому по случаю избрания его в состав Малосердобинского волостного земства, выразив надежду видеть его когда-либо в своей среде, когда бремя государственного управления ему это позволит”.[354] Приветственная телеграмма была послана и Н.Н. Мясоедову, с которым Сорокина связывали, судя по всему, какие-то личные отношения. Во всяком случае, Николай Никифорович в июне 1917 года фигурирует в качестве председателя уездного исполнительного комитета, активно выступая против большевиков.[355] В конце заседания приветственную речь по случаю открытия земства сказал председатель волостной продовольственной управы Т.Т. Хребтищев. Три дня спустя члены волземуправы приняли присягу перед о. Николаем Аргентовым:

 

КЛЯТВЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

Я, нижепоименованный, обещаюсь, клянусь пред Всемогущим Богом и пред святым его Евангелием хранить верность Российской Республике и Всероссийскому Временному правительству, честно и добросовестно исполнять все обязанности принимаемой мною на себя должности и все относящиеся до сих обязанностей законы, правила, распоряжения и поручения; не превышать предоставленной мне власти и не причинять с умыслом никому ущерба или убытка, а напротив вверяемые мне интересы ограждать как свои собственные, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ пред законом и пред Богом на Страшном Суде Его. Аминь.

Волостное земство не пользовалось широким доверием, в селе о нем не сохранилось преданий. Наверное, как и в соседних волостях, оно собирало налоги, занималось выкупом и конфискацией оружия у демобилизованных солдат и дезертиров, призывало на фронт запасных солдат и молодежь, ловило дезертиров. О том, как это происходило, записано в воспоминаниях А.В. Шайкина:

“Мой дядя Федор и отец в 1914 г. были призваны на войну. В 1916-м дядя по ранению приехал в отпуск. В декабре мы молотили в риге овес. Является урядник, говорит дяде:

Ты просрочил отпуск на два дня. Я приехал арестовать тебя как дезертира.

Я помогу домолотить овес и завтра же поеду на фронт.

Нет, пойдем со мной сейчас же.

Так между ними началась ссора.  Урядник вынул шашку и замахнулся. Тогда дядя Федор бросил цеп, схватился с ним драться. Мы в ужасе: что будет? Видим, наш отпускник выгнал урядника из риги, толкает его в глубокий овраг, кричит:

Красномордый! Напился крови крестьянской! Я три года на фронте кровь проливал, иди теперь ты повоюй!

Урядник убежал от него. Дядя немедленно собрался и спрятался у тетки на другой улице, а начальство прислало казаков человек пятнадцать. Перерыли весь дом и ригу, тыкали пиками в омет соломы искали “буяна”. Всех перепугали, но его не нашли. Взяли они у нас три овцы, свинью и десяток кур, вели себя казаки, как бандиты. Вот за это мы их и ненавидели в гражданскую войну.”[356]

 

Одна из главных обязанностей земской управы сбор налогов исполнялась плохо. На 15 апреля 1918 года от волости должно было поступить земских сборов вместе с недоимкой 154.579 руб., поступило же 3,4 процента, соседняя Александро-Юматовская волость собрала 2,7 процента.[357] И так по всей России, финансовая система которой была расстроена. В городах начинался голод. Многие мечтали о “железной руке”, которая бы навела порядок в стране. Не могу согласиться с выводами публициста В.В. Кожинова, утверждающего, будто анархия, безудержный “русский бунт”, как и святость, в равной степени соответствуют менталитету народа, шедшего с одинаковым энтузиазмом за Сергием Радонежским, Пугачевым и Лениным. “После разрушения веками существовавшего государства народ явно не хотел признавать никаких форм государственности”, подчеркивает публицист, рассуждая о силах, движущих поступками масс.[358] Кожинов будто не замечает очевидной вещи: русские бунтовали не ради бунта, они искали справедливости. Будь наши предки анархистами, они не построили бы великого государства. Русский народ, особенно крестьянин, был и остается приверженцем твердого порядка и твердой, но справедливой руки правителя. Русское государство рушил не народ-”анархист”, а маргинальная столичная аристократия и интеллигенция. Так было при Борисе Годунове, Николае II, Горбачеве и Ельцине. Строилось же государство всегда снизу: вспомним гражданина Минина в 1612 году и красноармейцев 1917-го. Характерно, что в воспоминаниях, записанных к 10-летию Октября, сердобинский крестьянин С.Т. Пчелинцев замечает: перед Октябрьской революцией в селе “среди крестьян, особенно более пожилых, слышны были разговоры: “Нет власти. Когда же придет настоящая власть?” Или позволю себе напомнить известные слова популярной крестьянской песни на стихи Демьяна Бедного, сочиненные уже летом 1918 года. Деревенский Ванёк направляется добровольцем в Красную Армию отнюдь не из увлечения идеями мировой революции. Возражая родственникам, уговаривающим не ходить к большевикам, Ванек отвечает: “Будь такие все, как вы, ротозеи, Что б осталось от Москвы, от Расеи?” Большевики позвали его “Расею” защищать! Или взять знаменитую поэму А.Блока “Двенадцать”... В центре произведения борьба против анархии за государственность солдат, запечатленных в образе двенадцати красногвардейцев. Они “вдаль идут” не каким-нибудь, а “державным шагом”. Впереди “с кровавым флагом” Христос Спаситель. Красногвардейцев ровно столько, сколько апостолов. Следуя за Спасителем, двенадцать участвуют в деле спасения державы. Не зря поэт дважды характеризует их движение фразой “идут державным шагом”. Анархия в том достопамятном году  заключалась не в народе, а в классе господ, интеллигенции и высших иерархов Церкви, благословивших Временное правительство. Мы только что видели, как в глухой Сердобе священник приводил местную власть к присяге на верность масонскому кабинету Керенского. Разумеется, не приходится винить о. Николая Аргентова, ведь он не знал того, что станет известно десятилетия спустя.

Малая Сердоба, не в пример бывшим помещичьим малоземельным селам, вообще-то не нуждалась в переменах революционного характера. К сожалению, путь постепенных преобразований оказался по ряду причин невостребованным. Нетерпение народа задало преобразованиям такой темп, что государственная машина Временного правительства, работавшая на “смазке” западных “демократических” ценностей, пошла вразнос. Еще до ленинского Декрета о земле помещичьи наделы были поделены между бывшими крепостными, а имущество разграблено. Причем при растаскивании производственного инвентаря и мебели “дворянских гнезд” в первых рядах резвилась отнюдь не беднота, а кулаки, зажиточные крестьяне. У них и быстрые лошади, и добротные фуры, способные за полчаса домчаться до усадеб в Юматовке, Марьевке или Топлом. Значительная часть, возможно, большинство деревенского населения относилась к грабежу критически. Существовало даже мнение, будто Временное правительство нарочно “подставило” помещиков под грабеж кулаков, так как кабинет Керенского отражал-де интересы мироедов. На данное обстоятельство указывал в сентябре 1918 года, выступая на совещании, крестьянин Малосердобинской волости Гудков (и не он один): “Бывшее Временное правительство кулаческое, желая подорвать бедное крестьянство, толкнуло его на расхищение усадеб бывших помещиков. Некоторые из бедноты от такого толчка пошли и унесли обломки, все же остальное хорошее и ценное забрали кулаки”. Крестьянин просил районный совнархоз немедленно отобрать у кулаков награбленное и отдать его в общинное пользование.[359] Александро-Юматовский волостной комитет еще 30 апреля 1917 г. запретил марьевскому помещику Будяку распродавать скот. Оба факта отражают социалистические устремления трудовой деревни.[360] О “неправильном распределении помещичьего добра” говорили ходоки председателю Пензенского губсовета В.В. Кураеву осенью 1917 года: “Богатеи уж очень много себе захватили”. Погромы имений прекратились лишь “с момента захвата власти губернским Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов”, писал Кураев.[361] Как известно, именно по инициативе пензенца В.И. Ленин одобрил предложение о внесении в резолюцию VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП (б) пункта о недопустимости разграбления помещичьих экономий и о передаче их  в руки крестьянских комитетов”.[362] Вождь революции имел по данному вопросу такое же мнение, как большинство сельских тружеников. Что мог противопоставить социалистическим настроениям деревни председатель волостной и член губернской земских управ Сорокин, чьими кумирами в политике волею случая оказались разрушители России? Словно чувствуя его заблуждение, за спиной Сорокина не по дням, а по часам вырастал грозный призрак человека с ружьем.

 

Глава XXVI. Трудно пахалась Октябрьская новь

 

Видела земля крутые годы,

Были войны, гибли города.

Но такого сильного народа

Не было на свете никогда.

      (Владимир Луговской)

 

Такая надпись выбита на памятнике Андрею Корнилаевичу Рыбакову в скверике перед зданием районной администрации. Его выполнил саратовский скульптор, уроженец Малой Сердобы Константин Николаевич Плотников, приезжавший на родину поправить здоровье.  До 1972 года здесь стояло одноэтажное неоштукатуренное здание из соснового леса бывшее волостное правление, Совет, а с тридцатых один из корпусов средней школы. Когда стали строить кирпичное здание райкома, дом сломали. Партийные власти вряд ли задумывались над тем, что рушат мемориальную ценность. Едва убрали следы фундамента, как по инициативе, если не ошибаюсь, учительницы Анастасии Андреевны Мавриной (род. в 1920) на образовавшемся пустыре поставили скромный обелиск с памятной надписью, посвященной Рыбакову, а 6 ноября 1987 года открыли памятник.[363] Скульптор К.Н. Плотников запечатлел Андрея Корнилаевича молодым, с подстриженными усами, каким он изображен на фотографии времен Первой мировой войны. В момент гибели Рыбаков носил бороду, что видно на посмертной фотографии, но “солдатская” внешность на памятнике имеет глубокий смысл: власть Советов в деревне крепили солдаты из числа блоковских “двенадцати”. Помещенные на постаменте стихи взяты из поэмы Владимира Луговского “Комиссар Усов”. Биографии главного героя поэмы, “беспокойного жилистого волгаря”, погибшего при штурме Кронштадта, и А.К. Рыбакова во многом схожи. Оба волжане, честные, прямодушные, скромные, заботливые о молодежи, они даже погибли чуть ли не в один день от пуль, выпущенных русскими людьми, заблудившимися в метельной круговерти революции.

Великое событие ХХ века петроградский Октябрь в Малой Сердобе не было замечено. Ровесники событий, помнили зарева 1905 года, праздничную демонстрацию по поводу отречения царя, торжественный приезд Н.Н. Сорокина, а вот Великий Октябрь прошел буднично. Удалось найти протокол экстренного волостного земского собрания по случаю выборов членов мирового суда (избрали от Малой Сердобы Манышева Ивана Киреевича, Козина Ивана Гавриловича и Журлова Григория Наумовича) и решения других вопросов. Собрание состоялось 2627 октября 1917 года, то есть сразу вслед за выстрелом “Авроры”. В селе имелся телеграф, конечно, на него поступило сообщение о перевороте, но волостные земцы ничего толком не поняли, они даже не знали названия партии, взявшей власть. В принятом постановлении значится пункт: “Просить собранием лекторов партий р-с. п-д приехать для чтения лекций в Малосердобинской волости”. Странная аббревиатура, очевидно, означала: “Российская социалистическая партия демократов” вместо “Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков)” (РСДРП). На 29 октября намечалось собрание членов Петровского уездного исполнительного комитета. Единогласно для участия в нем был делегирован В.Ф. Смирнов.[364]

Остался незамеченным и роспуск Учредительного собрания несмотря на то, что 12 ноября 1917 года во время выборов в него в селе царил ажиотаж. На избирательные участки в Петровском уезде явилось 93 процента лиц, имеющих право голоса.[365] Больше нигде в губернии не было такой высокой активности избирателей. Голосование прошло по 12-ти партийным спискам. В Сердобе особенно мощно пропагандировался эсеровский №12. Большевиков (список №10) поддерживали солдаты фронтовики. Своих членов РСДРП (б) в селе не было. Первого большевика сердобинцы увидели 15 ноября вместе с прибывшим из Петровска вооруженным отрядом, это был Иван Савельевич Варламов. Воспроизведем события конца 1917 – начала 1918 годов по воспоминаниям первого председателя волисполкома Сергея Трифоновича Пчелинцева, хранящимся в Петровском краеведческом музее: “Рожден 8 июля 1883 г., отец – середняк, занимавшийся только хлебопашеством. На восьмилетнем возрасте я стал учиться в школе, сначала в церковноприходской, затем в начальной земской, которую на 10-л[етнем] возрасте кончил, получив похвальный лист. [...] Два года был подпаском коровьего стада, затем до 20-летнего возраста в течение 8 лет работал батраком у местных кулаков-помещиков [...]. Осенью 1904 года призван на военную службу [...]. Со службы я вернулся домой в 1908 г. [...] и стал жить с своей семьей (жена и сын); занимался крестьянским хозяйством, состоя в то же время агентом компании “Зингер”. [Далее описывается участие Пчелинцева в Первой мировой войне]. Получив месячный отпуск, я 2 ноября 17 [года] уехал домой, прибыв сюда 7 ноября. Положение в селе Малой Сердобе было такое: организованной и твердо управляющей волостной власти не было, волостная зем[ская] управа влачила жалкое существование и ее распоряжениям никто не подчинялся. [...] Среди крестьян, особенно более пожилых, слышны были разговоры: “Нет власти. Когда же придет настоящая власть?”

Недели за две до выборов в Учредительное собрание в Сердобу приезжали из Петровска Ганжинский (младший)[366] и, кажется, Скосырский, организовавшие здесь предвыборный митинг. Они оба выступали против большевиков, убеждая голосовать за эсеровский список №12. С мест были выкрики возражения, но выступил в защиту большевистского списка №10 только я. [...] Вскоре на другом митинге я был избран делегатом на губернский крестьянский съезд, где я на слова эсера Минина, говорившего: “Большевики только кучка”, отвечал: “Эта кучка состоит из миллионов людей, одетых в серые шинели”. [...]

Выборы в Учредительное собрание проходили под давлением местных эсеров, добивавшихся всяческими способами успеха списку №12 и провала списку №10. Обнаруживались случаи, когда при раздаче списков в толиках избирателям список  №10 куда-то исчезал, не попадая к избирателям. Я боролся за №10. Во время самих выборов дело также не обошлось без махинации со стороны эсеров. Были установлены случаи пропажи списка №10, уже вложенные в конверты и опущенные в избирательный ящик, почему и пришлось к ящику повесить свой “большевистский” замок [...]. Несмотря на все махинации за список №10  было подано по с.Сердобе более 700 голосов”. В Саратовской губернии победили эсеры, избравшие 11 депутатов, среди них свергнутый 25 октября бывший глава Временного правительства  Керенский. Большевики получили 4 мандата, остальные партии остались без депутатских мест.

“Далее большевики продолжают прибывать, – вспоминал  Пчелинцев. [...] Мы организуем все чаще митинги, подготовляя почву для создания в Сердобе и по волости Советов. На одном из таких митингов, не получая никакого письменного распоряжения из г. Петровска, приблизительно в декабре 1917 года избираются делегаты на волсъезд Советов, около 60 человек, в том числе и я, а волземуправе предложено упраздниться. По инициативе сердобинских делегатов проведены были такие выборы на волсъезд и по всей волости. В конце же декабря (по старому стилю) прошел и первый волсъезд Советов”. В датах С.Т. Пчелинцев иногда путается, однако в целом не доверять воспоминаниям, записанным спустя 9 лет после событий, нет оснований. Им не противоречат свидетельства, полученные в 1927 году из других волостей: везде одно и то же прибывали с фронта солдаты, объезжали соседние села, собирали волостные съезды и захватывали власть. В Саратове большевики, опираясь на солдат местного гарнизона, взяли власть вооруженным путем 27 октября/9 ноября 1917 г., в Петровске Советская власть начала отсчет с 7 января 1918. Затем состоялись выборы волостных Советов: 10 февраля – в Старом Славкине, 11 – во 2-й Варыпаевской волости (Ключи, Большая Чернавка, Петровка и др. села), 17 февраля – в Малой Сердобе, 25 февраля – в Александро-Юматовке и т.д.[367] К началу марта Советская власть восторжествовала во всех волостях, причем повсюду мирным путем. Не вполне ясно, как понимать указанные даты, – по новому или старому стилям. По декрету о переходе на европейский календарь, после 31 января по старому стилю сразу следовало 14 февраля по новому. По-видимому, некоторое время по инерции село продолжало жить по прежнему чисельнику. Поэтому волостной Совет образован у нас 17 февраля/2 марта. В то же время нет оснований сомневаться в правоте Пчелинцева, настаивающего на том, что Советская власть установлена в декабре. Это не исключается, если, допустим, протокол декабрьского волостного съезда Советов затерялся в неразберихе и не попал в архив.

