Главная

Историческая библиотека

Весь Пензенский край

Отказные книги Пензенского края

Топонимика

Контакты

 

Строельная книга города Пензы

 

Строельная книга города Симбирска

 

Топографическое описание Пензенского наместничества

Краткое топографическое описание Пензенской губернии

Описание городов Пензенской губернии.

Краткое описание Саратовского наместничества

Кузнецкий уезд. Список селений

Петровский уезд. Список селений

Сердобский уезд. Список селений

Описание крепостей Верхний Ломов, Нижний Ломов и Наровчат

Челобитные пахотных солдат Пензы и Петровска.

Полубояров М.С. На реке Сердобе и в иных урочищах

Полубояров М.С. Малая долька России

Полубояров М.С. Древности Пензенского края в зеркале топонимики (В формате .pdf)

К.А. Кочегаров. Лубенский полк в Пензе.

 

Полубояров М.С. Основание Иткаринской слободы (г.Аткарск)

 

ДРАГУНСКИЕ ГОРЫ.

Историко-публицистическое повествование

 

Саратов. Издательство Саратовской академии права, 2000

© Полубояров М.С., 2000

Переходы к другим главам книги «Драгунские горы»

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ-ЗАКЛАДКИ

 

Глава XXX. Переломанные судьбы 

Глава XXXI. От живого - к железу

Глава ХХХII. Царь беспощадный 

Глава XXXIII. “И безвинная корчилась Русь”

Глава ХХХIV. Район, “изменивший лицо” 

Глава XXXV. Уходили солдаты на фронт

Глава XXXVI. Крестьянская доля ферма да поле 

Глава XXXVII. Под звездой и крестом 

 

 

Глава XXХ. Переломанные судьбы

 

В конце двадцатых в стране проведено районирование с упразднением губернско-уездноволостной системы и введением системы “область (край) – округ – район”. Постановлением ВЦИК 23 июля 1928 года образован Малосердобинский район в составе Аткарского округа Нижневолжского края. Через два года окружное деление ликвидировали. 10 января 1934 года Нижневолжский край разделили на Саратовский и Сталинградский, район включили в Саратовский. В том же году из Малосердобинского выделился Бакурский район. С принятием Конституции СССР Саратовский край стал именоваться Саратовской областью. Наконец, на основании указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 февраля 1939 года образована Пензенская область, и Малая Сердоба с районом оказалась в ее составе. Такова краткая летопись перетряски всего лишь за одно десятилетие. Для чего она потребовалась? Не для того ли, чтоб спрятать людские и хозяйственные потери за годы коллективизации, которые трудно просчитать из-за постоянного смещения границ? Другая вероятная причина стремление разобщить низовое руководство, задать лихорадочный, нервный режим работы в условиях постоянного переназначенчества, лишить возможности товарищеского сближения. Ведь вожди “второй революции” Сталин, Молотов, Каганович не могли не задумываться о собственной безопасности и следовали принципу тиранов: “Разделяй и властвуй!” Разумеется, все это делалось для реализации идеи насильственной коллективизации.

В декабре 1927 года XV съезд ВКП(б) постановлением “О работе в деревне” поставил ее в порядок дня. Следующим летом прошли Всероссийский и Всесоюзный съезды колхозов, принято постановление ЦИК и СНК СССР об организации крупных зерновых хозяйств. В 1928 году в районе появились первые товарищества по совместной обработке земли, ТОЗы. 13 марта 1929 года одно из них зарегистрировано  в районном центре под именем “Красное утро”. Практическое осуществление курса на околхозивание деревни в районе началось полгода спустя. До этого о нем не заговаривали. Так, в июне 1928 года на учредительной районной партконференции только в одном выступлении прозвучала фраза о необходимости превращения товариществ по совместной обработке земли в колхозы.[447] Не представлял себе, что такое колхоз и в чем его отличие от ТОЗа, и районный партийный актив (при организации района в Малой Сердобе насчитывалось 28 коммунистов, а в районе – 45). Не стояло вопроса о коллективизации и на второй районной парткоференции 12–14 декабря того же года. Коллективный труд, принципы равенства для русских не были в диковинку. Еще в 1830-х в селениях Тяглое Озеро и Яблоневый Овраг Николаевского и Новоузенского уездов Саратовской губернии появились первые в России сельские коммуны “Общее упование” старообрядческого толка, руководимые крестьянином М.А. Поповым. Любопытно, что его последователей в Самарской губ. в 1861 году называли коммунистами.[448] Однако коллективизация не имела ничего общего с “коммунизацией”. Ее видимая цель – выгрести хлеб под предлогом необходимости создания мощной промышленности.

Сталинисты обычно ссылаются на отсталость России, поэтому-де потребовалось форсировать темпы промышленного строительства, принеся в жертву деревню. Если бы не колхозы, то мы проиграли бы войну. При этом апеллируют к речи Сталина на конференции работников промышленности в феврале 1931 года, где он говорил, что Россию “непрерывно били за отсталость” не только англичане и французы (а 1812 год?), поляки (а 1612 год?), но даже монголы, турки и японцы. Очевидное вранье! Разве монголы, турки достигли к 1930 году большего развития, чем Россия? Разве когда-нибудь в истории они экономически опережали Россию? Если мы “задержим темпы”, продолжал Сталин, нас побьют еще раз, ибо “мы отстали от передовых стран на 50–100 лет”. Опять ложь. 100 лет (1831 год) назад в Европе и в Америке не делали паровозов, самолетов, автомашин, а в России кое-что из этого строили и до революции, и в двадцатые годы. “Мы должны пробежать это расстояние [в 50–100 лет] в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут”, – заключил вождь.[449] Снова “развесистая клюква”! Ведь Запад переживал большие трудности: “1929–1933 годы были периодом крупнейшего  в истории мирового экономического кризиса”.[450] В центре Европы, в Вене, шли бои на баррикадах с применением артиллерии. О каких военных походах против СССР могли мечтать в такой обстановке капиталисты? Какое правительство рискнет дать оружие в руки обозленного народа? Итак, непосредственной военной угрозы для СССР в этот период не существовало, психоз нагнетался исключительно в целях оправдания чрезвычайщины, создания настроений, будто страна живет в условиях осажденной крепости.

Бурный рост промышленности в тридцатые годы несомненен. Но не забудем: 1) он происходил на дармовщину, за счет ограбленной деревни; 2) успехи обуславливались во многом применением дешевого труда заключенных и колхозников; 3) Гитлер все же лучше подготовился к войне, чем Сталин, несмотря на то, что имел всего 6 лет на подготовку (1933–1939), а его советский коллега – в два раза больше (1929–1941), из чего следует, что Гитлер руководил умнее, эффективнее. При Сталине получила развитие убийственная идея: вождь всегда прав. Партаппарат незамедлительно стал наполняться льстецами и хитрецами, а талантливые, не угодливо мыслящие оказались на обочине. Мы получили Лысенко вместо Вавилова, Вышинского вместо Вознесенского, Хрущева вместо ленинградца Кузнецова. Гнилые души, десятками лет занимавшие руководящие кресла, отравили вокруг себя сам воздух и все, что в нем жило, существовало. Закономерно, что именно бывшие члены коммунистического ЦК, воспитанники сталинской системы Горбачев, Ельцин, Шеварднадзе, Алиев, Назарбаев, Яковлев, Кравчук, Шушкевич и т.д., разрушив государство, насаждают теперь официальную идеологию антикоммунизма. Они не перевертыши, они были такими всегда. Служебная субординация в их среде напоминает уголовную. Указания старшего чиновника исполнялись без обсуждений, как в воровской малине исполняются приказы пахана. Валерий Анатольевич Майоров в свое время отказался от предложения первого секретаря Владислава Ивановича Абрамова занять пост третьего секретаря райкома партии, и тут же был изгнан с выборной, между прочим, должности секретаря парткома колхоза имени Ворошилова. (Это не частный факт, обычная практика в районах). Руководители районных организаций, опасаясь гневной реакции Абрамова, не принимали Майорова на работу. Не побоялся принять его на должность экономиста председатель колхоза Вячеслав Григорьевич Журлов. Но зато такие, как Журлов, и работали по двадцать лет на одном месте без продвижения по службе. В середине семидесятых я и многие другие коммунисты стали свидетелями того, как в Сердобе на строившемся Макаровском животноводческом комплексе первый секретарь обкома Л.Б. Ермин возмутительным образом “воспитывал” уже самого В.И. Абрамова. На глазах строителей и животноводов он матом и действиями (вырвал из рук секретаря райкома записную книжку и бросил в кучу мусора, сопровождая все это нецензурной бранью) унижал, топтал человеческое достоинство, крича: “У меня баба, секретарь райкома, умнее тебя! Для чего тебе голова, кудри носить?” Что удивительного, если аналогичная лексика употреблялась каким-нибудь членом Политбюро для “воспитания” самого Ермина?

Крестьянин А.В. Шайкин прав, указывая на итог недобровольного характера организации колхоза в Малой Сердобе: “И попали мы под замок. Были мы свободными, а стали рабами. Я все вспоминал покойного Ленина, потому что мы с ним [под его руководством] воевали за Советскую власть народа. Если бы он был жив, такого издевательства не было бы. [...] Нам ничего не платили, начисляли трудодни. Не знаю, кто это одумал, я все думаю – Ягода или Ежов. Враги народа в центре командовали, и Сталин был врагом народа. Жали на область, область жала на район. Все были под дулом, партийный и беспартийный”.