“Съезд [волостной] состоял приблизительно из 100 делегатов, где я и другие разъясняли роль Советов, – продолжает С.Т. Пчелинцев. – Здесь был избран первый волисполком. Помню, кроме меня, были избраны в ВИК: Ив[ан] Ив[анович] Краснощеков (Сердоба), Федор Илларионович Плотников (с.Асметовка); от Жуковки и Шингала кто – не помню по фамилиям. Я был избран и первым председателем ВИКа. В скором времени ВИКом были организованы по волостям и сельсоветы. Текущая работа ВИКа заключалась в учете запасов хлеба у крестьян, в реквизиции хлеба и отпуске его голодающим по ценам, установленным сходом, в разборе разных жалоб и конфликтов между крестьян[ами]. Это был период отсутствия пока живой и письменной связи с уездным центром, но через почту часто получались воззвания и распоряжения, адресованные на волземуправу или на Совет; в одних были требования разгонять Советы и бороться за восстановление “учредиловки” и проч. (например, в воззвании за подписью министра Чернова и Марии Спиридоновой призывались добровольцы продолжать войну против Германии и большевиков после Брест-Литовского мирного договора), а в других разгонять земские управы и учреждать Советы”.

Мемуарист избирался в двадцатые годы членом сельсовета, волостного крестьянского комитета, уполномоченным земельного общества, но в РКП не вступил “вследствие резкого протеста семьи”, опасавшейся за его жизнь, поскольку Пчелинцев иногда получал “анонимные письма с угрозами”.

По воспоминаниям первого председателя сельсовета Василия Михайловича Варыпаева (род. 7 марта 1886 г.), он “вел агитацию за Советы и за большевизм вместе с С.Т. Пчелинцевым и М.Я. Козиным”. Практической организацией Советской власти в волости занимался также большевик И.С. Варламов. Как вспоминал Иван Савельевич в 1927 году (Петровский краеведческий музей), он приехал в Петровск в 1917-м, сошелся с уездным руководителем большевиков Василием Евграфовичем Костериным и враждовал с влиятельным эсером Львом Ганжинским. Когда последний выезжал в какую-нибудь волость, Костерин посылал вослед Варламова. “Разбольшевичивать” Сердобу приезжал из Петровска и эсер Б.Беганский, выступивший на продовольственном совещании, по-видимому, с антибольшевистской речью, чем вызвал гнев председателя уездного Совета Михаила Евграфовича Костерина.[368] В те же дни Малосердобинский комитет бедноты не разрешил проведение митинга члену уисполкома, левому эсеру Бобылю и не дал ему лошади для возвращения в Петровск.[369] Сохранилась телеграмма Саратовской губернской земской управы от 21 февраля 1918 г. Петровскому Совету, сообщавшая, что губземуправа упразднена, взамен нее образован Совет сельского хозяйства. Управа просила сообщить девяти гласным от Петровска, в том числе Н.Н. Сорокину, Л.В. Ганжинскому и С.В. Аникину, об отмене их собрания.[370] Это документальное подтверждение того, что сердобинец Сорокин стал членом губернского органа власти.

На первых порах волостной, сельский Советы, районный ревком и прочие органы Советской власти, созданные в селе, часто занимались бесполезными делами, прибавлявшими бестолковщины. В школе стали преподавать язык эсперанто.[371] 25 ноября Малосердобинский районный ревком принял такое постановление: “Принимая во внимание, что  села Жуковка и Ал.-Юматовка носят свои имена в честь бывших помещиков, что в данное время недопустимо, необходимо выкинуть из жизни и памяти все, напоминающее нам этих негодяев. Комитет постановил: село Жуковку впредь называть селом Пугачева, а волость Пугачевской в честь известного населению борца с помещиками; село Ал.-Юматовку впредь называть Некрасово, а волость Некрасовской в честь русского народного писателя, а также известного населению; немедленно заказать штемпели и печати для волостных Советов с новыми названиями и [...] исправить вывески на Советах [...]. Об исполнении донести”.

Уездные власти проигнорировали топонимический экстремизм. Но темой переименований районное руководство еще долго морочило головы. В апреле 1937 года бюро райкома партии приняло постановление: “Отметить возмутительный факт, подтверждающий отсутствие большевистской бдительности в том, что до сего времени существующая МТС в селе Старо-Славкино носит имя бывшего помещика Александра Юматова [...]. Переименовать А.-Юматовскую МТС в Старославкинскую МТС по месту нахождения ее”.[372] Не стоит удивляться желанию малограмотных людей переиначить все и вся. Ведь не обнаружили же большого ума некоторые профессора, требуя возвратить старые названия площадям и улицам нынешней Москвы. Один из них на полном серьезе утверждал: стоит, мол, улице Калинина вернуть имя Воздвиженки, как повысится культура людей, они захотят разводить сады, возродятся интерес к прошлому, старые ремесла. И что же? Переименовали, а развал в экономике продолжался, прибавились безнравственность, стрельба и взрывы на улицах, “желтая” пресса вместо исторических трудов. Бедные профессора в растерянности разглагольствуют теперь о “плохом менталитете” русского народа, “абсурдной” истории России. Мне это напоминает забавное событие в Сердобе. В Юровке живут Иван Кузьмич Катков с женой Катериной, любительницей розыгрышей. Иван приходит с работы, Катька на печи. Спросил поесть. Жена велит достать чугун со щами из печи, а сама с печи ногу в трубу через вьюшку просунула. Иван сунулся в творило глядь, человечья нога. Ощущение неприятное: многие на его месте от неожиданности подумали бы, что в трубе человека повесили. В растерянности отступив, Иван еле осилил произнести:

Катька, тут чья-то нога?

Куриная, что ли? Откуда ей взяться, у нас щи из свинины.

Человечья... Туды ее мать, и пальцы шевелятся... Ну тебя, с твоими щами!

Так же и гуманитарии суют нос в любое дело, ожидая усладиться чугунком щей, а перед ними страшным призраком возникает нога “повешенного”, пальцами шевеля.

Первым заметным мероприятием Советской власти в селе стала забота о культуре, просвещении, “цивилизованности”. “Кинематограф “Лира” к ужасу петровских любителей, а главное хозяев, торжественно увезен в Малую Сердобу”, сообщала газета.[373] По-видимому, тогда сердобинцы впервые увидели немое кино. Кинематограф действовал всю осень, кино крутили ежедневно (тогда это делалось вручную). Той же осенью был открыт народный дом. Вот как описывала событие уездная газета: “26 октября [1918 г.] при громадном стечении граждан, при участии представителей кружка любителей драматического искусства, членов волостного исполкома [...] состоялось торжественное открытие народного дома. С речами выступали  тт. Горшков, Варламов, Виденеев, Смирнов, Козин, Руяткин, Шанин и Томашенцев. [...] Хор под управлением Дол[г]ова исполнил “Интернационал”. [...] Принимается предложение послать в уездный исполком и отдел народного образования следующую телеграмму: “Собравшиеся на открытие Малосердобинского народного дома приветствуют Советскую власть в лице уездного исполкома и шлют горячую благодарность за просвещение темных уголков”. После официальных торжеств началось концертное отделение, в котором участвовали хор, струнный оркестр, рояль, скрипка и др. Было исполнено несколько революционных песен. В кинематографе шла картина “В борьбе обретешь ты право свое”. Заметка показывает, что к началу революции в Малой Сердобе имелся уже порядочный культурный потенциал: драмкружок, хор, струнный оркестр.

Но не только глупостями и организацией развлечений занимался сердобинский Совет. В это время беспощадно истреблялся лес. Словесные доводы на нарушителей не действовали. Чтобы спасти его от полного уничтожения, волостной Совет распорядился поставить на Селивонькиной горе пулемет и дать длинную очередь над подводами крестьян, вереницей поднимавшимися в гору. Перепуганные порубщики повернули назад. Уездный совнархоз, “в целях налаживания более тесной связи города с крупными экономическими центрами уезда (Малой Сердобой, Лопатиным и Кондолем)”, решил “наладить между ними движение омнибусов”[374] конных экипажей большой вместительности. Правда, из-за разрухи задумка не реализована.

Кто работал в первых составах волисполкома? На 1918 год подробные сведения отсутствуют. В селе не было ни одного “своего” большевика, в волисполкоме и сельсовете господствовали “сочувствующие большевикам”. По материалам уездной газеты нетрудно проследить рождение в Сердобе коммунистической партячейки. В конце декабря 1918 года сюда “для организации перевыборов Советов и подготовки уездной партийной конференции”, намеченной на 1 февраля, приехал 19-летний редактор уездной газеты Петр Федин (вскоре по партийной мобилизации он уйдет на фронт, под Астраханью попадет в плен и будет повешен белогвардейцами). Скорее всего, именно он, с участием И.С. Варламова, и организовал в Малой Сердобе первую ячейку, рекомендовав в партию Рыбакова, Карякина и Иноземцева. 1 февраля на первую уездную партконференцию, материалы которой печатала газета, прибыли четверо делегатов от Малой Сердобы, по-видимому, эти трое и Варламов. Началась “большевизация” Советов в волости. Сохранился список членов волисполкома по состоянию на 13 марта 1919 года. Его возглавлял Томашенцев Алексей Андреевич сочувствующий большевикам, хлебопашец, в хозяйстве одна корова. Членами ВИКа были Карякин Сергей Иванович член РКП (б) с января 1919 г., хлебопашец, об имущественном положении нет сведений, Колосов Андрей Васильевич сочувствующий, хлебопашец, 2 лошади, 2 коровы, 10 овец, Попов Емельян Иванович беспартийный, зав. отделом народного образования, хлебопашец, об имущественном положении не сообщается, наконец, Рыбаков Андрей Корнилаевич член РКП (б) с января 1919 г., хлебопашец, об имуществе нет сведений.[375] Таким образом, из пяти членов волисполкома двое большевики и двое сочувствующих.

Следующий состав, управлявший волостью с 1 апреля по август, оказался полностью беспартийным. Правда, не исключено, что коммунисты в этот момент уходили на фронт: Мамонтов в то лето взял Тамбов, а через Малосердобинскую волость проходил корпус Филиппа Миронова, объявленого Троцким бандитом и мятежником. Членами волисполкома являлись: Стрельников Н.Д. (председатель), Казанцев А.П. (заместитель), Толстиков А.М., Пчелинцев Н.И., Мартиков В.А.[376] В августе был избран новый, по-видимому, также беспартийный состав: председатель Казанцев, его заместитель Стрельников Н.Д. После расстрела Казанцева в сентябре предвиком избрали большевика с января 1919 года Федора Павловича Иноземцева, которого сменил А.К. Рыбаков.

О нормальном отношении к зажиточным крестьянам в начале Гражданской войны говорит тот факт, что в народные заседатели волостного суда крестьяне избрали сына бывшего волостного старшины сорокалетнего Степана Никитича Патенцева, записав середняком: дом деревянный, одна лошадь, одна корова, один теленок и шесть овец.[377] Мы не имеем подробных данных о составе комитета бедноты, созданного в Малой Сердобе в сентябре 1918 года, но из опросных листов трех его бывших членов (май 1920 г.) видно, что ни один из них “пролетарием” не был. Самый “бедный” Сергей Иванович Карякин: на трех членов семьи обладал 3 дес. посева, домом, двором, амбаром, 1 коровой, 3 овцами. Однако безлошадный Карякин являлся членом уисполкома и получал жалование. У бывшего члена комбеда Григория Ивановича Паткина в 1920-м была семья в составе девяти человек, 8 дес. надельной земли, дом, двор, амбар, лошадь, корова, 3 овцы. Бывший председатель комбеда Леонтий Антонович Журлов на семью из трех человек имел дом, лошадь, корову, жеребенка и 3 дес. пашни.[378] Так что комбедовцы по имущественному положению мало отличались от середняка Патенцева. Революция фактически снивелировала имущественную разницу между крестьянами в сторону бедности.

15 ноября 1918 года на совещании в Петровске чрезвычайных районных комиссаров И.С. Варламов доложил, что в его районе “отделение Церкви от государства, благодаря темноте крестьянства, проводится с затруднениями. [Но] попы уже прибраны к рукам. Дома, занимаемые духовенством, освобождены и обращены под школы, библиотеки и другие общественные организации”.[379] Варламов охарактеризовал свою работу осенью как “период борьбы с кулачеством”. По его словам, кулачество в районе “в высшей степени дезорганизовало работу, но, благодаря репрессивным мерам, принятым военревкомом, его [кулачество] удалось в корне уничтожить”. По-видимому, Варламов имел в виду сбор контрибуций (“революционного налога”) с кулаков, так как о других видах репрессий, направленных той осенью против жителей Малой Сердобы, ничего не известно. То есть лишенные богатства кулаки, на взгляд комиссара, перестали быть кулаками. Кулачество “под видом среднего крестьянина старалось проникнуть в Советы бедноты, но беднота противопоставила ему внушительную силу”, и кулачеству не удалось войти в состав органов сельской власти.

Из речи Варламова следует, что той же осенью Советская власть в районе была заменена так называемыми Советами деревенской бедноты. Это была левацкая инициатива Петровского уисполкома, по-видимому, выполнявшего чью-то директиву. По закону, комбеды учреждались соответствующими волостными и сельскими Советами, в Петровском же уезде комбеды заменили собой Советскую власть. Вред от этого огромен: от власти отсекался огромный слой середняков, управленцами становились неимущие, а стало быть профаны в хозяйском деле. Не умеючи играть на гармони, нельзя собрать вокруг себя круг плясунов. Лица, не имеющие опыта, знаний в области хозяйствования, не в состоянии вести сельскую экономику. На фронте дела складывались успешно во многом благодаря тому, что ленинцы привлекли в свои ряды бывших царских офицеров и генералов. Историки недавно подсчитали, что большинство “золотопогонников” сражалось в рядах Красной Армии. А вот гражданским специалистам (фабрикантам, помещикам, кулакам) кто-то почему-то поставил шлагбаум на пути к управлению. Доверив потомственному дворянину Владимиру Ульянову руководить страной, сказали “нет” хозяину фабрики, управляющему помещичьей экономией, умудренному опытом крепкому деревенскому хозяину. Далеко не все они являлись мироедами вспомним помещицу Юматову, сердобинских торговцев Муравлевых, о которых сохранились самые теплые воспоминания. Почему бывшему управляющему экономией не поруководить земельным отделом волостного Совета, а помещице Юматовой отделом народного образования? Ориентированная на национальные приоритеты часть большевистской партии  сопротивлялась искусственному разделению крестьян, и в декабре того же года Советы деревенской бедноты в уезде были упразднены. На 3-м съезде Советов Петровского уезда, состоявшимся незадолго до этого, делегат Жуковский от Малосердобинского района призвал власти “опираться и на среднее крестьянство”. Делегат от того же района Смирнов (возможно,  уже упоминавшийся эсер Василий Федорович), отметил, что в комитетах бедноты “было много недостойных лиц, но это теперь устранено”, военно-революционный штаб во главе с Варламовым “устроил великолепный порядок” в селе.[380]

Небесполезным органом мог оказаться районный совнархоз, созданный в сентябре 1918 года. Как отмечал на заседании его членов чрезвычайный комиссар района И.С. Варламов, Временное правительство допустило разграбление помещичьих экономий, и задача совнархозов состоит в том, чтобы собрать разграбленное и “употребить на полезное дело”. Причем все выступающие высказывали твердое убеждение в том, что Временное правительство умышленно разваливало экономии. Молотков и другие к сказанному, что совнархоз должен взять на себя и задачу повышения культуры  сельского хозяйства.[381]

Продразверстки, введенной в январе 1919 года как чрезвычайной меры по борьбе с голодом, сердобинские крестьяне, кажется, ни разу не выполнили. Например, если на 1 ноября 1920 года Козловская волость (ныне Лопатинского района) сдала половину причитавшегося хлеба, то Малосердобинская лишь 2 процента. “Это, конечно, объясняется кулацким настроением публики Сердобы”, подчеркивала газета. Собранные на митинг летом 1920 года крестьяне кричали приезжим агитаторам: “У нас уже нет ничего! У нас уже все отобрали!” Однако уполномоченные губернского продкомитета нашли немало хлеба в ямах, двойных стенах и даже в реке, где зерно успело прорасти, но для самогона годилось. В течение одной недели продотряд вывез из Сердобы 18 тысяч пудов хлеба.[382] Хлеб в селе, безусловно, имелся, на что указывает распространение самогоноварения. “И соломой пропахший мужик захлебнулся лихой самогонкой”, писал в те дни Сергей Есенин. С лета 1918 года заготовкой продовольствия на селе занимались комитеты бедноты, с начала девятнадцатого местные Советы. Порядок изымания продуктов по твердым ценам и объемы заготовок для Малосердобинской волости, как и для других волостей, установлен приказом уездного продкомитета от 24 января 1919 г. Согласно документу, волость, включавшая в себя в то время М. Сердобу, Саполгу, Шингал, Асметовку, Турзовку, должна была сдать 284,5 тыс. пудов зерновых. Как упоминал в описании села урядник Сыркин, перед мировой войной только Малая Сердоба выбрасывала на рынок до 250 тыс. пудов товарного зерна (4 тыс. тонн), или по 2,5 тонны на двор.[383] Однако следует делать скидку на снижение производственного потенциала деревни, вызванного военной разрухой. То есть цифра в 284 тыс. пудов объективно невыполнима. Справедливости ради следует сказать, что объем хлебозаготовок был уменьшен наполовину да и в этом случае не всегда выполнялся. Например, по отчету волисполкома, на 25 января 1921 года Малая Сердоба (одно село) отправила 33162 пуда зерновых, 1841 пуд сена, 672 пуда мелкого скота, 1018 пудов КРС (по-видимому, в живом весе) и 55 пудов шерсти. Сдавала она и картофель, коноплю, подсолнечник, кожи. В целом уезд должен был сдать 5 млн. пудов зерновых, но вскоре размер продразверстки был уменьшен в несколько раз. Соотношение разверстки и фактического его выполнения складывалось по уезду так (данные Петровского краеведческого музея):