Райком и райисполком вряд ли догадывались о подлинных причинах форсирования колхозного вопроса и действовали порой “невпопад”. Когда недовольная ходом хлебозаготовок Москва требовала усилить нажим, Сердоба поступала наоборот. 5 июля 1929 года перед началом жатвы бюро райкома (ответсекретарь Колбасов) рассмотрело вопрос “о перегибах в компании хлебозаготовок”. В постановлении отмечалось: “На местах наблюдаются отклонения от партийных директив, выливающиеся за нормы революционной законности (отбор последней лошади, коровы у середняка, назначение к продаже последнего дома и пр.); в практике на середняков вместо даденой нормы накладывают в два-три раза больше”. Ответственность за перегибы (тогда еще можно было критиковать вышестоящую организацию) райком возложил на Аткарский окружком и райисполком, якобы проигнорировавшие “правильные” указания из столицы: “Отдельные представители окружкома и РИКа стремятся какими угодно мерами изыскать хлеб, не стремятся уложиться в партийные директивы и нормы революционной законности”, – отмечалось в постановлении. Расправившись в сентябре с “саботажниками” в земельном управлении края, 21 ноября крайком партии обозначил цель до 1 января 1930 года “завершить сплошную коллективизацию в Аткарском округе”.[451]

Деревня держала оборону. В отчете Малосердобинского райисполкома указывалось, что весной 1929 года вовлечено в колхозы 4,4 процента дворов, объединенных в 9 хозяйств. Фактически это прежние ТОЗы. На 21 января 1930 года в районе показано уже 95 процентов “коллективизированных” дворов, в том числе в Малосердобинском колхозе насчитывалось якобы 3218 хозяйств.[452] Но в селе не было и трех тысяч дворов! Выходит, предрик Блинов просто сочинил отписку. “Вся работа по организационному оформлению колхозов и укрепления изнутри, – говорилось далее в отчете, –  сопровождалась бешеным сопротивлением кулачества через способы и методы угрозы отдельным общественным работникам-активистам, терроризированием бедноты, использованием культурной отсталости женщин как средства агитации против колхозов, ведение агитации через отдельных проходимцев, нищих, “мальчиков из колхоза”. [...] Но при сплочении бедняцко-середняцких масс и всей советской общественности победа по организационному оформлению завершена”. Блинов брал на себя ответственность, вероятно, надеясь на скорое окончание кампании по обобществлению. Не стоит обращать внимания на фразы “бешеное сопротивление кулачества”, “терроризирование бедноты” и пр. Языком молоть не в ступе толочь. Не стоит идеализировать Блинова или других местных руководителей на основании приведенных фактов, но равным образом неуместно из безопасного далека вешать на них всех собак за негуманные действия. К ним применима, пожалуй, формулировка: они не были героями сопротивления, но иногда противостояли противнику. И на том спасибо.

Многие члены сельсовета также потихоньку саботировали, перестав ходить на заседания, прячась по целым неделям. Для пресечения подобных действий 30 мая 1929 года сельсовет принял постановление: “Ни один член сельского Совета без разрешения уполномоченного не должен выезжать [из села]. Не явившихся членов, которые расписались в повестках, привлечь к ответственности”.[453] В селе Топлом четыре комсомольца подали заявления о выходе из комсомола “по мотивам несогласия с линией партии”.[454] 9 марта 1933 года сельсовет принял решение отдать под суд одного из своих членов, И.Н. Лебедева, “за саботаж по засыпке семенного материала”, просил суд определить “жестокие меры к т. Лебедеву за его разлагательские отношения в засыпке семян среди колхозников”.[455] Дважды, в 1929 и 1932 годах, в Малой Сердобе сажали на скамью подсудимых все районное и сельское руководство. Некоторых здешних нагульновых арестовывали заслуженно, они и впрямь нарушали действовавшие законы. Чаще же всего выгоняли с работы “за бездеятельность”, а это тоже какая-никакая форма сопротивления режиму. 20 декабря 1929 года с такой формулировкой изгнаны из сельсовета Коробкова, Забелин Иван Иванович, Михайлова Елена Дмитриевна, Кленкова Наталья Алексеевна, Кондрикова Т., Пчелинцев Ф.В., Мурзин Никифор, Дынкин, Пчелинцев Григорий Иванович.[456] В конце 1931 года вышестоящие органы распустили президиум Малосердобинского сельсовета. Через год сельсовет распущен еще раз уже решением райисполкома.[457]

Сопротивление крестьян, таким образом, лишь в отдельных случаях носило политический характер, чаще же всего его можно определить как пассивное, возникавшее на основе традиционных нравственных ценностей деревни.

В первый состав особой районной комиссии по ликвидации кулачества входили ответсекретарь райкома партии Светлов, председатель райисполкома Блинов, а также Силантьев, Рыжков и Денисов – по-видимому, начальник ГПУ, прокурор и секретарь комиссии. Сельскую комиссию возглавлял, как правило, председатель сельсовета.

На пленуме  сельского Совета 2 октября 1929 года в выступлениях В.Е. Жукова, Васильева, Симакина, Шанина господствовал пессимизм. “Следует [как полагается] поставить работу в вышестоящих органах, а потом в низах”, – ораторствовал Симакин. “Нет сознательности в массах”, потому и не идет хлебозаготовка, считал Шанин.[458] Под давлением сверху пленум снял с работы председателя сельсовета и его заместителя, избрав на их места П.Т. Хохлова и Ивана Константиновича Васильева. В тот же день принял решение о “кратном обложении” держателей хлеба и отдаче под суд не только главных должников, но и членов сельсовета, “халатно относящихся к работе”. “Кратирование” начало применяться в соответствии с разрешением законодательных органов с осени 1929 года. Как мера наказания она включала в себя наложение штрафных санкций на лиц, не выполнивших задание по хлебопоставкам, до пятикратного размера задания. В Малой Сердобе выражения “кратирование”, “попал под кратку”, “кратированный” стали общеупотребительными. Спустя десять дней пленум сельсовета реализовал часть угрозы и “за упорное уклонение от сдачи хлеба” постановил отдать под суд 20 крестьян.[459] Вот их фамилии: Ащеулов Ефим Иванович, Бочкаревы Григорий и Василий Григорьевичи, Видеев Ил. Ал., Горшков Ал. Михайлович, Долговы К.Д. и Елена Ивановна, Жирновы Иван Григорьевич и Ан. Дмитриевич, Козины Иван Васильевич и Яков Романович, Курышов И.Н., Ломовцев Павел Иванович, Молотковы Павел Васильевич и Петр Иванович, Плотников Кузьма Дмитриевич, Рождественский Иван Тимофеевич (псаломщик, между прочим, в 1921 году, рискуя жизнью, прятал от банды коммуниста К.Ф. Гудкова), Слепов К.А., Шанины Федор Игнатьевич и Иван Иванович. Пленум реализовал и вторую угрозу – привлек к кратному обложению 34 крестьянина, в том числе в наказание за задержку обязал внести обязательные хлебопоставки в 5-кратном размере 25 крестьян (остальных обложили в 2-кратном). Пострадали следующие лица (в скобках указан размер кратирования): Аверин Егор Денис. (5), Бочкарев Ал. Егор. (5), Гомозовы Иван Петр. и Ник. Яковл. (по 5), Жирновы Ив. Вас., Гр. М., Парфен Ник. (по 5) и Трофим Ив. (3), Журлов Зин. Ал. (5), Зуйковы Петр и Иван Васильевичи (по 5), Казанцев Никиф. Ант. (5), Кривоножкин Гаврила Вас. (5), Ломовцевы Иван Степ. (2) и Степан Фомич (5), Маврин Ник. Фед. (5), Мизинов Иван Вас. (5), Свинолупов П. Мих. (5), Смирновы Мих. Петр. (5), Иван и Ник. Игн. (по 2), Страховы Тимофей Егор. (5), Матвей и Иван Федоровичи (по 2), Стрельников Дм. и Гр. Архип. (5), Тараскин Фед. Фед. (5), Толстиковы Иван Петр. (2) и Ил. Ив. (5), Чернов Федор Архип. (3), Чесноковы Иван и Яков Игнатьевичи (по 5), Шанины Петр Игн. (2) и Ал. Вас. (5). Выкачка хлеба, в особенности его конфискация у лиц, высылаемых на Север, дала результат. “Потрудившись” в течение “недели коллективизации”, члены сельсовета (председатель Павел Хохлов) и комсомольцы (секретарь райкома ВЛКСМ Гладков) отправили 6 октября в Петровск под знаменами и транспарантами “красным обозом” хлеб, доставшийся, по сути, как результат грабежа. В те же дни сельсовет привлек к ответственности по статье 61-й Уголовного кодекса “как злостных несдатчиков хлебных излишков” 24 односельчанина, в их числе некоторые кратированные предыдущим решением (отмечаем их знаком *): Аверины Егор* Денис. и Екатерина Степ., Бочкаревы Алексей Егор.* и Кузьма Ник., Гомозов* Иван Петр., Долгов Егор Дм., Жирнов* Троф. Ив., Зуйков* Петр Вас., Козины Иван Денис., Иван Вас. (см. выше о его отдаче под суд) и Мих. Мих, Коркин Алексей Мих., Ломовцев* Степан Фом., Мизинов* Иван Вас., Свинолупов* Петр Мих., Смирнов* Иван Игн., Страховы Тимофей* Егор., Егор Алекс., Матвей* и Иван* Федоровичи, Чесноков* Яков Игн., Шанины Федор Игн. (см. выше о его отдаче под суд) и Алексей* Вас., Шестернев Вас. Троф. Из 24-х человек 14 кратированные неделю назад, двое из отданных 12 октября под суд. В тот же день сельсовет кратировал в 2-х, 3-х и 5-кратном размерах дополнительно еще 24-х: Бочкарева Егора Лаврент. (2), Варыпаева Филиппа Григ. (3), Володина Мих. Степ. (3), Воронина-Николаева Ив. Еф. (5), Гудкова Сергея Григ. (5), Жукова Сергея Андр. (2), Журлова Павла Гордеев. (3), Козиных Мих. Вас. (5) и Мартын Вас. (2), Колосова Сем. Анис. (3), Крюкова Вас. Никиф. (2), Кулешовых Якова Гавр. и Вас. Як. (по 3), Ланщикова Степана А. (2), Манышева Ив. Давыд. (2), Неразб. фамилия Ив. Куз. (5), Плотникова Анания Мих. (5), Пчелинцевых Григ. и Ив. Гавр. (по 5), Расческова Ив. Аф. (2), Спицына Зиновея (3), Стрельниковых Егора Алекс. (2) и Ив. Ив. (5), Чеснокова Тим. Ив. (2). Как правило, “красным обозам” приносились в жертву десятки односельчан. 20 декабря президиум (Муравлев, Стрельников, Гладков, Слепов и Жуков), на основании указания райисполкома, поручил членам сельсовета по толикам и уполномоченным земельных обществ, под ответственность последних, в течение трех дней составить списки лиц, “не могущих состоять в колхозе”, и представить в оргбюро Колхозсоюза на утверждение. Кроме того, сельсовет принял решение о сборе задатка на трактора (с каждого общества по 3 тыс. руб.) в срок до 1 января 1930 года.[460] Нищавшую день ото дня деревню заставили дать задаток, хотя купленные трактора отнюдь не колхозам будут принадлежать, а МТС.

Тактика околхозивания покоилась на искусственном расчленении крестьянства. В тысячелетней истории такого еще не бывало, чтобы одна часть деревни, в данном случае, “беднота”, действовавшая под давлением вышестоящих бюрократических структур, физически выживала другую, “кулаков”. 5 января 1930 года в постановлении ЦК ВКП (б) “О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству” впервые сформулировано требование ликвидации кулака как класса.[461] ЦК ВКП (б) образовал комиссию во главе с В.М. Молотовым по выработке репрессивных мер в отношении кулачества. Она подготовила к 30 января секретное постановление Политбюро “О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации”. Кулаки подразделялись на категории. Первая – “контрреволюционный актив” (бывшие белогвардейцы, повстанцы, священники, лица, судимые за “агитацию” и прочие, проходившие по разработкам ОГПУ). Их надлежало изолировать в концлагерях. Вторую категорию – наиболее богатых кулаков, не замеченных в контрреволюции, следовало выслать за пределы края. Третью можно оставлять в пределах района, но подпадающие под нее кулаки подлежали расселению на отводимых за пределами колхозных полей участках, в так называемых кулацких поселках. Четвертая категория – “остальное кулачество” (пользовавшиеся наемным трудом, лишенцы, кратированные, под эту категорию можно подвести любого) оставлялась в местах постоянного проживания, но поля отводились им в наихудших местах, также за колхозными землями. Одновременно с выселениями кулаков первой и второй категорий, составлялись списки лишенных избирательных прав. Их численность снизилась: если в 1929 году насчитывалось 578 лиц, пораженных в гражданских правах, то зимой 19301931 года 320, в том числе по Малой Сердобе 125.[462] Уменьшение связано, конечно, с тем, что “первую волну” лишенцев вывезли из пределов района, в новый список попали новые люди. Унижение, испытываемое крестьянином, лишенным избирательных прав (ведь его приравняли к умалишенным), дополнялось запрещением продавать им товары и оказывать бытовые услуги, это называлось “объявить бойкот держателям хлебных излишков”. Молодежь лишенцев и “кулаков” не призывали в армию, что считалось позором. Что служило критерием неблагонадежности? Рассмотрим ряд фамилий, взятых подряд из списка лишенцев, расположив по алфавиту:

Аргентов Николай Иванович, 1883 г.р., священник Никольской церкви (лишен свободы на 2 года с последующей ссылкой на 5 лет); его сын Николай Николаевич;

Гурьев Иван Емельянович, 1880 г.р., урядник. Вместе с женой и сыном, священником о. Евгением, а также снохой “высланы на 5 лет”;

Жирнов Порфирий Никифорович, 1884 г.р., торговец бакалеей;

Журлов Алексей Дмитриевич, 1880 г.р., бакалейный торговец;

Журлов Егор Леонтьевич,[463] 1910 г.р., осужден за бандитизм на десять лет;

Зуйков Петр Васильевич, 1880 г.р., быв. владелец водяной мельницы, имел хлебопекарню с применением наемного труда;

Козин Кузьма Павлович, 1865 г.р., торговец мануфактурой;

Кривоножкин Иван Афанасьевич 2-й, 1892 г.р., тоже;

Молотковы Павел Васильевич, 1874 г.р., быв. торговец кренделями; Иван Иванович, 1894 г.р., торговец бакалеей; Петр Иванович, 1900 г.р., торговец, арендовал мельницу;

Паткин Никифор Петрович, 1878 г.р., торговец рыбой и мясом;

Соцердотов Василий Васильевич, 1890 г.р., торговал кренделями, имел пекарню и пивную, применял наемный труд;

Хайдуков Павел Иванович, 1883 г.р., торговец мануфактурой и бакалеей; его брат Петр, 1887 г.р., имел пекарню и мануфактурную торговлю;

Челобитчиков Петр Васильевич, 1910 г.р., осужден за бандитизм на десять лет.

Первыми в Сердобе раскулачили владельцев мельниц, маслобоек, торговцев и прочих “богатеев”. Среди них Шанин Игнат Сидорович, по-уличному Демидов. У него был взрослый сын Федор Игнатьевич. Место их высылки неизвестно. Они имели мельницу ниже по течению от Малой Сердобы, ныне это место называется Старой Мельницей. За Шаниными пошли Волковы, Муравлевы и те, что помельче, многие из них перечислены выше.

Важным этапом “штурма деревни” стал 1930 г. 30 января краевая газета “Советская деревня” вышла с текстом речи секретаря крайкома партии Б.П. Шеболдаева на краевой конференции бедноты. “Враг перед нами, мы должны его прикончить”, – призвал он присутствующих, нацеливая на кулака.[464] Этот деятель поставил задачу выслать до 15 марта весь “кулацко-белогвардейский элемент”. Среди тех, кого надлежало “прикончить” этой весной, мы видим Бочкареву Дарью Ивановну (по-видимому, из Муравлевых), 1888 года рожд., бывшую торговку бакалеей и мануфактурой. Ее “муж расстрелян как контрреволюционер”, у нее сын Алексей (1893 г.р.), дочери Прасковья (1896 г.р.), Наталья (1908 г.р.) и Александра (1910 г.р.).[465] Они пострадали за отца. На каждого подлежащего “уничтожению как класс” заполнялась характеристика в нескольких экземплярах. Приведем наиболее типичные:

“Володин Федор Семенович, 1886 г.р. Кулак. Выступает против мероприятий Советской власти и партии. На женском собрании залез под парты в школе, агитировал женщин не идти в колхоз. Имел 40 ульев пчел. Раскулачен”.

“Абрамов Маркел Тимофеевич, 1856 г.р. До революции имел чайную. От Столыпина получил золотую медаль за выдачу революционеров. Был членом Союза русского народа. Имущество конфисковано по суду. Лишенец”.[466]

“Хребтищев Михаил. До революции кулак. Имел торговлю мануфактурой. Собственный участок земли 200 дес., применял наемный труд 510 чел. После революции имел скота: 2 лошади, 2 коровы, 15 овец. Арендовал ежегодно землю от 5 до 10 дес., имел постоянного работника одного и сезонных от 5 до 10 чел. Имел масленку 1/2 части, скупал и перепродавал скот и хлеб, за что был обложен промналогом на 1929-30 гг. Имел 1 лошадь, 1 корову, 10 овец, дом с надворными постройками. Агитирует против Советской власти и вступления в колхоз”.[467]

Позднее в “кулаки” зачисляли вообще по непонятному принципу, в том числе колхозников. В “кулаки” затесался в 1932 году даже Журлов Алексей Иванович с Посада, по-видимому, отец Василия Алексеевича Журлова, работавшего бригадиром в колхозе “Россия” и на нефтебазе колхоза имени Ворошилова. Из живности у Алексея Ивановича всего одна корова, но его все же исключили из колхоза как “зажиточного до революции и после революции”. Как же, богач: арендовал землю, торговал скотом и мясом (а кто из крестьян не арендовал? Кто не торговал? Ведь подати платили деньгами). Алексей Иванович умрет от голода в тридцать третьем. Добрый, безответный мужик с прекрасным голосом, по прозвищу Искушйнный. Прозвали его за то, что ревностно исполнял посты, боялся обидеть ближнего, а как голос на кого повысит, потом переживал: “Искушение бесовское, не устоял.” Рассказывают, имея замечательный тенор, Алексей Иванович был лучшим певцом в церковном хоре. На спевки перед православными праздниками певчие собирались у него. Не зная нотной грамоты, раз послушав, он запоминал все партии и показывал хору, как петь первым голосом, как вторым, третьим. Специально ездил слушать хоры в города. Человек ангельского характера, наверное, он отдал все до последней курицы, последнего зерна, лишь бы выполнить “кратку”. И заработал себе лишь право быть похороненным на родном кладбище, скончавшись от голода.