     Годы            Разверстано, пудов              Выполнено, пудов             Вып. %

19181919               890 000                                   582 000                             65,4 

19191920             1 622 000                                1 210 000                             74,6

19201921            1 850 000                                 1 302 000                             70,4

 Допустим, до июня 1921 года (последним днем сдачи считалось 15 июня) Малая Сердоба вывезла в счет продразверстки не 33, а 50 тыс. пудов зерновых.  В селе насчитывалось 1699 дворов, 10 365 жителей. Примем во внимание, что четверть населения неплатежеспособная беднота, освобожденная от разверстки. В таком случае в среднем каждый “имущий” двор должен был сдать 40 пудов хлеба, или по 6,5 пудов (1 центнер) на едока. Задача легко выполнимая. Почему же отчеты, подписанные предвиком А.К. Рыбаковым и его заместителем Щербаковым, говорят о невозможности выполнить задание? Вот выдержки из отчетов: “Приняты репрессивные меры к выкачке хлеба путем ареста [и содержания] на голодном пайке, конфискации живого инвентаря и выселения из жилых домов, каковыми мерами все-таки положительных результатов не добыто, кроме 442 пудов 15 фунтов хлеба, а последствия получились таковы, что некоторые граждане лишились последнего зерна и посевного материала”. “Этими [репрессивными] мерами выкачано хлеба одна тысяча пудов. Исходя из этих соображений, беспристрастно можно сказать, что Сердоба как таковая ни в коем случае выполнить разверстки не может”. “На психологию мужика этот способ воздействия ложится как панический страх рано или поздно подвергнуться участи своего соседа, приводит в уныние и отчаяние за будущее и настоящее существование”. “С каждым днем кадр голодных увеличивается и в скором будущем, к весне, будет столько, что не будет никакой возможности удовлетворить их местными средствами и имеющимися запасами продовольствия”.[384] Тон отчетов позволяет предположить, что волостные руководители выклянчивали у уездного начальства послаблений. Также очевидно, что они с тяжелым сердцем применяли репрессивные меры: сажали крестьян в “холодную”, отбирали лошадей, выселяли из домов и прочее. Судя по всему, зерна в самом деле не хватало. Почему? Да потому, что производители товарного хлеба, богатые крестьяне Волковы, Шанины и прочие “самораскулачились”, поскольку быть богатым стало опасно, а середняк едва обеспечивал собственную семью. В этом огромный вред политики “военного коммунизма”, хотя, учитывая всеобщую анархию, мы должны отнестись к этой вынужденной мере с пониманием. Кажется, любая власть, заинтересованная в сохранении государства, прибегла бы к ней. За месяц до Великого Октября председатель губернской земской управы трудовик Степан Аникин в ответ на панические выступления с мест участников съезда земских деятелей в Саратове в связи с наступающим голодом в городах, с обидой говорил: “Люди не думают о других, а только о себе... Хлебная деревня курит вино из избытков хлеба, но не дает хлеба голодающим соседям”.[385] Окажись Аникин через год большевистским продкомиссаром, и он вряд ли стал бы церемониться с держателями хлебных “излишков”.

 

Глава XXVII. На войне как на войне

 

Несмотря на замалчивание в нынешнем образованном обществе классовых противоречий, они не исчезли и не исчезнут, что убедительно доказал в “Общей газете” (4 марта 1994 г.) сердобинский учитель, журналист Сергей Александрович Пчелинцев, проводя параллель между нынешними демократами и дореволюционными господами. Череда событий, пронесшихся над селом в годы Гражданской войны, не дает оснований усматривать в их природе классовую подоплеку. Богатые и бедные мужики одинаково пахали ниву и убирали скот. Хотя данный пример не означает, что в России отсутствовали классовые противоречия. Но можно определенно говорить об усилении жестокости в тылу при обострении обстановки на фронтах. Однако и здесь трагические события часто возникали на почве провокаций, организованных силами, заинтересованными в том, чтобы русские без конца уничтожали друг друга, а Россия не могла подняться с колен. В середине сентября 1918 года войска чехословацкого корпуса и комитета Учредительного собрания (Комуч)[386] оккупировали соседний Вольский уезд, и сразу же возникла первая драматическая коллизия в селе. Как вспоминал в тридцатые годы Ефим Андреевич Тугушев в служебной автобиографии для личного дела, у его жены, урожденной Сафроновой, были братья в соседней Панкратовке. Однажды 13-летний брат пас овец на сердобинской земле. К нему подъехали “неизвестные люди и стали гнать овец в Малую Сердобу”. Пастушок помчался домой, рассказав о происшествии старшим братьям. “Они поспешили к месту нахождения овец, и тут у них получился скандал вплоть до драки. Старший брат выстрелил из винтовки, ранил одного из неизвестных”. Через три-четыре дня, пишет далее Тугушев, “приехали из М. Сердобы в Панкратовку вооруженные, забрали двух старших братьев, увезли в М. Сердобу, а на другой день их расстреляли” в верховьях Тюнбайского оврага. Кузнецовские старожилы знают могилу, где покоятся “братья Панкратовы”. На самом деле, они Сафроновы из Панкратовки. Неизвестным, раненным в живот, был Кузьма Федорович Гудков, объездчик. Кроме того, братья травили его собакой. Анализируя данный случай, не упуская из вида специфику момента и прифронтовое положение села, нужно с пониманием отнестись к действиям карательного отряда. Мужчина целил в представителя власти из винтовки, которую должен был давно сдать. Уже за одно это по законам прифронтовой полосы могли поставить к стенке. Что касается другого старшего брата, возможно, он попал под горячую руку, либо повел себя, по мнению командира, слишком дерзко, либо травил Гудкова собакой. Словом, с учетом военного положения, мера наказания братьям вполне адекватна.

Многие сердобинцы участвовали в боях, все на стороне красных. Среди них чапаевец Василий Иванович Слепов (род. в 1895). Незадолго до гибели комдива он видел знаменитого тезку в Лбищенске. В боях под станицей Сахарной Слепов получил ранение в обе ноги, после лечения отправился домой, полгода болел тифом.

Кузьма Григорьевич Козин (род. в 1897) воевал с 1918 по 1921 годы в должности командира взвода, четырежды ранен. Он писал в автобиографии для сельского Совета перед войной: “В августе месяце 1918 года общим собранием граждан я был пропущен в часть Красной гвардии добровольцем, где состоял в отряде командира Котова, защищая отдельные города: Вольск, Камышин и Астрахань от чехов и словаков. В начале 1918 года отряд командира Котова выступил на Уральский фронт. Сначала существовал самостоятельно. А потом влился в 25 чапаевскую дивизию, разбивая белогвардейщину, Колчака и казачество под городом Уфа, где я ранен в ногу и выбыл из строя на излечение в город Саратов”. После лазарета военком полка 28-й Азинской дивизии Пикин, с которым Козин подружился во время лечения, взял его с собой на должность командира взвода. И снова бои: Царицын, Малоархангельск, Орел, Тула, очередное ранение в ногу. Вылечившись, воевал в составе Сибирского полка против генерала Юденича под Петроградом, в Царском Селе, Гатчине, Павловске, здесь был ранен в руку. С января 1920 года служил в Саратовском караульном полку, с декабря участвовал в боях против банд Сапожкова и Антонова, в Зубриловской волости Балашовского уезда попал к антоновцам в плен. За восемь дней плена “потерял много здоровья от издевательского отношения”, но сумел бежать к своим на станцию Ртищево. В составе своей части бился с бандой Попова, в селе Мерлинке ранен в четвертый раз в подбородок. После Гражданской войны работал лесником, избирался членом районной рабоче-крестьянской инспекции, сельского Совета, в 1931 году был избран председателем колхоза “Память Ленина”. В 1932-м понижен в должности до завхоза и осужден вместе с председателем колхоза Бочкаревым “за продажу колхозного хлеба” (из жалости продавал колхозный хлеб голодным односельчанам). Досрочно освобожден в 1934 году. Не биография легенда.

Подробно описал в воспоминаниях свои боевые приключения Андрей Васильевич Шайкин, прогонявший сначала Деникина, затем Врангеля; он участник форсирования Сиваша в ноябре 1920 года. “И мы там сразились. Из всех боев был бой, вспоминал Шайкин битву за Тихорецк, особенно памятную по ожесточению. В один день Тихорецк семь раз переходил из рук в руки. К вечеру мы его [противника] одолели, забрали город полностью и пошли дальше”. В бою за Мариновку под Перекопом “сразились мы с врагом Врангелем. Очень сильный бой был, никогда не забудешь. Я считал, в один день бросалась на нас в атаку кавалерия 16 раз. [...] Бились мы насмерть, но не отступили ни на шаг. В каждом окопе было с ведро [стреляных] гильз”. Здесь от 81-го полка 34-й стрелковой дивизии Десятой армии осталось в живых всего 23 человека, среди них Шайкин и Петр Кривоножкин (в Сердобе его знали как хорошего печника). Пришлось Андрею Васильевичу повидать Троцкого, Буденного, Фрунзе. После выступления перед красноармейцами на митинге в Саратове Троцкий спросил, у кого имеются жалобы, рассказывал дед Андрей. Ему кричат: “В бане бы помыться, вошь заела”. Троцкий строго спрашивает командира дивизии: “Почему не помоете бойцов?” Комдив: “Негде, все бани заняты войсками и лазаретами”. Тогда Лев Давидович показал на церковь и говорит: “Волга рядом, натаскали бы воды да помылись”. А ему кто-то из бойцов: “Тут и синагога поблизости!” Комдив: “Кто сказал?” Охрана кинулась разыскивать смутьяна, но товарищи не выдали.

В 51-м томе полного собрания сочинений В.И. Ленина опубликована телеграмма вождя реввоенсоветам 10 и 4 армий. Публикация сопровождалась пометкой: “Печатается впервые, по рукописи”.[387] Замечание ошибочное, телеграмма давно напечатана в “Саратовских известиях” (№198, 9 сентября 1919 года): “Уборка хлеба крестьянами крайне важна для республики. Прикажите строжайше всячески охранять крестьян при уборке хлеба. Беспощадно расстреливать за грабежи, насилия и баззаконные поборы со стороны войска. Донесите об исполнении. Предсовобороны Ленин.” Странная телеграмма! Получается, в Поволжье действовали красные отряды, грабившие крестьян, может быть, заинтересованные в срыве уборки? Какие события могли вывести вождя революции из равновесия, уж не похождения ли Черёмухина?

Госархив Саратовской области хранит дело под заголовком “Материалы (телеграммы, запросы, переписка, протоколы заседаний, допросы и другие) о незаконных действиях представителя Саратовского губ. исполкома и губернской комиссии по борьбе с дезертирством Черемухина Н.А., выражающихся в массовых арестах и расстрелах крестьян без суда и следствия” (ф. 521, оп. 1, е. хр. 445). Дело привлекло мое внимание фамилией подследственного. К тому времени было известно по рассказам стариков, что некий “Черёмушкин” расстрелял на кладбище председателя волисполкома Алексея Павловича Казанцева. В архивном деле о сердобинском случае ничего не говорится, зато немало сведений о бессудных расстрелах в Аткарском уезде, где Черемухин, хватая крестьян десятками, увозил в поле и там расстреливал ни за что. Об этих событиях стало известно секретарю ВЦИК Енукидзе, от него, возможно, узнал Ленин. Началось следствие, материалы которого и оказались в архивном деле. Был ли наказан Черемухин, неведомо. Один историк сказал мне, что этого психа выпустили из тюрьмы по ходатайству губисполкома. Однако бывший председатель колхоза “Россия” М.С. Власов уверял, будто видел “Черемушкина” (так именуют бандита в Сердобе) зимой сорок второго под Сталинградом в форме полковника и даже говорил с ним.

По данным Петровского музея и городского архива, батальон Черемухина разместился в Сердобе 3 сентября 1919 года. О поимке дезертиров не было речи, его интересовал хлеб. По воспоминаниям заместителя предвика Николая Дмитриевича Стрельникова (род. 7 декабря 1894), командир отряда отдал Казанцеву странный, издевательский, невыполнимый приказ: “требовалось доставить 300 пудов печеного хлеба через час или выделить ему [Черемухину] 1200 подвод через два часа”. По-видимому, Казанцев отказался, возможно, вспыхнула ссора. Предвик был активным участником Первой русской революции, сидел в царской тюрьме, значит, не робкого десятка. Командир отряда тоже был старым каторжником. Ссора кончилась тем, что Черемухин вывел Казанцева на конец Мертвой улицы и, не доходя до старого кладбища, приказал своим людям убить его. В тот же день Черемухин расстрелял двух мельников: асметовского Штрайчейна, пленного австрийца, оставшегося жить в России, и сердобинского мельника Т.И. Пчелинцева. 25 сентября в рапорте начальника Петровской милиции сообщалось: “По прибытии в М. Сердобу петровского командующего отрядом Саратовской губ.  Черемухина собрано местное кулачество, на которых наложено 150.000 руб. чрезвычайного налога, деньги собраны и сданы в Петровское казначейство. Причем им же было произведено три расстрела, а именно: председателя местного волостного Совета Алексея Казанцева за неисполнение приказов, [крестьянина] Малой Сердобы Тимофея Ивановича Пчелинцева за контрреволюционную деятельность и гр[ажданина] с. Асметовки Андрея Андреевича Штрайчейна, бывшего мельника и крупного арендатора. Кроме того, с тех же лиц было конфисковано некоторое имущество”.[388]

После расправы Черемухин назначил председателем Н.Д. Стрельникова, а чтобы тот был сговорчивее, комендант Курышов, выполняя распоряжение своего командира, вызвал Стрельникова и “взяв в руки револьвер, приказал [...] немедленно выполнить в срок все то, что прикажет Черемухин”, вспоминал Николай Дмитриевич в 1927 году. Не эти ли факты беззакония взволновали Ленина? Все сходится: по срокам, теме и адресу телеграммы. Черемухин не состоял в партии, в Саратове его взяли на работу как старого каторжанина, но его действия компрометировали Советскую власть. Потому-то Ленин и требовал расстрела таких, как  Черемухин. Правда, Ильича не очень-то боялись. Как сообщил мне саратовский архивист, дело палача потихоньку закрыли, хотя тот и успел отправить на тот свет в Петровском и Аткарском уездах более 60 крестьян в течение нескольких дней. Не могу не вспомнить свидетельства бывшего члена Малосердобинского райисполкома (19281929 годы), старого большевика И.П. Турунена, обнаруженные мною в районном архиве в виде подробной автобиографии на десятках страниц (оригинал я передал в партархив Пензенской области в конце восьмидесятых, машинописная копия хранится у меня). В конце декабря 1920 года Турунен поехал из Бакур к Ленину с жалобой на продработников.  В автобиографии ходок утверждает, что попал на прием к Ленину, по другим источникам выходит лишь передал письмо через помощника председателя Совнаркома. В полном собрании сочинении (том 52) напечатан доброжелательный ответ Ленина бакурским коммунистам. И что же? Местные власти вскоре арестовали Турунена и четыре месяца держали в тюрьме на голодном пайке по вздорному, снятому впоследствии обвинению.