Степана Жукова раскулачивал собственный племянник, об этом рассказала дочь “кулака” Полина Степановна (19051991). Она его стыдила: “Бесстыдник, как ты можешь?” Опустив голову, тот сидел за столом, за которым не раз принимал угощения, слюнявил химический карандаш, время от времени переспрашивая: “Так, пара валенок, двое кальсон”... Ивана Петровича Гомозова оргбюро отдало под суд за невыполнение хлебозаготовок. Степана Васильевича Паткина обложили твердым заданием за то, что он несколько лет назад был под судом “за контрреволюционное движение” (какое – понять невозможно). Опись экспроприированного имущества часто свидетельствует о том, что многих раскулачиваемых с трудом можно было отнести даже к зажиточным крестьянам. В описи раскулаченного в мае 1930 года Михаила Васильевича Козина (улица Саполга, Языкова толика) упоминаются дом в три стены (т.е. вторую половину занимала другая семья), под железом, 5 окон, в доме – печь, голландка, пол ветхий тесовый, потолок тесовый, 2 скамьи длиной в 4 аршина; сени тесовые в 10 аршин (шириной?) и с двумя дверями; крытая соломой каменная кладовая “8 аршин кругом” (примерно 1,5 х 1,5 м); двор на 14 стропилах, крытый соломой, двое ворот; две каменные конюшни на 4 стропилах с тремя дверями, крыты соломой; полриги длиной в трое стропил (вторая половина принадлежала, надо полагать, занимавшим другую часть избы; яблонь пятилетнего возраста – 10; городьба 10 саженей.[468] У крестьянина-торговца Григория Архиповича Стрельникова на Базарной улице среди отобранного значатся керосинка, тарелки фарфоровые – 9 шт., столовые скатерти – 2, шторка оконная, обтяжки с койки – 2, чайная посуда – 3, треугольник, касса – 1, чесанки ветхие – 3 пары, старые валенки – 1 пара, таз медный, эмалированные блюда – 3, граммофонные пластинки – 20, 2 одеяла, 4 кальсон, 2 лифчика, женская рубашка, юбка, 2 наволочки, шарфик, пряжа суровая – 2 мотка, обрызгиватель ручной, шуба, 8 женских кофточек (возможно, из старого торгового запаса, не успел распродать). Изъяты железная койка, кадушка с пудом солонины.[469]

Можно найти немало сведений о конфискованных домах, конюшнях, кладовых, амбарах. Освободившиеся после раскулачивания строения переносили на новые места. Весной 1930 года после выселения очередной партии кулаков осталось 30 домов. Из них 15 заняли под учреждения, 4 под квартиры, 11 пустовали.[470] Последние в дальнейшем разбирали, материал использовался при строительстве Дома Советов (19301935), других административных зданий, клубов, школ, магазинов. Прекрасные сосновые амбары, до недавнего времени стоявшие двумя рядами на макаровском зерновом току, “кулацкой” постройки. Самые просторные амбары и жилые дома сосланных свозили на Базарную улицу. Там они переоборудовались сначала под глубинный ссыпной пункт, затем под складские помещения райпо и магазины. Имущество описывалось; три четверти его поступало на балансы колхозов, районных организаций, откуда нередко перепродавалось частным лицам. 16 мая 1930 года сельсовет направил записку “Карельскому и другим, проживающим в быв. доме Шанина Игната Сидоровича”, следующего содержания: “Малосердобинский с/совет категорически предлагает уплатить с/совету за переданные в лично ваше пользование:  зеркало стоячее – 1 руб., кровать железная – 5 руб., чугун большой – 1 руб., чугун маленький – 50 коп. [Итого] на сумму 7 руб. 50 коп.” [471]

Вся мебель райотдела ГПУ, прокуратуры, суда изъята у кулаков. Наверняка, кто-нибудь из крестьян при допросах сиживал перед следователем на собственном табурете, угрюмо наблюдая, как тот доставал злые бумаги из его же, “кулацкого”, шкапчика, а прокурор угрожающе стучал кулаком по крышке стола его же, “кулацкого”, изготовления. Некоторые даже в районной тюрьме сидели, запертые своими, купленными на петровском базаре, хитроумно сработанными замками. Как видно из документа, уполномоченный ГПУ направил в феврале 1930 года письмо райисполкому с просьбой “отпустить для нужд райГПУ 3 стула в канцелярию, 3 замка для запора арестованных.”[472]

25 процентов имущества передавалось бедноте и батракам: кому полотенце с петухами, кому подшитые валенки, кому портки... Некоторые отказывались брать чужие вещи, другие присваивали без зазрения совести, третьи рады были возвратить. По рассказам деда Никонора Патенцева, его чапан достался Василию Акимовичу Хребтищеву, по-уличному Доронину. Находясь в бегах и тайно явившись в село, дед попросил мужика вернуть чапан, так как осенью без теплой одежды в лесной землянке пропадешь. Акимыч без слов отдал чужую вещь. С этим чапаном связана интересная история. Бежав из Сердобы в совхоз “Прогресс” (село Ермоловка Пензенского района), дед караулил в нем совхозную картошку. Что греха таить, Никонор подворовывал, хороня клубни в длинных рукавах чапана. Завязав концы рукавов веревочками, засыпав с полведра картошки, он возвращался по полю с работы. Издали посмотреть идет человек, руками болтает. Однажды навстречу верховой, директор совхоза. Оробел старик, но куража не теряет. “Отчего рукава завязал, старик?” строго спросил всадник. “Да ведь развязал бы, товарищ директор, самому надоело так идти. Но нельзя: картошка-то высыплется”. Директор засмеялся и поехал, сказав на прощание: “Находчивый ты, старик! Иди домой да не говори никому, что я тебя видел”. Бывший красный командир жалел крестьян, ни одного беглеца не выдал властям, а ведь в совхозе таких, как дед, трудились десятки. Так они жили на чужбине до 1934 года: дед – охранщиком, жена дояркой, зять и сын на железной дороге, дочь с грудным младенцем занималась домашними делами. Между тем в совхозе стали давать паспорта. Требовалось сдать лишь справку из сельсовета о том, что ты отпущен как отходник. Таких документов беглецы, конечно, не имели. Выручил оказавшийся в Ермоловке земляк, бывший секретарь Малосердобинского сельсовета Михаил Иванович Страхов, у которого оказались подходящие пустые бланки с печатями, и семья обзавелась паспортами.

Эту относительно благополучную историю рассказываю для того, чтобы у молодого читателя сложилось представление о быте раскулаченных. Грубое изгнание от родного очага оставляло в сердце крестьянина, пожалуй, более глубокую отметину, чем переживания дворянина, вынужденного в годы революции бежать из родового гнезда. Многие раскулаченные умерли на чужбине от тоски, отказываясь есть, пить. Сутками лежали они на топчанах и угасали. Одни от унижения и потери смысла существования, другие от скупости, жалея отнятое у них добро. Надо понимать, что крестьянская семья своими руками строила дом, двор, гумно, знала каждую половицу и гвоздь, затратила на возведение жилища немерянное количество тяжелейшего физического труда. И вдруг являются чужие люди и говорят: “Выметайтесь! Вместе со своими щенятами на подводу, живо!” Представление о силе переживаний изгнанника имеют сегодня лишь беженцы из Средней Азии и Кавказа, поселившиеся в Малой Сердобе.

В целом по району за 1930 год, согласно официальному отчету, раскулачено 405 семей, после “осуждения” перегибов в статье Сталина “Головокружение от успехов” (“Правда”, 2 марта) осталось 291 (114 семей восстановлены в правах, правда, некоторых из них раскулачат в 1931 году). Из этого числа кулаков первой категории 34, второй 42, третьей 28, четвертой 187 семей.[473] Так что значительному большинству (187 семей) “кулаков” поначалу разрешалось остаться в селе, только поля им полагались отдаленные. К осени тридцатого в селе существовали колхозы “Первый путь” (Кузнецовка), “Мысль Ленина” (Верхняя и Нижняя Саполги), “Смычка” (Горы). Самыми упрямыми оказались макаровские мужики, сопротивлявшиеся дольше, чем другие. Федор Плотников стал первым председателем макаровского колхоза в 1931 году. Хозяйство распалось, но к севу образовано вновь под названием “Память Ленина”, председателем избрали Николая Ивановича Зацепина. К сожалению, восстановить имена первых председателей затруднительно, уж очень часто они менялись.

Вот как описывает коллективизацию Андрей Васильевич Шайкин. “Наступил 1928 год. Сначала образовался коллектив на добровольных началах [ТОЗ]. В 1929 году в колхоз зашло очень мало крестьян, в основном только пролетариат, беднота. [Мемуарист имел в виду первый, “липовый” колхоз-гигант]. Стали они работать в коллективе. Наступил 1930 год, и вот грянул гром: всех стали загонять в колхоз [“Первый путь”] принудительно. И стал народ уезжать во все стороны в города. Те, которые были грамотными, уехали еще в 1929 году. Редко кто из грамотных людей в колхоз заходил. Они больше агитировали других, расхаживали с папками, загоняя в колхоз тружеников. Началось раскулачивание. На каждого крестьянина, если он не шел в колхоз, накладывали большой дополнительный налог, который невозможно выполнить... На меня тоже наложили большую сумму, ее не выполнишь, даже если продашь две коровы. Пришлось мне вступать в колхоз”.

Бывали курьезные случаи. Валентин Петрович Страхов слышал такую историю. В одной семье (фамилию рассказчик не знает, придется прибегнуть к прозвищу) хозяин Хрулёк вступил в колхоз, а жена не идет. Как-то Хрульку дали на трудодни мешок ржи. Хлеба у него не было, поэтому он тут же смолол и везет, довольный, муку домой. “Колхоз дал, – похвалился жене. – Испеки”. “Не буду, это хлеб антихриста”. Хрулек как на грех выпивши: “Ах, не будешь? Ну, я тебя поучу!” И поколотил жену. Та за дверь и в ГПУ. Навстречу председатель колхоза Гнедин, мужик умный:

– Куда бежишь?

– В ГПУ, меня муж побил.