Беззакония происходили повсеместно, даже всесильная ВЧК порой опускала руки. Вот что сообщала, например, в Москву пензенская губернская “чрезвычайка” в 1920 году: “На отношение крестьян к власти влияют также безобразия, творимые ответственными работниками. Деревне приходится утолять аппетиты примазавшихся к Советской власти “комиссаров”, которые, приезжая в деревню, чувствуют себя вдали от строгого взгляда своих парткомитетов и считают своим священным долгом сперва напиться пьяным, а потом следуют остальные прелести, как то: насилование женщин, стрельба и пр.” Мерзавцев заменяли, но на их месте оказывались такие же, “ибо людей взять неоткуда, все лучшее выкачано на фронт”, информировал Москву руководитель губчека.[389] В переломные годы святость и подлость живут рука об руку. В 1919-м в Сердобе работал начальником районной милиции некий Артемьев, вор и авантюрист, разыскиваемый саратовской губчека. Его преемником той же осенью стал И. Панов,  обеспечивавший работу милиции за счет собственного скромного жалования. Панов покупал корм милицейским лошадям, дрова, керосин, платил кузнецу за ковку коней и т.п. При этом самому удавалось “с трудом выезжать из района за неимением сапог, валенок и верхней одежды”.[390]

Преступные действия Черемухина день в день совпадают по времени с прохождением по территории Петровского уезда 13 сентября корпуса Ф.К. Миронова, выступившего без приказа на фронт из Саранска на Дон, где в это время бушевало восстание. Легендарный герой вольного Дона хотел остановить казаков, пользуясь своим авторитетом. Однако поджигатели братоубийственной войны не могли допустить прекращения взаимоистребления русских. Миронов был “антисемитом” и не пользовался доверием ортодоксальных единоплеменников председателя Реввоенсовета. Газеты, большинство которых, включая петровскую уездную, редактировались троцкистами, мигом вылепили из комкора образ “черносотенца” и “бандита”. Как это делается, можно наблюдать на всех каналах телевидения одновременно. Член Реввоенсовета Смилга откровенно лгал, беседуя с пензенскими журналистами, что якобы “захвачена переписка Миронова с Деникиным, которой установлена общность их задач”.[391] Никакой переписки не было и в помине, потому что  Миронов шел бить Деникина. В городах и селах Поволжья начались мобилизации на борьбу с “бандой Миронова”. Петровск ощетинился, когда корпус, избегая столкновений и кровавых провокаций, минуя крупные населенные пункты, направлялся на фронт. С Новославкина на Саполгу, Асметовку, через Аткарский уезд на Баланду (ныне г. Калининск Саратовской обл.). Любопытно прочитать статью о действиях дружины из Петровска, в которой “воевали” и сердобинские коммунисты. Статья претенциозно названа “Бой петровской боевой коммунистической дружины с бандой Миронова”.[392] В ней сообщается, что дружина прибыла в село Баланду, откуда проследовала в Новые Выселки и заняла оборону. Ночью подошли мироновцы, завязался странный бой. “Часов около 12 со стороны расположения 3-го взвода раздался первый залп, – пишет газета. – Сразу заговорили ружья. Дружину осыпали пулеметным огнем. К счастью, прицел был взят противником слишком высоко, и пули все время жужжали над головами. Несмотря на свою малочисленность, дружина перешла в атаку. Раздалось громкое “ура”. “Стойте, не стреляйте, свои!” послышались крики. Они старались, очевидно, внести замешательство в наши ряды. Несмотря на самоотверженность дружины, бой был уже заранее предрешен соотношением сил. В дружине было около 100 человек, у казаков же около 700 человек при двух пулеметах. Вскоре тонкая цепь дружинников была прорвана, некоторые товарищи окружены и взяты в плен. В результате боя у противника оказалось , по словам казаков, 8 человек раненых [...], некоторые из них тяжело. Двоих мы захватили в плен [...]. У нас потерь, кроме как пленными, не было”. В конце статьи сообщается, что Миронов, отъехав на несколько десятков верст, “устроил пленным митинг, на котором выступал лично с обычной черносотенной бранью против коммунистов и “жидов”. После митинга все пленные были отпущены”. Таким образом, коммунисты и мироновцы в конце концов обнаружили фактическое миролюбие по отношению друг к другу. Анонимный разведчик мятежного комкора писал Миронову, по-видимому, из Бузовлева Лопатинского района: коммунисты Петровского уезда приветствуют лозунги и плакаты Миронова, а красноармейцы не желают с ним воевать.[393] Обоюдная ненависть подогревалась лишь прессой и воззваниями Троцкого.

Как уже сообщалось, первые коммунисты в Малой Сердобе появились после того, как в январе 1919 г. вступили в ряды РКП (б) А.К. Рыбаков, С.И. Карякин и Ф.П. Иноземцев. Подробно об истории возникновения партийной организации района описано в ранее вышедшей книге.[394] После августовской 1920 г. перерегистрации в Малосердобинском райкоме остались на учете членами РКП (б) 49 человек и 35 кандидатов. Среди членов партии питерский рабочий Иван Васильевич Блинов, работавший в селе до самой коллективизации, Афанасий Матвеевич Граблин, Василий Алексеевич Еремеев, Леонтий Антонович Журлов и другие, переведен в кандидаты А.К. Рыбаков, остался в кандидатах Евдоким Трофимович Лебедев.[395] В том же году членами и кандидатами сердобинской ячейки показаны эвакуированные из Питера и Москвы рабочие и служащие, члены коммуны “Искатель”, называвшие себя по кличкам: Искатель-Гром, Искатель-Восход, Искатель-Закат и т.д. Фамилии в коммуне были отменены как “буржуазный пережиток”. В большевиках состояли крестьяне И.А. Ломовцев, И.М. Смирнов, М.П. Жуков, Н.К. Спицын. Исключены В.В. Ломовцев, А.А. Долгова.[396] Власть в селе принадлежала полностью волисполкому. Волостной комитет партии занимался политическим просвещением, спектаклями, коммунисты участвовали как рядовые члены в реквизициях, мобилизациях в армию, поисках дезертиров и прочее, тем самым наживая себе врагов.

Вряд ли сельские большевики являлись в полном смысле интернационалистами, пламенными сторонниками мировой революции. Дальше у нас будет повод убедиться, что среди самых активных и стойких большевиков села окажется даже черносотенец, жизнью доказавший приверженность ленинским идеям. Во время дискуссии о профсоюзах в уездной организации троцкисты потерпели сокрушительное поражение: большинство коммунистов поддержало ленинскую платформу, несмотря на поддержку троцкистских идей партийной верхушкой, включая председателя укома партии Костерина.[397] Тема мировой революции звучала лишь со страниц печати. Фундамент большевистской партии цементировался, безусловно, низовыми ячейками, идеями государственности.

Инспирируемые извне, начинались нападки на церковь. В ноябре 1920 года в стенах Никольской церкви проводились лекции “Дурман религии” (доктор Е.С. Иваницкий) и “Кто Иисуса сделал Богом?” (Л.В. Ганжинский). Их оппонентами были священник и дьячок. Из крестьян приезжих лекторов поддержал один Жулев.[398] Приход атеистов в церковь для возведения хулы на основы веры, конечно, отталкивал крестьян от Советской власти. В то же время показательно отсутствие видимой вражды к священнослужителям со стороны жителей села, включая коммунистов. Как уже отмечалось, в это время во многих сельсоветах еще висели иконы, а некоторые священники получали в сельсовете зарплату.

 

Глава ХХVIII. Двадцать восьмого, на рассвете

 

В “Тихом Доне” М.А. Шолохова упоминается о мятеже против “комиссаров”, поднятом Фоминым после получения им сообщения о восстании в Михайловке Усть-Медведицкого округа караульного батальона во главе с Вакулиным. “Вакулин был сослуживцем и другом Фомина, повествуется в романе. Вместе с ним они были некогда в корпусе Миронова, вместе шли из Саранска на Дон и вместе, в одну кучу, костром сложили оружие, когда мятежный мироновский корпус окружила конница Буденного... В начале сентября Вакулин приезжал в Вешенскую, и еще тогда он скрипел зубами и жаловался старому другу на “засилие комиссаров, которые разоряют хлеборобов продразверсткой и ведут страну к гибели”.[399] Шолохов необъективен в оценке своего героя, принижая образ из-за незнания биографии. Как сейчас стало известно, Вакулин был большевиком, единомышленником и другом Ф.К. Миронова, имел от царя четыре Георгиевских креста за Первую мировую войну и орден Красного Знамени от Советской власти.[400] С точки зрения государственника, герой двух войн, подняв восстание, совершил преступление, хотя и без злого умысла. Сделав неверный шаг, он завяз в темной пучине кровавой борьбы, превратившись из боевого командира в главаря банды, убивающего на радость врагам своих единоплеменников. Ошибаются те, кто считают, будто повстанцы убивали лишь коммунистов да комсомольцев. В опубликованном списке 36 погибших от рук бандитов 13 коммунитов, 12 беспартийных, 4 комсомольца, партийность не указана (большинство, скорее всего, беспартийные) 7.[401] Цифры убеждают в том, что в половине случаев убийства людей производились отнюдь не по “партийному” принципу. По какому же тогда, по уголовному?

Модно обвинять Тухачевского в жестоком подавлении повстанцев. Но, предположим, бандиты разгромили бы его, а затем Буденного, Фрунзе... И сколько лет продолжалась бы война, каких жертв, средств потребовала? Откуда уверенность, что противники большевиков, победив, построили бы справедливое общество, собрали воедино разорванное государство. Между прочим, эсеры, чье идейное руководство антоновщиной бесспорно, считали террор необходимым орудием политической борьбы. Террористы у власти это опасно. По-человечески можно сочувствовать Григорию Мелехову, а в отдельные моменты и Вакулину с Поповым. Но при всем душевном сочувствии к крестьянам, попавшим в банду от безысходности или злоупотреблений некоторых негодяев-комиссаров, государственник обязан признать: историческая правда в трагическом столкновении оставалась за русскими большевиками.

После гибели Вакулина командиром стал Федор Попов. Преследуемые красными частями, мятежники захватили Хвалынск, перебили коммунистов и тех, кто попал под руку. Далее с тремя тысячами штыков и сабель полки направились в Кузнецкий и Петровский уезды, надеясь соединиться в районе АткарскаРтищева с антоновцами, взять Саратов и провозгласить “Независимую Саратовскую республику”.[402] Чем дальше, тем более жестокими становились мятежники. Саратовец Г.В. Веденяпин вспоминал, что бандиты сжигали пленников в стогах соломы, комсомольцам рубили головы, выставляя на кольях вдоль дороги. В 1925 г. в Сердобске работал заместителем председателя уисполкома Глазунов. Он носил на подбородке большую черную повязку, закрывавшую страшную сабельную рану. В 1921 году Глазунов в Новоузенске попал в плен к Вакулину. Один из казаков рубил пленным головы саблей. Когда подвели Глазунова, палач устал, поэтому удар не получился, сабля отсекла кость подбородка, не перерубив шеи. Очнувшись ночью, Глазунов заполз в чей-то дом, где его укрыли и вылечили.[403] Фамилия не очень распространенная. Возможно, он близкий родственник дважды Героя Советского Союза, бронзовый бюст которого стоит в центре Колышлея.

В прежних своих статьях о прохождении через Малую Сердобу банды Попова я грешил против истины, называя коммунистами всех погибших от их рук. На самом деле в последнюю свою весну ни один из них членом РКП (б) формально не был. А.К. Рыбакова за какую-то провинность еще в августе двадцатого перевели в кандидаты. В уездной газете беспартийным показан в 1921-м и К.Ф. Гудков, однако в более надежном источнике, списке членов сельсовета за май 1920 года против его фамилии стоит слово “партийный”. Исключен из партии как “черносотенец” Л.А. Журлов. Последнему посвятила заметку доносного характера уездная газета: “В Малой Сердобе в большом почете обретается гражданин Леонтий Журлов. Несмотря на то, что полтора года тому назад его здесь же судили и отстранили от всякой общественной деятельности, он в настоящее время состоит членом волисполкома и председателем волземотдела и пользуется большим влиянием. Выдает себя за убежденного коммуниста и повсюду кричит, что он один только и работает по правде. А между тем он ярый черносотенец, член Союза Михаила Архангела доктора Дубровина и долгое время служил приказчиком у помещиков Аплечеева и Устинова, угнетая бедных крестьян”.[404] Уездком РКП исключил Журлова из партии “как бывшего члена Союза русского народа, примазавшегося к пролетарской партии”.[405]

Рыбаков (по-уличному Сурков) родился в 1879 году в крестьянской семье, три зимы учился в местной школе. В 1905-м девять месяцев сидел в тюрьме. В анкете, заполненной в мае двадцатого года, Андрей Корнилаевич записал: “В 1905 году состоял в партии социалистов-революционеров”.[406] Воевал с немцами до 1918 года. В январе 1919 года первым в селе вступил в партию большевиков, избирался в члены волисполкома, стал председателем. По документам выходит, что Рыбаков не проявлял чрезмерной жестокости в реквизициях хлеба, скота. Наоборот, в архиве обнаруживаются его письма уездным властям с просьбами о снижении размера продразверстки, жалобами на бедственное положение крестьян. Возможно, это и стало причиной перевода Андрея Корнилаевича из членов в кандидаты РКП(б). Доказательством недовольства Петровска Рыбаковым является неизбрание его в течение последних двух лет в уездные и губернские органы, хотя глава одного из крупнейших в губернии сел имел на это больше права, чем многие другие претенденты. Семья Рыбакова состояла из восьми человек. Дом, двор, амбар, лошадь, жеребенок, 2 коровы, 9 овец, плуг, борона хозяина вряд ли можно было отнести даже к твердому середняку.

В связи с приближением банды 23 марта был создан уездный ревком в составе председателя уисполкома Гунича, ответсекретаря укома партии и уездного военного комиссара. 27 марта Петровск и уезд объявлены на “осадном положении”, волисполкомы распущены, вместо них создавались волревкомы, перед которыми ставилась задача следить за перемещениями банды, сообщая об этом в уездный ревком. Этим же занималась милиция. Андрей Корнилаевич, ставший на это время председателем волревкома (вторым его членом назначен ответсекретарь волкома партии В.А. Еремеев и военком волости), успел распорядиться о перевозке в Петровск хлеба из общественных амбаров, эвакуировать архив и деньги. Последние оказались спасены благодаря мужеству члена волисполкома Ивана Гавриловича Козина. Все три дня он прятался сам и прятал деньги и бумаги на гумнах, в чужой бане, подвергаясь смертельному риску. В ночь с 27 на 28 марта в сторону Нового Славкина и Саполги Рыбаков послал разведчиков под видом крестьян, менявших хлеб на сено. В Новое Славкино выехал Леонтий Антонович Журлов (род. в 1862 г.) с подводчиком Федором Осиповичем Черновым, из Саполги в Сердобу возвращался с докладом милиционер Юрасов.

Агафья Ивановна, вдова Леонтия Антоновича, вспоминала: “Не доезжая версты три до этого села, тов. Журлов заметил в селе огни. Так как время было около полуночи, то подводчику это показалось подозрительным. Подводчик хотел вернуться обратно, но Журлов настоял ехать. Въехали в самое село, и здесь были окружены бандитами и задержаны. Опрашивали: “Зачем приехали?” Ответ: “Купить соломы”. А в доказательство в санях было два пуда ржи как бы для покупки на этот хлеб соломы”. Конечно, полночь не лучшее время для такой мены. Но в то время открытый обмен среди бела дня пресекался, поскольку все “излишки” зерна изымались в порядке продразверстки по твердой цене. “Рано утром 28 числа бандиты, направляясь в село М. Сердобу, продолжала Агафья Ивановна, забрали с собой Журлова и подводчика. Случилось так, Леонтия Антоновича при въезде в село везли неподалеку от его избы, и видевшие тут тов. Журлова дети и Дмитрий Казанцев (потом расстрелянный) стали кричать: “Везут старшего коммуниста!” Через несколько минут, после короткого допроса, бандиты отвели Журлова в ветлы, около оврага, близ бывшей мельницы Зуйкова, и здесь расстреляли. Опасности расстрела за невыдачу тов. Журлова подвергался и подводчик Чернов, но отделался отобранием у него лошади”. Жену Журлова и 15-летнего сына Егора спасли от расправы добрые люди, приютив у себя. Выдавший Журлова Дмитрий Казанцев, по словам Агафьи Ивановны, мстил мужу за то, что тот, будучи заведующим земельным отделом волисполкома, отобрал у Казанцева сад, которым тот владел, как считала А.И. Журлова, незаконно.

Поскольку посланный в разведку Журлов не возвращался, Рыбаков в шестом часу утра начал готовить вторую разведку на Новославкино. В сопровождении крестьянина Ивана Ивановича Кондрикова туда должен был ехать Кузьма Федорович Гудков. Как ни странно, из Петровска в Сердобу не поступало информации о передвижении банды (а ведь в Сердобе имелись телефон и телеграф). Вообще такое ощущение, будто уездное начальство умышленно подставило сельских коммунистов под руку бандитам. В Петровске, например, было получено сообщение по телефону от телефонистки (!), что 26 марта в 11 часов банда заняла Даниловку. Из архивных документов следует, что в оперативный штаб уездного ревкома поступали донесения 27 марта о движении банды на Чунаки и Старое Славкино. О занятии Малой Сердобы конницей Попова (примерно 300 всадников) уездный ревком получил сообщение уже в 8 утра,[407] спустя час после гибели Рыбакова. 27 же марта  малосердобинская милиция донесла, что из Даниловки банда движется на Новославкино, Саполгу, занимает Чунаки, направление держит на Малую Сердобу.[408] Спрашивается, почему из Петровска не сообщили об этом Рыбакову? Знай предвик истинную обстановку, он не стал бы направлять в ночь на 28-е в Новославкино Л.А. Журлова, а принял меры по спасению себя и людей, ведь от Новославкино до Сердобы на коне час ходу. Определенно, разведка работала как часы, и захват М. Сердобы не был неожиданным. Почему же гибли прежде всего коммунисты и советские работники, а, например, из работников милиции, не менее активно занимавшихся разведкой, погиб лишь Юрасов? Ответ может быть такой: кому-то из уездного начальства было нужно, чтобы так случилось. Обращает на себя внимание, что в воспоминаниях 1927 года председатель уездного ревкома П. Гунич назван провокатором,[409] а старый комсомолец Петр Иванович Шестернин, знавший его лично, сообщил мне в письме: “Гунич расстрелян как иностранный шпион” задолго до тридцать седьмого года. В Козловке и Верешиме, где местные коммунисты также перебиты поповцами, старики убеждены, что их “подставило” петровское начальство, дав команду “находиться на своих местах”, а эвакуацию разрешило почему-то в места наиболее вероятного движения банды. В результате в Верешиме расстреляно 9, Козловке 3, Даниловке 8,[410] Карлыгане 2, Малой Сердобе и окрестностях 10 (не считая четырех шингальских крестьян, оказавшихся в Бакурах, и четырех неопознанных в Новославкине). По национальности почти все погибшие русские, 2 украинца, 2 татарина и один сторонний из лесозаготовительного отряда Бейтлинг, попавший в мясорубку случайно, неизвестно кто.

Рыбаков напутствовал Гудкова, когда к крыльцу волревкома подскакали трое (всего-то!) казаков, застав председателя врасплох. Они ворвались в помещение около семи утра в понедельник. Андрей Корнилаевич успел вынуть наган и выстрелить, но то ли не попал, хотя стрелял в упор, то ли не хотел попасть. Его вывели на крыльцо. Очевидец Филипп Кондриков спустя шесть лет вспоминал: “Отворилась дверь ВИКа, из помещения с двумя бандитами [значит, третий оставался в помещении] вышел предвик А.К. Рыбаков, который был толкнут вниз по ступенькам крыльца. Тов. Рыбаков от этого толчка не упал. Один из бандитов в это время произнес: “Это главный воротила Сердобы”. В это время подъехавшему другому бандиту произнесший первые слова сказал, указывая на Рыбакова: “Он отстреливался в ВИКе, и я отобрал у него револьвер и патроны”. После этого бандит приложил дуло винтовки к затылку Рыбакова и произвел выстрел. Пораженный Рыбаков упал. Убитым он был раздет и разут, без головного убора. Его шуба оказалась на одном из бандитов”. Двоюродный брат Андрея Корнилаевича Федор Назарович Субботин добавил, что Рыбакова после смерти бандиты ударили по голове шашкой, и он оставлен был совершенно нагим.

В том же 1921 году под Царицыным убит бандитами его сын, в 1927-м в семье оставались вдова, двое сыновей: один женатый (погибнет на фронте в годы Отечественной войны), другому, Михаилу, 15 лет, восьмилетняя дочь Анастасия (в 1987 году А.А. Суркова жила в М. Сердобе). В селе хорошо знают много лет проработавшую в районо внучку Андрея Корнилаевича Елену Михайловну Рыбакову. Она единственный прямой потомок своего деда, у которого было много детей: в феврале 1919 года у его жены Агафьи Трофимовны родился десятый ребенок, названный Федором. В школьном музее есть копии снимков погибших, сделанные судмедэкспертом. На лице Рыбакова виден след сабельного удара. Рыбакова уважали в селе. В обстановке кадровой чехарды он дольше других председателей руководил волостью, что говорит о доверии к нему крестьян. Андрей Корнилаевич единственный из малосердобинцев, чьим именем в 1933 году, по инициативе снизу, названа одна из сердобинских улиц. По результатам голосования в члены ВИКа на 8-м волостном съезде Советов 9 мая 1920 г. за Рыбакова отдал голос 51 депутат и лишь пятеро против. Это второй результат среди 14-ти кандидатур, больше него голосов (53) собрал лишь Сергей Иванович Карякин.[411] А ведь Рыбаков “главный начальник”, к которому у людей накапливается при тяжелой жизни больше всего претензий.

Когда на крыльце убивали Рыбакова, в одной из комнат ревкома прятался член волисполкома, коммунист с ноября 1917 года В.А. Еремеев.  Услышав шум и выстрел из револьвера, но не имея возможности прийти на помощь (или испугался?), Василий Алексеевич залез под пол и там в пыли и паутине пролежал три дня, покуда не ушли бандиты. “Убив тов. Рыбакова, бандиты стали спрашивать тов. Гудкова: “Кто ты?” Ответ: “Я десятник”. Бандиты приказывают ему собирать членов РКП (б)”, записывал в 1927 году со слов вдовы Гудкова Евдокии Егоровны А. Гладков. Отпущенный бандитами Кузьма Федорович направился сначала на Посад к секретарю сельсовета Ивану Тимофеевичу Рождественскому, беспартийному. “Тот оставлял его попить чаю, но он отказался, говоря: “Что за чай? Я иду проститься с семьей, все равно нас расстреляют”. И, взяв у Рождественского кусок хлеба на случай, если придется прятаться, пошел по улице Щербаковке. Здесь какая-то женщина указала бандитам [на] тов. Гудкова.”  Таким образом, в течение одного утра некоторые жители села приняли на себя иудин грех, выдав чужим дядям двоих односельчан. Между прочим, Рыбаков не предал Еремеева и задержал бандитов, пока тот, стараясь не шуметь, лез под половицу. Рыбаков не выдал и Гудкова. Это говорит о высоких нравственных качествах. Мне и другим сердобинцам неприятно читать в романе Ефима Сорокина “Гноище Иова” (“Сура”, 1994, №3, с.12) о “выложенной мрамором площадке перед бюстом сифогранта апельсинова” в Милой Сердоболии, о зверствах апельсинова (автор романа пишет его фамилию с маленькой буквы). Понятно, что это художественный образ, но ведь в Сердобе-Сердоболии других бюстов и выложенных “мрамором” площадок нет, поэтому тень мерзкого апельсинова неизбежно падает на Рыбакова. Между тем это противоречит реальному образу председателя волисполкома и не украшает автора-священника, оскорбляющего чувства родственников погибшего и тех, кто питает к нему уважение. Кстати, в уездной газете, где постоянно печатались списки отрекшихся от православной веры и объявивших себя атеистами, фамилия Рыбакова не встречается. Он не отрекся от православия, а православные от него отреклись.

Итак, на совести, по крайней мере, двух жителей села кровь земляков. Был и третий случай. Глупая, злобная баба (не буду называть фамилию) надругалась над трупом Рыбакова. Вдова предвика ее простила, иначе быть ей расстрелянной. Так что жили в Сердобе и иуды, и те, что готовы подать жаждущему уксус вместо воды. За что выдали Журлова и Гудкова? Наверное, мстя за конфискованные сад, два мешка картошки. Разве это сопоставимо с ценой человеческой жизни? Или, чем виновата вдова Л.А. Журлова, у которой из мести к покойному мужу весной 1926 года подожгли избу, и она чуть не сгорела во сне, получив ожоги? Той же весной сожгли дом вдовы К.Ф. Гудкова, а осенью его матери-старухи. Чем они виноваты?

Услышав донос (“Эй, служивый, вон коммунист пошел!”), казак окликнул спешившего вниз по Щербаковке Гудкова. Тот бросился в сторону гумен в конце улицы. Казак выстрелил. На выстрел прискакал конный, конвоировавший почтальона Шанько, догнал Гудкова и повел его вниз к Горелой улице. Недалеко от крутого спуска к реке между казаком и Гудковым произошел конфликт, казак ударом шашки рассек ему голову и ухо. Гудков “бросился под кручу и побег по луке, по нем началась стрельба с четырех сторон и здесь, смертельно раненный, он умер; бандиты стащили с него сапоги”, вспоминает вдова Гудкова. Осип Андреевич Шанько дополняет ее воспоминания: “Шли по спуску к реке. Гудков остановился, говоря бандиту: “Я не коммунист”. Бандит в ответ на него ругался, кричал: “Отойди!” Гудков не отходил. Бандит тронул лошадь и бывшей у него обнаженной шашкой ударил Гудкова по правой щеке. Гудков бросился под откос и побежал по направлению к огородам Горелой улицы. По тов. Гудкову началась стрельба бандитами со стороны улиц Щербаковки, Горелой, Ежовки, за ним же со всех сторон бежали бандиты. Сопровождавший нас бандит меня оставил на месте, а сам поскакал в обхват тов. Гудкова, так как скакать прямо за Гудковым мешала круча. Я с горы мог видеть, как Гудков добежал до рукава реки Сердобы около Горелой улицы, пробежал через лед и около другого берега попал по пояс в воду. Затем старался вылезть, но оборвался и вторично вылез на берег. Далее я увидал, как он пошел по берегу согнувшись и шагов через десять упал... Подбежавшие к нему бандиты стали стаскивать с него сапоги и пиджак. Конный бандит, увидя Гудкова окруженным, к нему приближаться не стал, а вернулся за мной и повел меня дальше. В это время я мог видеть, что тов. Гудкова бандиты оставили одного лежащим; по-видимому, он был уже мертв”. Мои ровесники хорошо знали сына погибшего, одноногого инвалида Петра Кузьмича Гудкова, в пятидесятые годы охранявшего ток Макаровской бригады. Он носил деревянный протез вроде ступы топорной работы, нюхал табак, оглушительно чихал, взметая тучи воробьев. Дядя Петя любил балагурить с пацанами, но никому не приходило в голову расспросить караульщика о прошлом.

Последним погиб 32-летний Тимофей Васильевич Захаров, по-уличному Минаев, родом из Порзово Камешкирского района. В селе его считали коммунистом, в списке погибших показан беспартийным. В годы империалистической войны Захаров получил тяжелое ранение в ноги, поэтому передвигался с трудом. С женой не ладил, баба сбежала с очередным “полюбовником” из банды, больше ее в селе не видели. Три дня Тимофей Васильевич прятался у знакомых на Лысовке. Когда банда ушла, инвалид поковылял в свою улицу. Едва успел войти в избу, за окнами застучали копыта вернулось несколько бандитов, посланных женой забрать свинью. Так совершенно случайно схватили Тимофея Васильевича. Привязав к оглобле, казаки вели хромого сапожника через улицу. Он падал, волочился за санями, его били плетьми и прикладами. У Песчанки бандитам надоело возиться с пленником, и они добили Захарова выстрелом в голову. Это единственный из погибших, кто похоронен на сельском кладбище, остальных увезли в Петровск, где на центральной площади по сей день стоит высокий обелиск с фамилиями мучеников. На траурном митинге речь сказал и П. Гунич.

Кроме Рыбакова, Журлова, Гудкова и Захарова, в Малой Сердобе зарублены шашкой двое марьевских: бессменный председатель сельсовета с 1919 года Павел Дмитриевич Бурлаков (род. в 1889 г.) и учитель Будяк (кажется, из бывших крупных марьевских землевладельцев), оба беспартийные. Они приняли смерть в саду Муравлева после “суда” над ними. Как недавно стало известно, бандиты расстреляли четверых шингальских крестьян, оказавшихся в Бакурах.[412] В окрестностях Сердобы погиб коммунар “Искателя” под псевдонимом Гром. В лесу у Богомольного родника убит саполговский милиционер Михаил Дмитриевич Юрасов, в Новом Славкине политрук лесозаготовительного отряда Федор Бейтлинг и инструктор волпосевкома Китайцев. Кое-кому удалось спастись от расправы. Коммунист С.И. Карякин все дни скрывался в славкинском лесу. Председателя сельсовета Василия Антоновича Жирнова (по-уличному Дудкин) заложили кирпичом в голландке, где он простоял три дня. Начальника милиции посадили в пустую кадушку, наклав сверху капусту. Не обошлось без трагического недоразумения. Крестьянина Заритова мобилизовали поповцы везти их на санях в Бакуры. Получилось так, что те отпустили его раньше остальных подводчиков. Переезжая через Песчанку, Заритов встретил конную разведку красных. Думая, что перед ним отставшие поповцы (форма одежды у них была одинакова с красноармейской), и боясь, как бы его не заставили ехать вновь в Бакуры, он решил сыграть перед ними “своего парня” и на вопрос, куда пошел Попов, ответил: “Чай, они не всем коммунистам башки порубили, уехали в Бакуры”. “Ага, сволочь, значит, ты за них? Вылезай из саней!” приказал старший. “Черт вас разберет!” в сердцах воскликнул Заритов и хлестнул лошадь. Она понеслась, конники вслед. Обогнать сани красноармейцы не могли кони тонули в рыхлом весеннем снегу. В Чимизихе крестьянин соскочил с саней и по воде побежал в сторону Попятовки. Молодой красноармеец, видно, решил “поупражняться” на Заритове во владении шашкой и на лошади стал догонять. Заритов, по колено в воде, несколько раз удачно увернулся и даже перехватил за лезвие клинок и за него тянул парня с коня. “Брось шашку, отъезжай!” кричал пожилой. Юнец отскочил, старый одним взмахом срубил несчастного мужика.

В селе были уверены, что коммунистов выдал Смирнов, по прозвищу Рогач, отец или дед которого основали улицу Рогачевку. Среди расстрелянных “тройкой” губчека числится В.Ф. Смирнов старый революционер, эсер, в 1905 году сидел в тюрьме как участник революционного движения. Перед войной его сын Тихон утверждал в автобиографии, написанной для сельсовета, что Василий Федорович избирался делегатом одного из Всероссийских съездов Советов, а погиб якобы “во время прохождения банды в 1919 г.” Вместе с матерью Домной Никифоровной, колхозницей “Первого пути”, он тихо, незаметно жил на улице Чапаева, 35. В те годы было важно, чтобы о тебе забыли скорее. Говорили, будто В.Ф. Смирнов за день до вступления банды в Сердобу передал через связного список коммунистов и их адреса. Но это может быть обыкновенная сплетня, хотя кто-то такой список, несомненно, давал бандитам, уж очень скоро они разыскали тех, кто им нужен. По рассказам, Смирнов выступал на сходе, собранном Поповым на церковной площади и “давал рекомендацию” М.С. Шанину, чтобы его избрали “властью” в Сердобе. Сам Шанин вроде бы отсутствовал. Действительно, в сообщении разведки отмечается: “В селе Малой Сердобе на митинге Поповым  был выбран совет пяти и тройка для выдачи коммунистов, и некоторые граждане выступали на митинге”.[413] Заочные выборы не помешали саратовской “тройке” объявить парня виновным и поставить к стенке. Арестами в селе занимались присланные из Петровска “особо уполномоченный” Смолко и 10 милиционеров. По слухам, Шанин учился в институте и приехал в Сердобу на несколько дней за продуктами, где и был застигнут роковыми событиями. Мнимый или действительный поступок В.Ф. Смирнова осуждался в селе: неписанные законы общинной нравственности гласили: своих не выдавать.

Постановлением “тройки” (зам. председателя губисполкома Ратманов, председатель уисполкома П. Гунич и уполномоченный губчека Петров) 30 апреля были приговорены к расстрелу граждане Малой Сердобы Егор Афанасьевич Муравлев-Бочкарев, Захар Ефимович Долгов, Михаил Сергеевич Шанин,[414] Василий Федорович Смирнов. По три года тюрьмы условно получили Семен Стрельников и Иван Мизинов. Агроному Григорию Кузьмичу Вехову “тройка” вынесла условный расстрел за несвоевременное выполнение приказа Гунича по эвакуации лошадей в Петровск, вследствие чего их захватили бандиты.[415] Большинство привлекавшихся к следствию “тройка” оправдала “за недоказанностью обвинения”. В списке расстрелянных отсутствует Дмитрий Казанцев, по показаниям вдовы Л.А. Журлова, якобы выдавший ее мужа. Разумеется, напрасно ожидать от следствия полной объективности. По воспоминаниям старожилов, Е.А. Муравлев не сотрудничал с поповцами. Его “вина” состояла в предоставлении дома штабу Попова. О Муравлеве хорошо отзывается в воспоминаниях А.В. Шайкин, пишет о нем как о трудолюбивом, честном и добродушном человеке, правда, ошибочно именуя Егором Ивановичем:[416] “Отец Егор Иванович доставлял товар, а сын-большак, Иван Егорович, и две его сестры-девки торговали. Они были очень добрые, обходились со всеми очень хорошо, приветливо”. Младший сын, Алексей, крестьянствовал, и в страду все Муравлевы помогали ему. “Какие они кулаки, если сами все делали?” – возмущался Андрей Васильевич.