– Баба, не ходи туда. Мы твоего мужа завтра в правление вызовем и дадим взбучку. Он тебя больше не тронет.

Не послушала. Приходит в ГПУ, там ее внимательно выслушали, записали на бумажку, наутро вызывают Хрулька.

– За что бил жену?

– Она хлеб не хочет печь.

– Отчего же не хочет?

– Говорит, антихристов он.

– Кого же она антихристом называет?

– Известно кого, колхоз.

Они также записали все на бумажку, дали расписаться и домой отпустили. Он рад, что не посадили, думал – есть все-таки на земле справедливые и внимательные люди. Приходит, жена злая, и Хрулёк молча лег спать. Ночью стучат. Открывает дверь, тут гепеушники. Взяли жену, с тех пор никто ее не видел.

Раскулаченных отправляли эшелонами из Аткарска на Урал, Север, в Сибирь. Судьбы большинства из них вряд ли сложились благополучно, потому что из сотен высланных лишь единицы потомков бывших “кулаков” приезжали на родину. Большинство наверняка умерло от голода, холода, болезней, побоев бригадиров и десятников. Недавно опубликованы архивные документы о расселении и использовании рабочей силы спецпереселенцев в Уральской (ныне Свердловской) области в 1931–1932 годах.[474] Приведены потрясающие факты издевательств над несчастными. В справке оперуполномоченного описан 21 случай особой жестокости по отношению к спецпереселенцам, в том числе: избиений, повлекших за собой смерть, – 14. Отбирались вещи, продукты, деньги, зарплата, “простые” избиения просто неисчислимы. Насиловались женщины, широко применялись моральные издевательства. Местные парни выгоняли “чужих” из клуба, когда те приходили в кино. Распространенным наказанием было раздевание переселенок и “избивание ложкой по половым органам”, одного толкнули в костер, другую положили живой в гроб. Все это привело к восстанию, которое было подавлено. Арестовано 53 его “активных участника и организатора”, а кроме того, за издевательства над спецпереселенцами 27 десятников и бригадиров. То есть зверствовали не сотрудники ОГПУ, а местные жители, которые прямо говорили: “Переселенцев надо всех уничтожить”. Работники ГПУ сами были обескуражены жестокостью уральцев. Урал со времен Петра I был местом высылки преступного элемента. Убьет ли крестьянин помещика, а муж жену, схватят ли разбойника, преступника высылали на Урал. Так накопился человеческий материал с уголовными задатками. Он жесток и заносчив. Отсюда хвастливая самореклама об уральском, сибирском характере. На самом деле, как показывает объективный подсчет, произведенный мною по двухтомному биографическому словарю “Герои Советского Союза” (М., 19871988), на сто тысяч населения краев и областей впереди идут смоляне, брянцы, пензяки на одиннадцатом месте, а сибиряки да уральцы занимают места во второй половине списка. Вот тебе и характер: молодец на овец, а на молодца и сам овца. В тридцатые годы на Урал прибыли чужие по менталитету люди, простые работяги, не разбойники. Уголовная среда чутко реагирует на это, делая чужаков своими рабами, объектом насилия, издевательств, о чем доказательно написал в “Очерках преступного мира” Варлам Шаламов, двадцать лет просидевший в тюрьмах, лагерях и ссылке. Показательно, что выходец с Урала Б. Ельцин на вопрос корреспондента, как он воспитывает детей и внуков, ответил: “Я им всегда советовал: хотят вас ударить ударьте хоть на секунду, но раньше”.[475] В нормальных семьях учили по-другому: не связывайся, от дурака держись подальше, дерись в крайнем случае. От уголовного менталитета идет и похвальба Ельцина о том, как он с блатными в карты играл, как бродягой ездил по стране, а также эпатажное обещание лечь на рельсы, если цены повысятся и т.п. Любовь к сильным выражениям, блатарская артистичность, экзальтированность чувств выдают уголовные задатки.

 

 

Глава ХХХI. От живого к железу

 

Последний раз эффект хлебозаготовок от раскулачивания получен в Малосердобинском районе в 1930 году, когда он выполнил план на 104,2% (край – на 94,2%).[476] По директиве райисполкома, посевы вместе с земельными наделами поступали в неделимый фонд колхозов.[477] Следующий раз план по хлебу будет выполнен лишь в 1937 году благодаря идеальным погодным условиям. В тридцатом грабили довольно зажиточного крестьянина-товаропроизводителя, имевшего излишек хлеба. Вывели его подчистую, уничтожили физически. Поэтому, начиная с 1931 года, заготовки  зерновых уменьшились. Обложили “твердым заданием” середняка, к тридцать третьему году добрались до бедняка и колхозника, но они едва могли прокормить свою семью. Вырвав у них последний кусок хлеба, организовали голод. По проценту коллективизации район в 1930–1931 годах стабильно занимал последнее место в крае: в середине января 1930 года – 25,0, в конце месяца – 29,2, в середине февраля – 34,2%, на 1 марта – 36,5% и т.д. Поэтому не исключена вероятность того, что район пострадал от голода в порядке “наказания” за приверженность к единоличной жизни. Хуже всего шли в колхоз крупные села бывших государственных крестьян: Малая Сердоба, Липовка, Саполга, Новое Славкино, все мордовские села. Они же и вымерли в наибольшей степени. Из бывших помещичьих в такой же мере, кажется, пострадала лишь деревня Хрущи.

До первой колхозной весны действия по раскулачиванию и выселению заключались в направлении дел в сельсовет, где крестьян прикрепляли к “своей” земельной общине под ее ответственность. Отсюда вместе с сердобинскими “кулаками” людей направляли в концентрационный пункт Петровского ГПУ. О том, какие толпы несчастных, от грудных младенцев до глубоких старцев, переправлялись в Петровск, говорит тот факт, что только по Малой Сердобе на 7 марта 1930 года в списке раскулаченных числилось 497 человек.[478] Железные дороги захлебывались, не успевая “переваривать” людские потоки, требовалась передышка. Поэтому той весной в работе с “контингентом” появилось новшество – “кулацкие поселки”. 25 марта 1931 года сельсовет составил список, включавший 22 семьи (40 душ), предназначенных к выселению туда кулаков третьей и четвертой категорий. 2 апреля райисполком разослал по сельсоветам следующий циркуляр: “1. С получением списков кулацких хозяйств Вашего с/совета райисполком предлагает: объявить всем кулацким семьям под расписку, что им отводится земля в районе того с/совета, как это отмечено в списке. На эти участки они должны выехать, как установится путь, но не позднее 10 апреля с.г. Одновременно разъяснить  кулацким семьям, что больше никакого изъятия, конфискации имущества у них не будет.

2. [...] Этим семьям с/совет должен беспрепятственно отвести землю по указанию РИКа [райисполкома].

3. Для всех выселяемых кулаков с/советы должны выделить им из конфискованного имущества: одну лошадь, одну соху, одну борону, одну лопату на каждые 56 хозяйств, в среднем на 25 душ [...]. Обязать их засеять отводимую землю.

4. Тем с/советам, в которые будут входить кулацкие поселки, необходимо выделить из членов с/совета комендантов этих поселков, каковым поручить приготовить помещение на окраинах села для прибывающих кулацких семей, которые прибудут не позднее 10 апреля, дабы они имели возможность размещаться по 23 семьи в один дом.

5. С/совету нужно будет договориться с бедняками, живущими в плохих домах на окраинах села, о переходе в кулацкие дома. Дома бедноты с ихним согласием с/совет может передавать кулакам [...] за плату, с обязательством, чтобы эти постройки были перенесены, но не позднее 15 мая, на свои поселки. Не желающих перевозить постройку все равно выселять из села, дав им возможность построить хотя бы землянки [...].

8. Вся ответственность за своевременное извещение кулацких семей и высылке их на поселки, а также подыскание помещений для них возлагается на коменданта и председателя с/совета”.[479]

9 апреля райисполком разослал в сельсоветы депешу, в которой говорилось: “Переселение кулацких семей все еще затягивается, и с/советы проявляют в этом деле недостаточную энергию [...]. Нередки случаи, когда с/советы посылают раскулаченных в РИК, давая им возможность шляться вне места своего жительства”.[480] По-видимому, предрик пытался успокоить свою совесть мерами по ограничению своих встреч с раскулаченными бабами и детьми. Наверняка к нему, как к представителю “Советской власти”, с жалобами ломились десятки крестьянок с детьми на руках: за что нас-то, родимый? Зрелище не для слабонервных.

Сердобинский кулацкий поселок функционировал непродолжительное время. О нем мало сохранилось документов. Вот один из них – секретное письмо сельским Советам, направленное 6 сентября 1930 года: “РИК последний раз категорически предлагает обеспечить выселение кулаков на участки до 10 сентября, для чего вам необходимо выделить на каждые 5 хозяйств лошадей, сбрую, соху, борону и постройки из негодных дворов с тем, чтобы они имели возможность построить землянки. Если кулаки откажутся ехать, немедленно составляйте акт [...] и их арестуйте и направляйте в Адмотделение [милицию]. В случае невыполнения данного распоряжения РИК будет принимать самые решительные меры к председателям с/советов как за искажение классовой линии.”[481] Таким образом, все лето “кулацкие поселки” не пустовали, но и не были заполнены. В документах за последующие годы о них умалчивается.