Весной 1921 года на реке Сердобе прогремели решающие бои, в ходе которых было покончено сначала с поповцами, затем с антоновцами. На Афросимовском разъезде погиб в бою с поповцами любимец В.И. Чапаева комбриг Иван Плясунков. Окруженный бандитами, он застрелился. В июне против антоновцев на реке Сердобе действовала бригада Григория Ивановича Котовского. Три июньских дня он жил в Бакурах, ночевал в Трескине. В 14-й кавбригаде воевал командир эскадрона, будущий Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, впервые награжденный за отличие в боях с бандитами орденом Красного Знамени. Обе бригады внесли решающий вклад в победу у сел Екатериновка, Бакуры, Асметовка. Оттуда три дня доносилась до Малой Сердобы пушечная и пулеметная стрельба. Здесь отличились известные полководцы Уборевич, Федько. Семь часов гремел бой на Абадиме между Асметовкой и Турзовкой. В нем полегли сотни людей с обеих сторон, в том числе пятеро курсантов Вольских пулеметных курсов. 6 ноября 1967 года в Асметовке на их могиле установлен обелиск.[417]

  

Глава XXIХ. Рождалась новая Россия

 

Оценивая двадцатые  годы на основе узнанного из архивных материалов и публикаций, видишь, как год от года развивалась, расправляла плечи Советская Россия. Малая Сердоба впервые за много лет почувствовала дурманящий воздух свободы. По воспоминаниям стариков, это время благословенно тем, что, сдав продналог, крестьянин с остальным продуктом мог делать, что заблагорассудится, никто его не порол, в морду не бил, дети имели возможность идти в рабфак, а там и в институт или университет. У свободы всегда есть издержки в силу человеческой природы. Испорченные войной мужики, парни пьянствовали, хулиганили, в селе широкое распространение получил сифилис. Но одновременно проявляла себя тяга к знаниям, культуре. Советская власть тянула всех за школьную парту, открывала новые и расширяла старые школы, в народных домах крестьянская молодежь играла пьесы классиков, действовали хор, оркестр народных инструментов. Осенью 1920 года в Малой Сердобе открылась школа 2-й ступени, дававшая неполное среднее образование. 1 апреля 1925 года открылась отдельная от больницы аптека, вторая в уезде после Петровска.[418] Однако начало двадцатых омрачил голод в Поволжье, начавшийся не только из-за неурожая и продразверстки, но также из-за того, что в ходе боевых действий погибло немало посевов и готового зерна. Только весной и летом 1921 года в Саратовской губ. бандами уничтожено 7 миллионов пудов хлебопродуктов[419] (по 60 кг на каждого жителя губернии) и большое количество скота.

Голода, сравнимого с тридцать третьим годом, в Малой Сердобе не замечалось. Власти даже не включали село в список голодающих. Оно превратилось в промежуточный пункт, через который перекатывались волны беженцев из Вольского и Хвалынского в Сердобский уезды. Летом был оборудован лазарет под открытым небом, где беженцам понемногу давали пищи, оказывали медицинскую помощь: кормили супом из рыбьего жира. Только в 1922 году сердобинская больница скормила голодающим 5 пудов рыбьего жира, что сравнительно немного: к примеру, в Суляевке скормили 22, а в Карлыгане – 27 пудов.[420] В холодное время года для беженцев отводились ночлежные дома. Волисполком запрещал принимать сторонних голодающих, заботясь о нераспространении заразных болезней. Принятые меры позволили избежать повальных эпидемий, и все же в волости в 1921 году имелось 348, в 1922-м – 393 случая сыпного тифа. Из числа больных каждый четвертый-пятый перенес сыпняк. Врачи объясняли это, главным образом, переносом инфекции беженцами и в меньшей степени недоеданием крестьян.[421] На 16-тысячное население волости 400 больных тифом, конечно, немного. Тем не менее врач Волкова, направленная 19 июня 1922 года в Малую Сердобу для ее обследования, отметила в отчете употребление здесь в пищу лебеды, просяной шелухи, соломы, ореховых сережек, картофельной шелухи, липовых листьев. Поедание суррогатов началось в августе 1921 года, но не носило массового характера. Беженство, являющееся важным признаком голода, мало затронуло волость: из 16 тыс. жителей бежал лишь 151,[422] да и то частично по политическим мотивам, во избежание репрессий. По сообщению врача, в Малой Сердобе в начале июня 1922 года насчитывалось 1939 дворов и 10072 жителя, смертей от голода не было. Так что А.К. Рыбаков и его молодой преемник П.В. Колосов заслуживают благодарности потомков за то, что сумели оградить свою волость от жестокой напасти.

1921 год В.И. Ленин назвал “годом неслыханной тяжести”. 21 июля “Правда” опубликовала письмо ЦК, призывавшее “немедленно организовать планомерную систематическую борьбу со стихийным бедствием, создать могучую организацию помощи голодающему населению”. Губернские и уездная газеты печатали в это время массу материалов о борьбе с голодом. 31 миллион пудов хлеба направила в Поволжье Украина, 600 тысяч пудов Туркестан, хлеб на еду и семена шел в Саратов из Грузии, Белоруссии, с Крыма, из Московской, Тульской и других губерний. Помощь населению уезда, помимо государства, оказала и заграница, различные международные рабочие организации и американская организация АРА, распределившая 50505 пудов зерна.[423] Ее помощь, по сравнению с государственной, была скромной. Хлеб по линии борьбы с голодом и помощи крестьянству продолжал поступать и после 1921 года. Например, в 1924-м Малосердобинская волость получила в виде ссуды 11 тысяч пудов семенного зерна.[424] Чтобы их привезти со станции, требовалось подвод шестьсот.

Последствия империалистической и гражданской войн, засуха 1921 года и нашествие банды, оказали в экономическом смысле крайне негативное воздействие. Об этом говорит таблица, характеризующая динамику поголовья скота в Малой Сердобе.[425]

 

                          1894      1911      1921      1922

Лошади           1958      2016      2132      1228

Коровы            1460      1973      1881      1958

Овцы               6115      11312    3792      2616

Свиньи              910       н.св.       32           27

До 1921 года катастрофически снизилось лишь поголовье овец и свиней, однако численность коров держалась на прежнем уровне. Тенденции, характерные для волостного центра, сохранялись и в остальных селениях. Важным источником о жизни волости в первые мирные послереволюционные годы является отчет о работе волисполкома за 1922 год, подписанный 27-летним беспартийным председателем Петром Васильевичем Колосовым,[426] работавшим в этой должности до декабря 1923 года и замененным коммунистом Г.Л. Ивановым.

 

В волости проживает 15 тысяч населения. “4-летняя империалистическая, а затем Гражданская война, поставив под ружье все трудоспособное мужское население, оторвала его от мирного труда, информировал Колосов. Крестьянские хозяйства с первого же года войны начали заметно ухудшаться и приходить в упадок. Этот первый год [1914-й] сразу дал до 10% залежи посевной площади земли. Процент залежи с каждым последующим годом увеличивался и к концу Гражданской войны достиг довольно значительной цифры 25%. В 1921 году, когда страна получила возможность перейти к мирному строительству и восстановлению разрушенного хозяйства, Поволжье, а в частности нашу волость посетило величайшее бедствие кошмарный голод со всеми его ужасными последствиями, подорвавшими в корне крестьянские хозяйства и надежды на экономическое благополучие. В борьбе за существование население было вынуждено лишаться не только последних скудных пожитков, а и орудий производства живого и мертвого с/х инвентаря.

Рабочий скот, в сравнении с довоенным временем, уменьшился наполовину, овцеводство на 60% и крупный рогатый скот на 40%. Таким образом, Малосердобинская волость, будучи сравнительно сильной экономически до войны, вышла после таковой истощенной и расстроенной. Всему этому в немалой степени способствовали географические условия, в особенности главный населенный пункт волости с. Малая Сердоба, имеющее до 11.000 населения. Поля этого селения раскинуты на 15 верст. При таком дальнополье никакая правильная, полная и своевременная обработка земли немыслима, тем более, [что] последние пять лет производились вынужденные ежегодные переделы.[427] Кроме этого, надельная земля в большинстве имеет суглинисто-песчаную почву и плодородием не отличается. Надежд на быстрое восстановление крестьянских хозяйств в ближайшие годы возлагать едва ли и возможно, так как главный источник дохода скотоводство сильно подорвано и значительно понизилось в своей производительности. Наблюдается громадная яловость скота результат истощения и отсутствия производителей.

Общественные здания и различные сооружения как-то: мосты, гати, пруды и т.п. пришли в совершенную негодность и разрушение [...]”.

В соответствии с решениями Х съезда РКП (б) продразверстка была заменена продовольственным налогом. Сельское хозяйство ожило буквально за один год. Если, как указывалось в предыдущих главах, продразверстка в 1920 году к середине ноября была выполнена волостью лишь на 2 процента, то в 1922-м на 15 октября волость сдала 34546 пудов одной только ржи, что составляет 58 процентов к заданию.[428] К середине двадцатых положение поправилось настолько, что стало напоминать во многих семьях сытую дореволюционную жизнь. Живший на Верхней Саполге в просторном деревянном доме под железом Иван Андреевич Волков заимел землю, купленную у бывших помещичьих крестьян, нанимал 56 работников, торговал в паре с Иваном Филипповичем Загребиным, своим сватом. Богатыми слыли братья Шанины (Демидовы) Сидор, Федор и Иван Денисовичи. В журнале регистрации патентов, выданных уездным финотделом в 1925 году, в Малой Сердобе значатся торговцы: Федор Иванович Шанин у него чайная и столовая с госспиртом, постоянная лавка, Михаил Федорович Курышов мануфактурная и бакалейная лавка,  то же у Ивана Ивановича Молоткова и Василия Васильевича Сацердотова. У Ермолая Яковлевича Полубоярова торговля красками и другим товаром вразвоз. В архивном деле несколько десятков фамилий приказчиков и мелких промысловиков.[429] Во время коллективизации их выслали, некоторые успели сбежать. Всего в селе насчитывалось в 1920 году 14 дранок, 6 маслобоек, 13 кузниц, кирпичный сарай (у Королева Павла Васильевича), 7 шерсточесалок, 3 овчинных заведения, 1 слесарное заведение, по-видимому, на базе бывшего чугунолитейного завода, 7 зарегистрированных валяльщиков, 5 ветряных мельниц и 2 паровые.[430]

Появились народные умельцы, среди них Павел Петрович Кривоножкин. В двадцать первом году у него пала единственная лошадь, и семье угрожал голод. Тогда он придумал двухрядную ручную сеялку и три года сеял ею. В газетной заметке о нем, сопровождаемой фотографией умельца, бородатого мужика, говорится, что Павел Петрович читает сельскохозяйственные книги, “применяет агрономию”.[431] Умельцем, культурным хозяином считался Иван Ефимович Николаев, родной дядя П.П. Кривоножкина, “приверженец всего того, что указывает пчеловодная наука”.[432] Он одним из первых в селе отдал предпочтение рамочным ульям, завел их еще в 1913 году. Все приспособления для пчеловодства сделал своими руками. “Под его влиянием [малосердобинцы] перешли от колодных к рамочным ульям”, писал корреспондент. Последняя фраза позволяет предположить, что известный по плану села 1850 года пчельник Журлова в лесу на Селивонькиной горе справа от славкинской дороги, скорей всего, представлял собой собрание ульев из долбленой липы, поставленных на землю. Не исключено и бортничество, когда ульи оборудовались в естественных и искусственных дуплах на большой высоте.

Еще один пытливый мастер, ставший известным благодаря той же публикации, Иван Степанович Гребенщиков, по-уличному Батманов, из-за хромоты не мог работать в поле. Он прославился садоводством и огородничеством. Может быть, этот или другой Батманов сделался первым в Сердобе фотографом, из-за чего всех фотографов в селе стали называть батманщиками. И.С. Гребенщиков, кроме сада, вырастил питомник, производил опыты, имел даже экзотический для Сердобы виноградник. В саду и перед окнами в палисаднике росли цветы. В сад часто приходили односельчане, любители красоты и пения, чтобы “попеть на лоне природы, украшенной растениями и цветами”, восхищался Иваном Степановичем городской житель, автор заметки В.И. Лухминский.

Осенью 1924 года в Малую Сердобу пришли первые два трактора “Фордзон”. Прицепили плуги, “пошли, не дрогнут. Злобно режут плугами землю, кромсают, стучат: даешь 6 вершков!” восторженно повествовал корреспондент.[433] “19 октября у нас в с. Малой Сердобе на улице появились 2 трактора. Вещь небывалая. Плуг без лошади, а пашет. Надоест пахать – везет ребятишек фургона два, набитых, как сельдей в бочке. Старухи говорят, что последние времена пришли – окаянный из аду прислал самопашущий плуг. А старики прямо-таки убиты. Как же! Всё говорили, что большевики обманщики, зря болтают про разные трактора, как вдруг и впрямь появился трактор, да на зло еще и пашет огород, опыт делает. После этого и крыть-то нечем! Но утопающий за соломинку хватается. Кулаки говорят, что за этот трактор мужикам придется платить 15 р. с души. Но тут в народном доме открывается митинг и говорят, что все это кулацкие выдумки”.[434]

Практической пользы от первых тракторов в Сердобе получили немного, в основном, пропагандистский эффект. На Октябрьскую годовщину после сельскохозяйственной выставки, митинга и спектакля “по селу проехали два трактора с телегами, полными пионеров с красными флагами” (пионерская организация создана в селе в том же 1924 году). Трактористы произвели во время выставки пробную запашку. Затем машина, принадлежавшая кредитному товариществу, встала на прикол в сарае, снятом у вдовы, а кресткомовский трактор отдали в аренду мельнику. Не хватало специалистов, которые могли бы организовать оптимальную загрузку тракторов. В 1923-м создан Малосердобинский агрономический участок с целью показа и передачи крестьянам передового опыта. Ему намеряли всего 15 десятин общинной земли, прислали агронома Васильева.[435] Новшества живо обсуждались, приветствовались и порицались, в быту же подавляющее большинство населения жило по-старому.

Типичный дом крепкого сердобинского крестьянина состоял из двух комнат: кухня (она же прихожая комната) и передняя. Крыша под железом, стены сложены из сосны, снаружи не оштукатурены. Размеры передней комнаты составляли примерно 6Х5 м, в углу стоял стол, над ним иконы. Сиденьями служили короткие лавки и табуреты. Посередине глухой стены располагали голландскую печь, голландку. Пространство между стенами и ею занимали 2 деревянные, реже железные кровати, отгороженные ширмами из фабричного материала. В передней спали хозяин с хозяйкой, сын с женой, около кровати сына и снохи привязывали к потолку зыбку с ребенком. Размер задней комнаты составлял 5Х4 м. Рядом с входом стояла печь с полатями. Вдоль стен с двух сторон стола ставили широкие лавки, на которых обедали и спали неженатый сын или девка. Еще одно место для спанья полати и печь, на них делили ночи бабка, дед, внуки. В холодное время на полати и печь набивалось столько членов семьи, сколько могло поместиться. В углу задней комнаты или рядом с печкой ставили лохань для умывания, над которой висел рукомойник железный или глиняный одной рукой умывались, другой наклоняли его. Кроватных матрацев большинство не знало, вместо них расстилался войлочный потник, иногда с выложенной шерстью фамилией или инициалами хозяина. Простыни тем более не употреблялись. На лавках спали, укрываясь тулупами, шубами. Пол, составлявшийся из широких толстых половиц, не красили краска стоила дорого, да и ни к чему, потому что зимой во время сильных холодов в переднюю запускали овец, а в заднюю корову с теленком. Теленка или поросенка в морозные дни и по сей день можно увидеть в некоторых домах в закутке за печью. За избой стоял двор, за двором позьмо, за позьмом гумно. Палисадников не было, двор огораживался плетеным забором, на кольях сушились горшки, висели железные шины тележных колес, вообще железки, чрезвычайно ценившиеся в хозяйстве вплоть до пятидесятых годов, когда металл стал валяться под ногами. А до этого каждая железка, пока не превращалась в ржавую труху, преображалась в сельской кузнице по пять раз: то это шина, то задвижка, то крюк для двери.

Описание внутреннего убранства малосердобинских “хором” говорит об очень незначительных изменениях, по сравнению с концом 19 века. Серьезным отличием стало в двадцатые годы стремление уездных и волостных властей не только обучить крестьян элементарной грамотности, но и дать начатки агрономических знаний, превратить мужика в цивилизованного агрария. Это заметно и по уездной газете, изобиловавшей статьями о передовом опыте в сельском хозяйстве, “культурных хозяевах” и т.п., и даже по тематике лекций. В январе-феврале 1923 года в селе прочитано 8 лекций, из коих 6 – по сельскому хозяйству и 2 – по здравоохранению.[436] Ни одной на политические темы! Заслуживает внимания борьба волисполкома с самогоноварением. За те же январь и февраль в волости выявили 35 самогонщиков, в марте 1924 года – 64. Личный пример в борьбе за трезвость показывал сам предвик, 37-летний Григорий Логинович Иванов. В январе 1924 года он лично выявил четырех самогонщиков, предав в руки правосудия. Должностные лица, замеченные в употреблении зелья, беспощадно изгонялись с работы. Среди пострадавших от Иванова – члены Малосердобинского сельсовета Алексей Жуков и Федор Кривоножкин, отстраненные от должности за гонку зелья, Симакин – за распитие.[437] В итоге, констатировалось в одном из отчетов, если в 1922/23 годах варили самогон в половине дворов, то в зиму 1924/25 годов этим занималось 1–2 процента населения.[438] По-видимому, при Иванове прекратились массовые кулачные бои. Он настоял на ночном патрулировании села в порядке “самоохраны”. Каждый вечер на улицы выходили назначаемые сельсоветом из числа крестьян, пользовавшихся доверием общества, караульщики с деревянными колотушками, которыми они били по доске. Негромкий деревянный стук слышался то на одной, то на другой улице. Караульщики следили за порядком, их побаивались воры, хулиганы и поджигатели, ведь в случае чего сторож мог засвидетельствовать, откуда и куда направлялся ночью вероятный правонарушитель. Ночной караул был полезен и для раннего обнаружения пожара – грозного бича соломенной деревни. Как знать, может,  колотушечники стали прообразом будущих добровольных народных дружин.

Анализ повесток дня заседаний органов сельской власти в середине двадцатых годов показывает, что если в волисполкоме три четверти вопросов занимала социальная сфера (народное образование, культура, здравоохранение, милиция), то в сельсовете решались чисто экономические проблемы: 55 процентов вопросов земельного характера и 45  налогового.[439] Волостной Совет как бы продолжал традиции волостной земской управы, а сельский Совет – сельского земельного общества. Этот правильный путь, поскольку опирался на преемственность, был прерван в 1929 году. К сожалению, сельсовет не имел собственного бюджета, что вынуждало его выпрашивать каждый рубль у волисполкома. В то время деньги из-за гиперинфляции мало что значили, по селу ходили так называемые  “кружечные деньги”, “ржаная единица”. Так, в 1923 году на школьные потребности волисполком “ассигновал” 500 пудов хлеба, а волостной женорганизатор Виденеева-Щедрикова получила 8 пудов “ржаных единиц” в качестве зарплаты. На хлеб покупали керосин, свечи в церкви, играли в карты. Так продолжалось до середины двадцатых годов, когда золотой червонец выправил финансовое положение, вернув доверие к бумажным денежным знакам.

К концу Гражданской войны численность населения Малой Сердобы достигла пика. По данным волисполкома, в ней проживало 10,5 тыс. человек. Не хватало земли, крестьян мучила отдаленность полей от дома. Поэтому сотни семей мечтали отделиться на поселок. В 1920 году сельское общество произвело первый после революции выселок, образовав Шашкино, основателями которого стали Павел Дмитриевич Марменков и Кирей Петрович Ломовцев, причем последний был за что-то расстрелян проходившей бандой. В 1927 году в Шашкино проживало 45 семей, 319 душ. В 1923-м основан Жулевский поселок, в 1924 году в нем проживало 310 человек. В то же лето появился с такой же численностью населения пос. Ленинский, названный в память умершего в тот год вождя. Переезд крестьян в поселки продолжался вплоть до коллективизации, когда они особенно жестоко пострадали. В результате ухода крестьян на поселки, а также начавшегося переезда в города в Малой Сердобе уменьшилось число жителей в 1924-м до 9321, в 1926-м до 8759. Когда на поселках стало чувствоваться стеснение людей, динамика населения вновь обнаружила движение вверх: в 1927 году в селе зафиксировано 8815, в 1928-м 8831 человек. Тенденция к росту  заметна не только по волостному центру, но и по всем селам и деревням волости. Это доказывает динамика населения по всем крупным селам района, где число жителей превышало тысячу человек, а также по бывшим волостным центрам:[440]

 

Населенные пункты

1914

1921

1926

1928

1935-37

1959

Малая Сердоба

9071

10365

8759

8831

6473

5021

Александро-Юматовка (Огарёвка)

720

980

948

984

535

314

Вшивка (Майское)

1755

2069

Нет свед.

Нет свед.

Нет свед.

813

Ключи

1229

1337

Нет свед.

Нет свед.

Нет свед.

459

Колемас

1916

Нет свед.

Нет свед.

1336

1045

668

Круглое

982

1039

1171

1197

Нет свед.

326

Липовка

978

1160

1131

1182

605

419

Новое Дёмкино

2062

Нет свед.

2383

2438

1022

862

Новое Назимкино

873

1006

973

1688

600

310

Новое Славкино

2663

2578

2658

2558

704

519

Саполга

2052

2224

2352

2265

787

1026

Старое Славкино

7141

7352

7852

7607[441]

2478

1919

Топлое

2212

2287

Нет свед.

2357

1250

979

Чунаки

2678

2654

Нет свед.

Нет свед.

Нет свед.

985

Шингал

1441

1583

1569

1637

1047

608

 

Нетрудно убедиться, что снижение численности населения вдвое, втрое и более происходило между 1928 и 1935 годами как следствие коллективизации и голода 1933 года. По тяжести оба события беспрецедентны в истории района. Никакая война, а возможно, все войны и революции вместе взятые не уносили столько крестьян, сколько “великий перелом” 1929–1933 годов.

Отсутствие сведений о выступлениях сердобинских крестьян против Советской власти в предколхозные годы, а также об убийствах и избиениях активистов – свидетельство положительного отношения к ней со стороны большинства крестьян. Лишь единицы занимались поджогами. Как выражались есенинские персонажи в те годы, “с Советской властью жить нам по нутрю, теперь бы ситцу да гвоздей немного”. Положительные оценки нэпа со стороны лиц, знакомых с ним не понаслышке (письменные А.В. Шайкина, устные многих стариков), выявляют отношение к нэпу как к нормальному, справедливому и необходимому явлению. С другой стороны, можно констатировать индифферентное отношение мужиков к большевикам: до самой коллективизации сердобинские крестьяне не стремились в партию. После гибели Рыбакова и его товарищей вплоть до районирования в селе работали лишь приезжие коммунисты, как правило, представители сельской и волостной администрации, учителя, библиотекари и пр. В 1925 году возобновилась деятельность комсомола, прерванная нападением банды, создан первый пионерский отряд. Мужик понимал, что ничего от партии он получить не мог, кроме обременительных общественных нагрузок да уплаты членских взносов в десяток общественных организаций. Молодому же крестьянину комсомол давал немаловажные преимущества. Вступив в него и проявив активность, юноша или девушка имели большой шанс поступить в рабфак, а из рабфака в институт или университет. Такой путь совершил, например, крестьянский сын, писатель В.Е. Козин. В то же время, по рассказу моего отца, комсомольца двадцатых, мало кто из его сверстников попадал на желанные рабочие факультеты по банальной причине: у 17-летних парней не было сапог, а в лаптях они стеснялись ехать в Саратов.

В селе в канун коллективизации более половины хозяйств составляли середняки, четверть бедняки, от 5 до 10 процентов зажиточные. Такая структура примерно соответствовала среднегубернской. В 1927 году в Саратовском крае считалось бедняков и батраков 33,8, середняков 61,8, крепких, зажиточных хозяйств 4,4 процента.[442] Больше причин быть довольными Советской властью имели бедняки с их налоговыми льготами, а иные вообще освобожденные от уплаты единого сельхозналога. Основная тяжесть ЕСХН ложилась на середняка и зажиточную часть деревни. Фискальная политика государства душила товаропроизводителя и развращала бедняков,  треть крестьянства. Сравните цифры: в 1924/25 г. бедняки платили 76 коп. налога с члена семьи, середняки 3,09 руб., кулаки 11,03 руб. Разница в налогах между кулаком и бедняком 14-кратная. В 1926/27 г. сумма налога с бедняка снизилась до 22 коп., с середняка почти не изменилась, с кулаков возросла до 15,42 руб. разница 70-кратная! В октябре 1927 года от уплаты сельхозналога полностью освобождались 35% бедняцких хозяйств.[443] Не исключаю, что это была тонко организованная диверсия против советской экономики, итогом которой стал дефицит зерновых в конце двадцатых и режим чрезвычайщины в аграрном секторе. Я не разделяю распространенного мнения, будто каждый бедняк обязательно лодырь, пьяница, а кулак “наиболее трудолюбивая часть деревни”. Труд на земле связан со многими факторами, поэтому нельзя абсолютизировать лишь одну его сторону. Околела лошадь, заболела во время весеннего сева семья, сгорел амбар с хлебом, градом выбило посев вот ты и бедняк. Но руководители страны не должны потакать тунеядцам. Освободив бедняков от ЕСХН, следовало заменить его трудовой повинностью. Никаких поблажек, поблажки развращают людей! К сожалению, возобладала линия на “ликвидацию кулака как класса” и “диктатура деревенской бедноты”.  В итоге уничтожили товаропроизводителя и налогоплательщика, что привело к хлебному кризису 1928 года, и расплодили иждивенца. Не исчерпав экономических мер, Советское государство кинулось в другую крайность совершать очередную революцию, начав с укрупнения волостей. С 1923 года Малосердобинская укрупненная волость стала включать в себя 33 населенных пункта с населением в 30.743 чел. (1926 г.). В ее составе: Малая Сердоба,  Саполга, Шингал, Шашкино, Жулевский, Междуреченская артель и Междуреченское товарищество, хут. Кораблик, пос. Интенхоз “Голованова лука”. Из бывшей Старославкинской волости отошли Старое Славкино, Новое Славкино, Новодемкино, Чугуновка, Прохоровка, из бывшей Александро-Юматовской Александровка (Огаревка), Липовка, Марьевка, Сердобинка, Новоназимкино, Николаевка (не путать с шингальской), Алексеевка, Старая Тресвянка, Новая Тресвянка. Вскоре сюда добавилась Дружаевка, Ленинский пос. Начались нескончаемые переделы земли, ожесточенные споры крестьянских обществ по поводу землеустройства. “Укрупненный” волисполком, не зная толком, о каких землях речь, брался решать межевые вопросы, не имея даже карты волости. Он вызывал землемера, заключал договор об оплате, избирал по толикам уполномоченных, отправлял в поле, судил-рядил наугад. Стоит ли удивляться, что во время земельного спора между Саполговской и Макаровской общинами в пылу драки кольями был убит землемер из Петровска.

При нэпе основное внимание волостные власти уделяли культуре земледелия, культурно-просветительной работе, ликвидации безграмотности. К агрономическому участку добавились пункт проката сельского инвентаря, мастерские по его ремонту. Подспорьем стали сельский и волостной комитеты крестьянской взаимопомощи, получавшие кредиты, технику и инвентарь от государства и выдававшие его в пользование. Если бы СССР пошел по пути, предложенному патриотическим крылом партии (Рыков, Кураев), он достиг бы к началу войны не меньших экономических успехов, сэкономив при этом громадные людские ресурсы, оградив души людей от тяжкого греха предательства ближних. Пример современного Китая показывает, что при умелом синтезе социализма и индивидуального предпринимательства можно достигнуть больших высот.

После смерти Ленина его “ученики” перекроили политическую систему. Революция совершалась под лозунгом “Вся власть Советам”, а власть оказалась у верховного партаппарата, не имеющего к трудящимся никакого отношения. Сменился носитель власти, значит, произошел контрреволюционный переворот. Конкретно: в Сердобе и во всей России власть взяли солдаты-фронтовики, труженики земли, а руководить селом в 1928 году прибыли чужие дяди. Как “государственный переворот” расценивает политические события в СССР 1930-х годов доктор исторических наук А. Улунян.[444]

Пытливому современнику, должно быть, непонятно, с чего бы это средства массовой информации так люто ненавидят Ленина? Не странно ли: всеми “телеканальями” и газетами владеют лица с двойным гражданством России и Израиля, чьи предки при Ленине управляли Россией. Казалось бы, их внуки за это должны славить Ильича, как чтят его финны, получившие из рук Ленина независимость. Но, нет, злобствуют, издеваются над каждым произнесенным им словом. Причина столь странной ненависти, на мой взгляд, в том, что вождь, хотя и находился под контролем дедушек нынешних гробокопателей, все-таки их недолюбливал. Судя по последним письмам и статьям, он собирался потеснить евреев на властном Олимпе. Такая идея присутствует в его последних письмах и статьях, в которых Ленин несколько раз возвращается к мысли об увеличении состава ЦК до ста человек, т.е. в два-три раза, за счет рабочих и крестьян от станка и сохи. Поскольку евреев, занятых тяжелым физическим трудом, в России найти сложно, расширение круга партруководства в предлагаемой пропорции означало бы, что ЦК на три четверти стал бы русским. Вот основной смысл так называемого “завещания” Ленина, а не предотвращение раскола партии из-за интриг Сталина и Троцкого. Вот причина того, что “завещание” засекретили на тридцать лет.

Ленин стал опасным. И вот крепыш, трезвенник, не курящий получает в 50 лет прозвище “дедушки Ленина”. Нынешняя пресса заливается: “никто Ленина не травил” и тут же почему-то указывает на Сталина. О необычном течении болезни Ильича, “нетипичном атеросклерозе” пишет академик медицины Ю.М. Лопухин, правда, поддерживая совершенно нелепую версию (сам же при этом называя ее “ненаучной”), будто “у выдающихся людей все необычно”, в том числе и течение болезни. И все же, все же... После смерти вождя почему-то не были исследованы экстракраниальные сосуды на шее и позвоночные артерии, в которых и “разыгралась главная трагедия”. В прекрасно сохранившейся истории болезни почему-то отсутствуют анализы крови (а ведь смерть-то наступила от нарушения кровообращения). Указывает ученый и на другие недочеты посмертного исследования.[445] Почему-то еще до смерти больного был пущен по свету слух о заболевании сифилисом. Не для создания ли предпосылки засекречивания истории болезни сразу после смерти больного, давая возможность злоумышленникам изъять улики отравления? Словом, вероятность неестественного конца гения весьма велика. Не потому ли версия об отравлении почему-то высмеивается СМИ, возглавляемыми евреями? Ленин – символ России 20 века, он и страна даже гибнут вместе, капитан с отремонтированным им кораблем. Как пишут ученые, умирая, он понимал все, что вокруг происходит, но уста его были запечатаны, а руки парализованы. Так же и Россия сегодня: все всё понимают, а правду сказать можно лишь тиражом в 500 экземпляров. Лежи и не ворошись, это называется стабильностью.

В студеном январе двадцать четвертого в Малой Сердобе был митинг, посвященный памяти Ленина, оркестр  играл траурные марши, собранные со всего села охотники с ружьями в момент погребения тела произвели салют. Избранный обществом для поездки на похороны председатель волисполкома Иванов до Москвы добраться не успевал и потому не выполнил волю крестьян. Среди крестьян распространилась легенда, будто бы Ленин послал записку знакомому крестьянину: “Гаврилушка, меня отравили!” Конечно, ерунда, Ленин даже буквы не мог написать. Но такого не сочинят про Сталина или Троцкого. Они чужие “Гаврилушкам”. Версия об отравлении была так широко распространена, что получила отражение в Обзоре ОГПУ о политико-экономическом состоянии СССР за январь 1924 года.[446] “Везде крестьянство сожалеет о смерти тов. Ленина как защитника крестьянства, наиболее чуткого к их нуждам, – констатировалось в чекистском Обзоре. – … На траурных собраниях крестьяне часто требуют упоминания тов. Ленина в церквах (Марийская обл.), крестятся на его портрет, желая ему “царство небесное” (Смоленская обл.)… Масса слухов, распространенных в деревне, сводится к тому, что Ленина “отравили за то, что он защищал крестьянство” (Московская, Костромская губернии), выражается беспокойство, что у власти станут евреи, и положение крестьянства со смертью Ленина ухудшится”.

 

СНОСКИ


[276] Журналы Петровского уездного земского собрания. 26–19 октября 1885 г. Саратов, 1886.

[277] Материалы Свода памятников истории и культуры РСФСР. Пензенская область. – М., 1985, с.145.

[278] “Саратовский дневник”, 1889, № 31.

[279] МРА. Ф.40, оп.1, е.хр.1, л.5-6 об.

[280] “Саратовский дневник”, 1889, №4.

[281] Н.Е.Кушев. Указ. соч., с.38.

[282] Земский начальник назначался из дворян для наблюдения над вверенными ему крестьянскими общинами. После Юматова земским начальником 8-го  участка (Малосердобинская, Александро-Юматовская и Старославкинская волости) стал помещик из д. Зыбино (ныне Николаевка) Александр Владимирович Арбенев, работавший до февраля 1917 года.

[283] Журнал этого заседания опубликован в Саратове в том же году.

[284] Дергачев А.Ф. Народники Пензенского края. – Саратов, 1979, с. 42–43.

[285] Биографию и фото Аникина см. в кн.: Государственная Дума первого призыва. Портреты, краткие биографии и характеристики депутатов. – М., 1906, с. 70.

[286] Приложения к журналу XXXIX Петровского уездного земского собрания сессии 1904 года. – Петровск, 1905, с. 261–268.

[287] См. далее воспоминания пропагандиста А. Студенцова, по словам которого урядник в Ключах был “наш человек”, – лишнее свидетельство того, что “вечерние школы” работали на подготовку крестьянских мятежей.