К весне 1931 года наиболее пассионарную часть крестьян, потенциальных смутьянов, сослали, посадили в тюрьмы, поле для возделывания колхозов в селе было подготовлено, осталось лишь потрясти на решетах “человеческий материал”. Прислали штурмовиков-комсомольцев, объявили “штурм”. Между прочим штурмовые бригады действовали одновременно у Гитлера и Сталина, в Сердобе даже районную газету (нынешний “Труд”) назвали “Штурмом”. Снова мужиков и баб с детишками везли со всего района в райцентр, сводили конфискованную живность, стаскивали барахло. Собрав партию, пешей колонной и на телегах отправляли в Аткарск и Петровск, в телятники. 6 февраля 1931 года в Саратове прошел, как его окрестили, “исторический” съезд колхозников и единоличников Нижней Волги. От Малой Сердобы в числе делегатов оказался некто Цыпляев. В кулуарах съезда он говорил: “Почему у нас в Малой Сердобе коллективизация идет слабо?.. Кулаки тормозят.. У нас они такие наговоры распускают про колхоз, что слушать тошно. Если сам боится брехней заниматься, наймет какого-нибудь дружка за полбутылки водки”.[482]

Весь март 1931 года в земельных обществах под нажимом “штурмовиков” шли собрания, велись протоколы. Два из них, записанные химическим карандашом, сохранились в районном архиве. На собрании бедноты Дрягинской толики Михайловского (Горского) общества с докладом выступил “штурмовик” Лебедев. В прениях выступили малосердобинцы.

Петелин: С нас колхоз спрашивает семян столько, сколько мы не имеем, фуражу требует непосильно [...].

Глазов: Крестком [в двадцатые годы] бедноту поддерживал, а сейчас кто ни зайдет [к начальству], пожалуй, [оно] не станет поддерживать.

Петелин: Кто имеет одежду, обувь, тот сумеет работать и зарабатывать [и в колхозе], а беднота будет сидеть [так как не в чем идти на работу].

Лебедев Макар (не докладчик): Мы не можем зарабатывать в колхозе, мы голы, но власть нас не бросит, учтет [и даст беднякам одежду и обувь].

Елагин: товарищи нам неоднократно разъясняли о колхозе, всё мы знаем об этом. Настало время всем коллективно вступить по примеру других толик.

Бочкарев: Бояться нам нечего, власть будет учитывать [положение] бедноты и всё, что можно, будет для нее делать, снабжать будут в первую очередь нуждающихся.

Постановили: Данный вопрос обсудить своими семьями. В ближайшие дни провести собрания с женщинами и еще провести с беднотой для вступления в колхоз коллективно. Тем хозяйствам, которые этот вопрос [уже] обсудили с семьями, согласовали, немедленно вступать.

Эти мотивы получат продолжение на общем собрании граждан Дрягиной толики – неколхозников и колхозников 23 марта:

Бочкарев: Если земля хорошая, то единоличник больше даст колхозника.

Козлов: Мы все знаем друг друга, нас достаточно агитировали, разъясняли. Время взяться дружно и коллективно вступить.

Паткин: Соввласть опиралась на бедноту и делала ей всевозможные льготы, а беднота Дрягиной толики что-то упирается в колхоз, не учла свой прямой путь.

Волкова: Считаю, граждане, нечего тянуть волынку, время пришло, надо всем вступать в колхоз.

Кулакова: Будучи в Саратове как делегатка от колхоза, видела и убедилась в стройке комбайнов.[483] До этого я тоже сомневалась. Убедилась, как они [рабочие] питаются.

Петелин: Нам сказали, рабочий идет нога в ногу [с беднотой деревни]. Что видим? Когда рабочий приезжает, видим [его] в пальто чистом, сапожках, а мы в чем? Рабочий из нас пьет кровь.

Тарасов: Настроение Петелина – кулацкое. Мы видели, знаем, как живет рабочий и как он работает. [Вероятно, следует понимать: рабочий трудится лучше крестьянина, поэтому лучше живет].

Бочкарев А.И.: В совхозах [рабочие] работают лучше, чем в колхозах. Рыбы нет [в продаже]. Говорят, идет в Москву. А почему не нам?

Бочкарев М.С.: Я являюсь из среды вашей, вы должны мне поверить, что буду говорить. Нужно всем вступить в колхоз. Кулакам верить мы не должны, кулаку – крест, возврата не будет. Рабочий заботится о крестьянине.

Бочкарев А.И.: Совхозы весь хлеб убрали, а колхозы много оставили [на корню].

Лебедев М[акар].: Как же, нам, бедноте, дай одно, дай другое. Ничего нет. Нам плохо в колхозе и вне колхоза

Крюков Т.: Бригада [штурмовиков?] нам разъяснила все подробно о коллективном хозяйстве. Надо сломать упрямство и всем вступить в колхоз.

Постановили: Доклад принять к сведению и стремиться вступить в колхоз к весеннему севу, а колхозники обязуются повести работу по вербовке в колхоз единоличников”.[484]

Сельский пролетарий удовлетворен двадцатыми годами (Глазов), не собирается отдавать колхозу последние семена (Петелин); избалованный налоговыми послаблениями, он уповает на “власть”, которая не даст пропасть (Макар Лебедев, Бочкарев, Паткин), предложение вступать в колхоз всей бедноте (постановление, Козлов, Волкова) свидетельствует о том, что старинные обычаи общины еще не вполне забыты. На собрании прозвучали сомнения в преимуществах коллективного труда (Бочкарев), недовольство привилегиями рабочего класса (Петелин, А.И. Бочкарев), хитрая попытка повернуть дело к организации совхоза вместо колхоза, чтобы перейти в привилегированное рабочее сословие (А.И. Бочкарев). Заметно и помутнение сознания: М.С. Бочкарев призвал не верить “кулакам”,[485] а доверять рабочим, то есть оратор призвал к измене своей социальной группе, и это не вызвало ответной реакции, что говорит о болезни, разрушении социума. Здоровое общество всегда отстаивает собственный интерес, больное либо пытается паразитировать за счет других, либо подражает “сильному” и постепенно обращается в него. Сердобинцы, как и нация в целом, оказались разобщенными, появились, не стыдясь своего поведения, завистники, предел мечтаний которых “чтоб у соседа корова издохла”. На виду оказались и лица с холуйской психологией – человеческий хлам, всегда покорный воле начальства. Разлом способствовал тому, что всего за год-полтора, до 1 апреля 1931 года, из района убыло 1326 хозяйств, 7537 человек,[486] или 13 процентов населения. Большинство из них – раскулаченные.

Вступивших в колхоз власти требовали подвергать жестокой эксплуатации. Вот распорядок работы, рекомендованный райисполкомом на уборке первого колхозного урожая косцам, вязальщикам, укладчикам снопов в крестцы, опубликованный в районной газете. Начало работы в 2–3 часа утра, с 7 до 8-ми – перерыв на отдых и завтрак. С 8 до 12 часов – продолжение работы, с 12 до 15 часов – перерыв, с 15 до 21 часа – работа. Поужинав, в 22 часа ложились спать, в 2 часа снова подъем. Итого 14–15 часов напряженной полевой работы и всего четыре часа ночного сна. Времени на домашние дела не предусматривалось. Такой ритм можно выдержать несколько дней, но не всю уборку. Поэтому люди относились к предписанию несерьезно. Опытные руководители знают, как опасно раз за разом поручать подчиненным невыполнимое. Они расхолаживаются, формальному требованию противопоставляют формальное отношение к труду. Так произошло и в тот год, хозяйственные результаты которого говорят сами за себя: под снегом осталось подсолнуха 209, конопли – 70 га, выполнение плана хлебозаготовок, несмотря на репрессивные меры по изъятию “хлебных излишков”, составило 81%. Усталость притупляла чувство осторожности при работе на механизмах, приводила к нарушениям техники безопасности. По сообщению врача Николаева, только за один месяц жатвы по Малосердобинскому медицинскому участку зарегистрировано 25 увечий, полученных колхозниками во время работы. Из них пятеро изуродовали пальцы рук ножами соломорезки. Изуродованы двое детей, работавших погонщиками лошадей на молотилке; “из получивших увечья большая доля падает на детей и подростков”, резюмировал врач.[487] Бедняки не привыкли пользоваться усовершенствованными орудиями труда, и это увеличивало травматизм.

Между тем сельсовет продолжал истребление самых трудоспособных крестьян. После очередного его роспуска 2 января 1932 года образовано оргбюро под председательством М.И. Козина.[488] Никем не избранный орган занялся утверждениями характеристик на очередную партию раскулачиваемых. Но удалось вытрясти одну лишь пыль из старых соломенных тюфяков, поскольку и в лучшие-то времена такие “кулаки” обеспечивали лишь собственную семью. Об оценке потенциала оставшихся в селе хозяйств говорят цифры урожайности по колхозам и единоличникам, названные оргбюро 4 октября 1932 года: рожь – 5, просо – 3, овес – 3, конопля – 5, картофель – 12 центнеров с гектара. Цифры низкие даже для 19 века (сам-2 – сам-3). О каких хлебозаготовках может идти речь, когда при такой урожайности едва-едва возможно прокормиться самим до нового обмолота. Чуть ли не каждый день оргбюро рассматривало жалобы единоличников о возврате отобранного имущества и живности. В большинстве случаев накладывалась резолюция: “Отказать”. Одновременно вознаграждались активисты, участвовавшие в грабеже односельчан. “Слушали: заявление Кулакова Василия Ивановича о выдаче ему одних брюк из кулацкого имущества как активисту-ударнику по всем кампаниям. Постановили: выдать”.[489] Через месяц таким же постановлением его премировали как “ударника” хозяйственно-политических кампаний “пинжаком из кулацкого имущества”. Напротив, классово-чуждому элементу не выдавалась даже невинная справка. На заседании 16 февраля оргбюро слушало заявление Михаила Константиновича Долгова о высылке ему удостоверения в Москву о социальном положении. Это тот самый Долгов, по инициативе которого, спустя полвека, в центре Малой Сердобы будет установлен памятник умершим от голода и репрессированным. Одним из первых коренных сердобинцев он получил высшее образование. В тридцать втором Михаил Константинович был еще молодым человеком, студентом столичного вуза. Его отец Константин Калинович до революции состоял в партии эсеров, в двадцатые-тридцатые годы работал учителем. В 1930 году отца арестовали в первый раз, и оргбюро в ответ на невинную просьбу выслать справку в том, что Михаил происходит из семьи служащего, постановил: “Отказать, так как отец его судим на 5 лет за преследование контрреволюционной цели”.[490]

Основная работа оргбюро состояла, конечно, не в писании справок и выдаче штанов. Главная задача, поставленная руководством страны, выколотить из деревни остатки хлеба, мяса, масла и прочих продуктов, чтобы уничтожить наиболее пассионарную часть русских (я поддерживаю тех историков, которые считают голод 1933 года искусственно организованным, но не “партией вообще”, а ее космополитическим крылом во главе со Сталиным, Молотовым, Кагановичем). 17 марта сельсовет слушал вопрос “о доведении твердых заданий по скотозаготовкам кулацко-зажиточной (!) части села”. Что бы вы думали? Выявили 23 человека, заявив им: если не выполните задание в течение суток (!), то подвергнитесь кратированию.[491] Когда читаешь подобные постановления, потихоньку начинаешь заступаться за Сталина и его соратников. У нас теперь все валят на них. Не согласен, Сталин должен отвечать перед историей за сталиново, а Маньки и Ваньки, будь то сердобинские или славкинские, должны ответить за свои злодеяния. У Сталина грехов много, но не Сталин отбирал в Сердобе последнюю курицу и последний пуд ржи, а наши Маньки-Ваньки. Не Сталин стучал наганом по столу перед испуганной бабой, окруженной кучей детей, требуя назвать место, где прячется муж, а наши Маньки-Ваньки. Это они активно помогали врагам трудящихся уничтожить народ, прежде всего русских как становой хребет государства, и должны за содеянное держать перед судом ответ, пусть даже посмертно. В противном случае мы обречены на то, что все повторится сначала и уже повторяется. Об этом можно написать целую книгу, но мы и так уже непозволительно затянули повествование. Отметим лишь, что при выкачивании хлеба были испробованы, кажется, все методы и в заключение власти провели показательный судебный процесс, чтобы назвать имена “главных виновников” репрессий, дабы мужик не заподозрил в чем нехорошем столичных вождей. Так возникло “дело Кочетова”, широко освещенное в прессе. Суд над бывшими руководителями района, “нарушителями революционной законности” состоялся в конце августа 1932 года. На скамье подсудимых сидели недавно снятые с должностей ответсекретарь райкома Кочетов, председатель райисполкома Чувилин, прокурор Автаев и другие. Государственным обвинителем был назначен, естественно, Зандин (“это вроде, как машина скорой помощи идет: сама режет, сама давит, сама помощь подает”, писал поэт). Процесс длился две недели, закончившись вынесением мягких приговоров. Кочетов получил четыре года лагерей, Чувилин три, Автаев один. Больше всех, шесть лет, суд определил дураку-“стрелочнику”, председателю Шашкинского сельсовета Герасимову. Он не только самочинно арестовывал граждан, но и избивал их, а для острастки стрелял из нагана на улице. Остальные (председатели колхозов, бригадиры и милиционеры Пичужкин, Федулов, Козлов, Пензов, Самылкин, Миненков, Бударин, Мазяркин) осуждены на срок от года до двух лет тюрьмы или принудработ. Мягкость наказания изумляет. Ведь тогда даже “за колоски” стали давать от 10 лет до расстрела, а тут как-никак “нарушения революционной законности”!

Все встанет на свои места, если предположить, что цель акции состояла в намерении заблаговременно, в канун голодовки, создать “коллективный портрет” местного начальства, запечатленный на тысячах страниц краевых и районной газет. Процесс как бы говорил: вот какие мерзавцы и самодуры водятся среди районно-колхозного начальства, так что Москва тут ни при чем! Кстати, суды над средним и районным звеньями руководителей состоялись во многих районах края и каждый широко освещался прессой. То есть это была явная пропагандистская акция.

Кочетов сменил на посту ответсекретаря “правого оппортуниста” Колмакова 9 марта 1931 года. “Вина” последнего состояла в низких темпах коллективизации, Кочетов должен был ее ускорить. Согласно решению второго съезда Советов района, коллективизацию и уничтожение кулачества как класса следовало завершить к весне. Кочетов принял район, когда в нем на начало марта числилось в колхозах около 30 процентов хозяйств при контрольной цифре 80. Руководящее звено района считалось засоренным “правыми оппортунистами”. В переводе на простой язык, они прижеливали крестьян, а в частных беседах поддерживали Бухарина с его теорией мирного врастания кулака в социализм и земляка Рыкова, к сожалению, злоупотреблявшего спиртным. Так, на районной конференции бедноты зампредрик Самоделов высказался за прием кулаков в колхозы, мотивируя свою точку зрения таким примером: “Если мы в годы Гражданской войны использовали старых офицеров, приставляя к ним большевистских комиссаров, то и теперь можно к кулакам-специалистам, принятым в колхоз, приставлять контроль из батраков”.[492] В самом деле, если бывшим царским офицерам доверялось оружие, почему нельзя бывшим кулакам доверить плуг? Нелепость! Газета расценила выступление Самоделова как “оппортунистическую вылазку”, объявив его сторонником партийную ячейку, не давшую “оппортунисту” отпора.

Ни одного кулака к весне тридцать первого года в районе, конечно, уже не проживало. “Кулак” превратилось в слово-пугало, метку людей, у которых имелась хотя бы пригоршня зерна. Поход против них возглавил Кочетов, чувствовавший по отношению к крестьянам непонятное озлобление. Стоило в апреле председателю колхоза “Первый путь” двадцатипятитысячнику Клевцову и секретарю партбюро Жукову подписать ходатайство о возвращении в колхоз раскулаченного Зуйкова – хорошего специалиста, как на заседании бюро Клевцову объявили выговор, а Жукова исключили из партии. Всего лишь за ходатайство! Между прочим, в Малой Сердобе старики с уважением отзывались о двадцатипятитысячниках Клевцове и Друдзе. Они были, возможно, не шибко грамотными, но честными большевиками.

Не мытьем, так катаньем, на 1 апреля 1931 года команда Кочетова загнала в колхозы по району 26 процентов хозяйств в дополнение к прежним 30-ти. С весны по какой-то причине нажим ослаб. На 11 февраля 1932 года колхозниками показано 68 процентов хозяйств вместо требуемых 100. А уж как старался райком... Вот несколько фрагментов из материалов уголовного дела. Однажды в Турзовку приехала уполномоченная райкома Беляева, приказав председателю сельсовета Шанину собрать по селу всех гусей и загнать на общий двор. Можно только представить, какой по селу стоял в тот день гусиный гогот. На дворе оказалось 170 голов. Не согласный с требованием Беляевой и под давлением односельчан Шанин поехал “за правдой” в райком. Но правда давно уже не ночевала в этом доме. Кочетов приказал председателю немедленно продать всех гусей Живсоюзу по твердой цене, чтобы в районе была гусиная ферма. Изъявив внешнюю покорность, Шанин вернулся в Турзовку, но раздал гусей по дворам. Примчался Кочетов, наорал: “Под суд отдам! Ноги повыдергаю!” и гуси, 170 голов, возбужденно гогоча, прошествовали на общий двор. Свидетели Журлов, Малугин и другие приводили суду многочисленные доказательства самодурства ответсекретаря. Обобществление скота в Сердобе производилось так: уполномоченные ходили по дворам, брали телят, овец и уводили, свидетельствовал Журлов. Такого не было со времен “кубанского погрома” 1717 года. Кочетов, словно печенег, наводил ужас одним своим появлением. “Бывало, как увидим его машину, так все и прячемся”, говорил суду Малугин. Или, например, 20 апреля Кочетов самолично назначил бригадиром тракторной бригады колхозника Бочкарева, а на другой день приказал арестовать его за какое-то хозяйственное упущение. Известного своей честностью большевика с 1919 года Друдзе называл сволочью и грозил расстрелом.[493] Таким был секретарь: голова сеном набита, трухой припорошена.

Вторым персонажем по числу обвинений на суде был начальник милиции Автаев. Свидетели Аброськин, Журлов и Пушкин рассказали о необоснованных арестах колхозников, произведенных по указаниям Автаева, в том числе бедняков. Работавший милиционером Аброськин видел, как в милицию приводили колхозников, обутых в лапти. Будучи уполномоченным в колхозе и узнав, что несколько колхозников не вышло на работу, Автаев послал к ним активистов забрать весь хлеб, какой только был в доме. При этом руководствовался логикой: “Не будет хлеба – сами прибегут на работу”. По свидетельству Жукова, “в Сердобе нет ни одного не обысканного двора”. В дни “штурма”, рассказывал суду свидетель Аброськин, “по распоряжению Кочетова, Чувилина и Автаева, в милицию ежедневно приводили по пять-семь колхозников, арестованных по малейшему поводу”. Единоличников даже не считали. В продолжение “штурма”, по словам Аброськина, в районе арестовано около 100 человек.