[288] На самом деле ничего предосудительного в поведении Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны в “Старосветских помещиках” нет. Прекрасная супружеская чета, над которой неудачно посмеялся Гоголь.

[289] Ведение революционной агитации в Ключах облегчалось тем, что в этом селе находилось имение видных социал-демократов М.С. и К.М. Ермолаевых.

[290] Мордва. Историко-культурные очерки. – Саранск, 1995, с. 569.

[291] Студенцов А. Саратовское крестьянское восстание 1905 года. Из воспоминаний разъездного агитатора. – Пенза, 1926.

[292] Студенцов А. Указ. соч., с.I.

[293] “Братство” – масонский термин, друг друга они называют братьями.

[294] “Жизнь и суд”, 1913, № 13, с.2.

[295] Павлов Д. Б., Петров С. А. Японские деньги и русская революция. // Тайны Русско-японской войны. – М., 1993, с. 67.

[296] Топорков И.В. Самарские масоны: Елшин и другие. // “Вопросы истории”, 1996, №7, с.174–175.

[297] Анфимов А.М. Неоконченные споры. // “Вопросы истории”, 1997, №5, с. 61.

[298] ГАСО, ф. 1, оп. 1, е.хр. 78, л. 92; е.хр. 291 (1907 г.), вязка 192.

[299] ГАСО, ф. 53, оп. 1, е.хр. 123, вязка 16. “Дело о произнесении крестьянином с. Малой Сердобы Петровского уезда Алексеем Павловым Казанцевым дерзких слов против особы государя императора”.

[300] ГАСО, ф. 1, оп. 1, е.хр. 6743, л. 188. “Коммуна” (Петровск), 1926, № 4.

[301] Кожинов В.В. Загадочные страницы истории XX века. “Черносотенцы” и революция. – М., 1995; он же. Россия. Век XX-й. 1901–1939. – М., 1999, сс. 11–170.

[302] “Коммуна” (Петровск), 11 декабря 1920 г.

[303] “Саратовский дневник”, 1905 г., №№ 169–170, 175; Протоколы экстренного Петровского уезд. земск. собрания 4  и 12 августа 1905 года. – Петровск, 1905 г.

[304]“Саратовский дневник”, 1905 г., № 172.

[305] Там же, № 257.

[306] Там же, № 220.

[307] “Саратовский дневник”, 1905 г., № 221.

[308] Студенцов А. Указ соч., с. 17, 39–41.

[309] Имеются в виду социал-демократы, ключевские помещики Михаил Сергеевич и Константин Сергеевич Ермолаевы.

[310] Несмотря на то, что северо-запад Петровского уезда был эпицентром аграрного движения осенью 1905 года, здесь не убито ни одного помещика. Поэтому вряд ли такая опасность серьезно угрожала Н.С. Ермолаеву.

[311] Николай Сергеевич не был трусом. О его мужестве говорит тот факт, что, когда с марта 1917 года дворяне начали разбегаться из усадеб, он остался дома.

[312] “Саратовский дневник”, 1905 г., № 222, 5 ноября

[313] ГАСО, ф. 1, оп. 1, е.хр. 6744, л. 80.

[314] О пребывании Софьи Перовской в Ключах ничего не известно. Но в усадьбе бывала Вера Фигнер, когда работала фельдшером в Петровском уезде.

[315] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 2138, л. 7 об.

[316] “Саратовский дневник”, 1905 г., № 222.

[317] “Саратовский дневник”, 1906 г., № 46.

[318] “Саратовский листок”, 1915 г., №№ 97, 98.

[319] “Саратовский дневник”, 1906 г., №171.

[320] Любопытно, что в корреспонденции от имени бывших барских крестьян из с. Колемас Малосердобинского района также утверждается: “Помещиков мы не грабили”, грабежами занимались не местные люди (“Саратовский дневник”, 1905 год, № 242).

[321] “Саратовский дневник”, 1906 г., № 172.

[322] Кстати, в том же декабре Константина Михайловича арестовали в третий раз.

[323] Отчеты о поездке П.А.Столыпина по Петровскому уезду опубликованы в газете “Саратовский листок”, 1903, в номерах за 1, 3, 17 июня. В те же дни подробные отчеты о поездке поместили “Саратовские губернские ведомости”.

[324] В “Сведениях о поселениях” Петровского уезда (февраль 1911 года) говорится: Дмитрий Александрович Юматов, дворянин, живет при с. Александровке Александро-Юматовской волости в полуверсте от села, имеет постройки и скот, хозяйство ведет сам, землю большей частью сдает в аренду крестьянам. Всего имеет земли 325 дес., из них 22 дес. – собственная запашка (т.е. запашка на собственные нужды). Его соседями являлись: в Марьевке – Анатолий Андреевич Салов (у него 1500 дес.), в Старой Тресвянке – Василий Павлович Микулин. ГАСО, ф. 421, оп. 1, е. хр. 3298, лл. 46 об., 47, 47 об.

[325] “Саратовские губернские ведомости”, 19 июня 1903 г.

[326] Пожарная каланча стояла в это время там, где сейчас двухэтажное здание библиотеки, бывшего Дома Советов. К двадцатым годам ее перенесли на место, что напротив нынешней гостиницы, на стыке Верхней Саполги и Базарной улиц. Последнюю каланчу сломали примерно в середине шестидесятых.

[327] История политических партий России. – М., 1994, с.144, 146.

[328] Например, в с. Байка Сердобского у. Столыпин говорил перед крестьянами: “Не русские сердца, видно, бились в тех людях, которые, обучая ваших детей, старались внушить им злые, корыстные мысли. Всякий должен трудиться над тем, что имеет, и не гневить Бога, завидуя другим. Милостив государь император к своим подданным, но и грозен для тех, которые, забыв заповеди Господни и Закон, пойдут против царя и Церкви” (“Саратовские губернские ведомости”. 19 июня 1903).

[329] Крестьянское движение в России в 1826–1849 гг. Сб. документов. – М., 1961, с. 414–420.

[330] После Кушева врачом был Леонид Лаврентьевич Васильев.

[331] “Приволжская газета”, 1911, № 6, 9 мая.

[332] ГАСО, ф. 421, оп. 1, е. хр. 4170. Бланки Всероссийской с.-х. переписи 1916 г.

[333] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 474 об. – 475.

[334] См. рассуждения на эту тему в вузовском учебнике: Лурье С.В. Историческая этнология. – М., 1997, с. 24–26.

[335] “Земля Саратовская”, 2 июня 1994 г.

[336] В то время, как общинник имел право лишь сдавать надел в аренду.

[337] “Сельская жизнь”, 21 ноября 1996 г.

[338] “Источник”, 1994, №4, с.76–78.

[339] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 477.

[340] “Коммуна”, 14 декабря 1939 г.

[341] ГАСО, ф. 407, оп. 2, е. хр. 973, л. 477 об.

[342] Мошнин Н.И., Полубояров М.С. История Малосердобинского района. – Пенза, 1989, с. 68.

[343] Регионы России. Статистический сборник. Том 2. – М., 1998.

[344] “Время MN”, 1998, 3 июля.

[345] Лунеев В.В. Преступность XX века. Мировой криминологический анализ. – М., 1997, с.16.

[346] “Правда Саратовского края”, 21 января 1934 г.

[347] “Саратовский листок”, 6 февраля 1915 г.

[348] Возможно, в газете опечатка, и речь идет об Аргентовой.

[349] “Земство. Архив провинциальной истории России”, 1994, № 2, с. 153–154.

[350] “Вопросы истории”, 1996, № 6, с.165.

[351] ГАСО, ф. 770, оп. 1, е. хр. 292, лл. 1–4.

[352] Герасименко Г.А. Низовые крестьянские организации в 1917 – первой половине 1918 гг. На материалах Нижнего Поволжья. – Саратов, 1974, с. 129, 136. Разумеется, хвалебный отзыв о работе волостного комитета следует воспринимать критически, с поправкой на то, что эсеровская газета не могла писать плохо о работе членов своей партии. Маловероятно, чтобы решения о земельных спорах, веками регулировавшиеся самой общиной, были переданы “в полном объеме” земельному комитету.

[353] ГАСО, ф. 770, оп. 1, е. хр. 292, л. 1–1 об.

[354] ГАСО, ф. 770, оп. 1, е. хр. 292, л. 3.

[355] 1917 год в Саратовской губернии. Сб. документов. – Саратов, 1957, с. 101.

[356] Шайкин А.В. Что было в душе // “Земство. Архив провинциальной истории России”. 1994, № 2, с.151.

[357] Герасименко Г.А. Указ. соч., с. 310.

[358] Кожинов В.В. Россия. Век ХХ. – М., 1999, с. 197.

[359] ПГА. Ф. 43, оп. 1, е. хр. 7, л. 60 об.

[360] Герасименко Г.А. Указ. соч., с. 109.

[361] Кураев В.В. Указ. соч., с. 58, 71.

[362] Ленин В.И. ПСС, т. 31, с. 420, 428; Савин О.М. Ленин и Пензенский край. – Саратов, 1980, с.68.

[363] “Пензенская правда”, 7 ноября 1987 г. Первый в селе памятник (царю Александру II) поставлен в 1912 г. на месте нынешнего мемориала погибшим воинам. После революции его разрушили. Постамент – полая пирамида со ступенями, обнесенная цепью, – снесен в 1973 г.

[364] ГАСО, ф. 770, оп. 1, е. хр. 292, лл. 8–15.

[365] “Саратовская земская неделя”, №1, 1918 г., с. 17.

[366] Руководитель уездной эсеровской организации Лев Ганжинский.

[367] ПГА. Ф.1, оп. 1, е.хр. 88, графа “Время образования волостей”.

[368] “Коммуна” (Петровск), 8 сентября 1918 г.

[369] Там же, 18 сентября 1918 г.

[370] ГАСО, ф. 770, оп. 1, е. хр. 242, л. 47 об.

[371] “Коммуна” (Петровск), 24 ноября 1918 г.

[372] ГАПО (быв. парт. архив Пензенской обл.), ф. 224, оп. 1, е. хр. 159, л. 83.

[373]“Коммуна” (Петровск), 29 сентября 1918 г.

[374] “Коммуна” (Петровск), 8 сентября 1918 г.

[375] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 10.

[376] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 11.

[377] Там же, е.хр. 23.

[378] Там же, е. хр. 64, опросные листы.

[379] “Коммуна” (Петровск), 21 ноября 1918 г.

[380] “Коммуна” (Петровск), 24 ноября 1918 г.

[381] ПГА. Ф. 43, оп. 1, е.хр. 7, л. 60–61.

[382] Там же, 14 июля 1920 г.

[383] Эта цифра вызывает сомнение. Скорее всего, слабо разбиравшийся в экономике урядник имел в виду всю волость, либо валовый сбор зерновых в селе.

[384] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 81.

[385] “Саратовская земская неделя”, №2, 7 октября 1917 г., с. 11.

[386] Мятеж чехословацкого корпуса был одной из таких масштабных провокаций. В Пензе мятеж изо всех сил пытался предотвратить председатель губсовета В.В. Кураев, но ему не дал этого сделать Троцкий. См. об этом книгу: Морозов В.Ф., Лебедев Г.В. Василий Владимирович Кураев. – М., 1999, с. 86–98.

[387] Ленин В.И. Полн. собр. соч. Изд. пятое, т. 51, с.36.

[388] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 21, л. 1.

[389] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. 1918–1939. Документы и материалы. Том 1. – М., 1998, с. 283–284.

[390] ПГА. Доклад временно исполняющего обязанности начальника рабоче-крестьянской охраны 3-го Малосердобинского района милиции с 26 сентября по 25 октября 1919 г.

[391] “Красное знамя” (Пенза), 29 августа 1919 г.

[392] “Коммуна” (Петровск), 27 сентября 1919 г.

[393] Филипп Миронов. (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). Документы и материалы. М., 1997, с. 349.

[394] Мошнин Н.И., Полубояров М.С. История Малосердобинского района. – Пенза, 1989, с. 38–41.

[395] ГАПО (быв. архив областной парторганизации), ф. 385, оп. 1, е. хр. 192, л. 70.

[396] “Коммуна” (Петровск), 11 сентября 1920 г.

[397] “Коммуна” (Петровск), 19 февраля 1921 г.

[398] “Коммуна” (Петровск), 24 ноября 1920 г.

[399] Шолохов М.А.. Собр. соч. в восьми томах. Том 4. – М., 1975, с. 372.

[400] ГАСО, ф. 456, оп. 1, е. хр. 663; Губчека. Сб. документов и материалов из истории Саратовской губернской чрезвычайной комиссии. 1917–1921 гг. Саратов, 1980, с. 169–170; Филипп Миронов. (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). Документы и материалы. – М., 1997, с. 723.

[401] “Коммуна” (Петровск), 19 апреля 1921 года.

[402] Губчека. Указ. кн., с.174.

[403] Веденяпин Г.В. Антоновщина. // “Волга”, 1997, № 56, с. 224, 236, 241.

[404] “Коммуна” (Петровск), 11 декабря 1920 г.

[405] Там же, 28 января 1921 г.

[406] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 64, опросный лист Рыбакова.

[407] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 80, л. 9.

[408] Там же, л. 10.

[409] Вот эта фраза полностью: “Гунич, оказавшийся впоследствии провокатором, исключавшийся из партии 29 сентября 1919 г. за спекуляцию и неизвестно как втершийся в доверие, был 13 июня [1920 года] рекомендован укомом [партии] на пост председателя уисполкома”.

[410] “Коммуна” (Петровск), 29 марта 1921 г.

[411] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е.хр. 64. Протокол № 10.

[412] Буланов М. С позиции силы. // “Слава труду” (пгт. Екатериновка), 17 октября 1997 г.

[413] ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 80, л. 11.

[414] Сын владельца винной лавки Сергея Демидовича. Его братья Сидор и Иван Демидовичи сдавали до революции дома внаем приезжим.

[415] “Коммуна” (Петровск), 14, 18 мая 1921 г.

[416] В списке сердобинских торговцев за 1907 г. фигурирует Муравлев Афанасий Киреевич.

[417] “Заря молодежи” (Саратов), 1984, 29 мая.

[418] “Петровская коммуна”, 1925, № 27.

[419] Виноградов С.В. Мелкотоварное крестьянское хозяйство Поволжья в двадцатые годы. – М., 1998, с.4.

[420] О голоде. Сб. статей по вопросам голодаемости населения и борьбы с голодом в Петровском уезде Саратовской губ. в 1921–1922 гг. Под редакцией д-ра Е.С. Иваницкого-Василенко. – Петровск, 1923, с. 133.

[421] О голоде. Тот же сб., с. 77, 94.

[422] О голоде. Тот же сб., с.183.

[423] О голоде. Тот же сб., с. 192.

[424] “Коммуна” (Петровск), 1924, № 59.

[425] Данные о количестве скота на 1894 г. взяты из “Сб. стат. сведений по Петровскому уезду Саратовской губ.”. Вып. 1. Саратов, 1897, с. 146–161; на 1911 г. – из кн. “Списки населенных мест Саратовской губ. Петровский уезд”. – Саратов, [1912]; на 1921 и 1922 гг. – из указ. сб. о голоде, раздел таблиц.

[426] ПГА. Ф. 67, оп. 1, е. хр.2, л. 1–2 об.

[427] Отказавшись от проверенного веками неежегодного (доходило до 10 лет!) передела земли по мужским душам, погнавшись за справедливостью по мелочам (каждый год выявлялись новые души, требуя себе клочок пашни), крестьяне потеряли по-крупному, нарушив севообороты. Так что издержки демократии наблюдались и в двадцатые годы.

[428] ПГА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 4, л. 3.

[429] ПГА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 21, л. 1–19 об.

[430] ПГА. Ф. 45, оп. 1, е. хр. 3, л. 24 об.

[431] “Коммуна” (Петровск), 1924, № 79.

[432] Там же, 1924, № 82.

[433] “Коммуна” (Петровск), 1924, № 77.

[434] Там же, 1924, № 81.

[435] “Советская деревня” (Саратов), 1926, № 38.

[436] ПГА. Ф. 67, оп. 1, е. хр. 2, л. 2 об.

[437] ПГА. Ф. 67, оп. 1, е. хр. 4, л. 57.

[438] Там же, л. 82–82 об.

[439] Там же, л. 83–84.

[440] МРА. Ф. 40, оп. 1, е. хр. 1, л. 164; ПГА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 197, л. 9.

[441] Уменьшение численности связано с образованием ряда выселков: Дараевка, Дружаевка, Ефремовка, Ильинский, Чугуновка, а также переходом части населения в Новоназимкино.

[442] История крестьянства СССР. Том 2. – М., 1986, с. 69.

[443] Савельев С.И. Раскулачивание: как это было в Нижневолжском крае. – Саратов, 1994, с. 23–24.

[444] Улунян А. “Тихий” переворот. / “Российские вести”, 23 января 2002 г., с. 14.

[445] Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. – М., 1997, с. 53–55.

[446] Полностью Обзор напечатан в сборнике “Совершенно секретно: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.)”. – М., 2001.