Всю живность Кочетов и его команда отбирали у крестьян в целях организации животноводческих ферм. Поэтому к весне тридцать второго у единоличников не стало лошадей. Страшная трагедия! Конь для крестьянина первый друг, ближе родного сына. Не зря до сих пор не забыт в Сердобе старинный крестьянский анекдот. Едут сын с отцом в поле. Сын как дернет – издал сильный природный звук. Отец подумал – лошадь и говорит: “На здоровье, Гнедой!” Сын в ответ: “Это я, тятька”. Отец ему с досадой: “Что б тебя разорвало!” И вот лошадей в частном секторе не стало, а приспела пора пахать огороды, сеять картофель. На Лысовке братья Пчелинцевы  впряглись в однолемешный плуг, вспахали огород, захотелось выпить. По соседству ковырял землю лопатой Осип Полубояров. “Оська, давай и тебе вспашем!” крикнул старший. “Пашите”. Мужики поплевали в ладони да потащились с плужком по позьму. Мимо шел на работу прокурор Автаев. Подозвав к себе Полубоярова и пахарей, строго приказал прекратить “дискредитацию Советской власти”. Мужики не спорили. Но, отойдя на полсотню шагов и оглянувшись, прокурор увидел, что те как ни в чем не бывало продолжали допахивать позьмо. Через час на Лысовку прибыли милиционеры и арестовали всех троих. Старший Пчелинцев, чуя недоброе, успел бежать в село Грабово. В кутузке оказались Осип Полубояров да Иван Пчелинцев.

Судебный процесс проходил на Драгунских горах в районном суде. Никто не ожидал, что за такой пустяк обоих будут судить по расстрельной статье за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Защитником выступал известный по предыдущим главам бывший революционер Н.Н. Сорокин. Николай Никифорович фактически выиграл процесс, доказав, что главный свидетель, активистка по прозвищу Каштаниха, не могла слышать из-за дальности расстояния “контрреволюционные” речи подсудимых. Но суд определил Ивану расстрел, а Осипу десять лет. Их отвезли в Саратов. А года через два одного за другим выпустили из “каменных мешков”, как назывались камеры. Накануне между начальником тюрьмы и Иваном Пчелинцевым состоялся примечательный диалог. Иван совершенно не умел общаться без матерщины. Если перевести их беседу на нормальный язык, получится странный разговор блюстителя закона с “контрреволюционером-агитатором”, не могущим связать двух слов:

Где находится станция Петровск, знаешь?

Кто знат...

Если я тебя отпущу, ты дорогу домой найдешь?

Кто знат...

Ну, а где твой дом?

Кто знат...

Кончилось тем, что начальник тюрьмы дал Ивану в провожатые милиционера, который покупал ему билет, носил кипяток, давал еду, искал подводу в Петровске и лично проводил до дороги в Сердобу. В Саратов Ванька ехал арестантом, обратно как барин. Возможно, досрочное освобождение из “каменных мешков” стало возможным благодаря аресту инициатора этого дела, прокурора Автаева.

Полные итоги кипучей деятельности Кочетова еще, как говорится, ждут своего исследователя. По моим подсчетам, получается следующая картина. За этот период вступило в колхозы в районе 808 хозяйств, а число единоличных хозяйств уменьшилось на 1430. Разница составляет, таким образом, 622 хозяйства. Конечно, среди последних неизбежно есть такие, что выбыли по собственной воле, вступившие в колхоз повторно, но в целом цифра 622 объективно рисует итог годичного воеводства Кочетова. Только за один 1931 год численность населения района уменьшилась с 50 до 45,7 тыс. человек. Если бы она уменьшалась на такое же количество в нынешнее десятилетие, то через три года в районе не осталось бы ни одного жителя. По другим данным,[494] рисуется еще более ужасная картина с начала коллективизации. По состоянию на 1 апреля 1931 г. “...из состава населения района выбыло значительное число хозяйств. Уменьшение плотности населения произошло вследствие твердого проведения в жизнь лозунга “Ликвидации кулачества как класса” и частью за счет отказавшихся по различным причинам землепользователей, выбывших из пределов района и лишенных пользования землей... В результате учета населения... выявилось всего в районе 9.825 дворов с 47.355 душами против 11.151 двора с 54.892 душами [вероятно, по данным 1928 года]. Таким образом, выбыло из района 1.326 хозяйств с 7.537 душами”. Пустая земля вот что такое кочетовщина. Несмотря на репрессии план хлебозаготовок за первый “колхозный” год район выполнил лишь на 80 процентов, причем сельсовет сумел собрать с единоличников всего-навсего 12 процентов от запланированного.[495] Последняя крайне низкая цифра означает, что у единоличников хлеб вымели до последнего, в противном случае с них бы сумели взять и 100 процентов.

1 января 1931 года вышло решение о создании Малосердобинской машинно-тракторной станции (МТС). Ее планировалось открыть к весне тридцать второго, построив производственные корпуса на пустыре южной окраины села, за ярмарочным местом. Рядом с МТС готовилась площадка под аэродром на земле саполговского колхоза “Мысль Ленина”. Спустя год в МТС работало 68 человек, но фактически она еще не пахала и не сеяла, приступив к основной своей работе лишь весной 1933 года. Станция обслуживала десятка полтора колхозов, включая три в районном центре (горскую “Смычку” обслуживала Марьевская МТС). За услуги колхозы ежегодно расплачивались частью урожая. Век Малосердобинской МТС кончился в 1958 году, когда 30 мая приказом по областному управлению сельского хозяйства она была преобразована в ремонтно-техническую станцию, а 24 марта 1959 года прекращена деятельность и РТС, которая влилась в состав колхоза имени Ворошилова.

Под рокот первых тракторов в селе началась голодовка. Показательно, что старожилы запомнили прибытие тракторов в 1925 году и забыли о том, как это происходило в 1933-м. Голодный ко всему равнодушен, кроме еды.

 

 Глава XXХII. Царь беспощадный

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

                                      (Н. А. Некрасов).

 

Ближайшая и непосредственная причина голода отсутствие у крестьян запасов зерна и поголовья животных. Колхозы, получив крайне низкие урожаи, не выполнили план заготовок. С августа 1932 года актив кинулся выгребать зерно у “богатых” на основании решения сельсовета от 19 августа о наложении твердого задания на “кулаков” и “зажиточных”, насчитавшего аж 86 таких хозяйств. Каждую неделю до наступления зимы сельсовет причислял к “кулакам” все новые и новые хозяйства. 13 ноября на расширенном заседании оргбюро сельсовета вновь рассматривался ход выполнения плана хлебозаготовок. Ораторы констатировали: хлеба нет, взять неоткуда.

Бочкарев: “Вот, товарищи, я слушал членов сельсовета. Они защищают единоличников: [якобы] в настоящее время [единоличники] живут лучше колхозников. [Но] у них нет хлеба, нет денег. Одним словом, с них нечего взять. [...] Невозможно не только взять с них задолженность, [но] даже семена не возьмешь с той площади, которую колхоз им отрезал”.

Пчелинцева: “Вот почему нельзя брать: потому что все [единоличники] едят хлеб-лебеду. Отобрали лошадей у единоличников в прошлом году и ничего не заплатили”.

Ей возразил Кулаков: “...Создается печальное положение, это создали мы... Члены сельсовета защищают единоличников: у них нет хлеба и выполнить план хлебозаготовок невозможно. [Но] урожай у единоличников был хорош, и выполнить план хлебозаготовок можно безоговорочно”.[496]

Поговорили, поспорили. В декабре и этот состав сельсовета решением райисполкома был распущен.[497] Мобилизовали (выборы не проводились) новый состав, снова никакого толку. В начале 1933 года взялись выгребать семена у всех подряд, единоличников и колхозников. После этого начался голод, какого не знала Малая Сердоба при всех 15-ти предыдущих правителях России. О ситуации, сложившейся в колхозах назадолго до начала сева, рассказывает протокол очередного пленума сельсовета от 6 февраля. Особый интерес представляют доклады председателей колхозов, из которых складывается убийственная картина катастрофического падения производственной базы. Вот какими ресурсами располагали хозяйства.[498]

  

Колхозы

Лошадей

Плугов

Борон

Сеялок

Семян (ц)

Кузнецовский

Саполговский

Горский

Макаровский

   101

90

48

69

 86

55

41

20

 Нет св.

117

  61

Нет св.

 8

10

Нет св.

Нет св.

260

 22

    5,9

    5,3

Итого

308

202

Нет св.

Нет св.

  293,2

 

Сравнивая данные цифры с показателями предыдущих годов, можно твердо говорить о катастрофе. В МТС только-только начали поступать трактора и комбайны, люди еще не имели навыков работы на них, от них не следовало ожидать высокой производительности, но уже не стало и лошадей, а оставшиеся клячи не годились для работы. Впервые в истории села решили использовать вместо лошадей коров. Макаровский председатель Заляднов, в порядке самокритики, заявил, что в его хозяйстве еще не приступили к обучению коров снегозадержанию. Вероятно, сверху требовали даже этого, чего никогда не наблюдалось в истории русской деревни. Но куда деваться, если в саполговском колхозе из 90 признана упитанной лишь одна лошадь, 15 ниже средней упитанности, худых 74. В кузнецовском из 101 средней упитанности 40, остальные, надо полагать, ниже средней и худые. Горский и макаровский председатели о состоянии коня умолчали; наверняка положение с тягловой силой здесь было не лучше, чем у первых двух хозяйств.

Агроном Анатолий Иванович Колосов называл лебеду “мать белая”, перефразировав научное название “марь белая”. Как мать, она не раз спасала крестьян от голодной смерти. Из лебеды делали ботвинью – холодную похлебку на квасу, употребляемую летом в пищу: собирали молодые листья и дягиль лебеды, отваривали, протирали сквозь решето и заливали квасом. В неурожайные годы лебеду обмолачивали, перемалывали и, смешав эту муку с ржаной, пекли хлеб. Он невкусен, но и не очень вреден, если умело приготовить. Лебеду величали вторым хлебом. В 1775 голодном году, когда рожь продавалась до 10 рублей за четверть, лебеда стоила от 3 до 7 рублей.[499] Поговорка гласила: “Не то беда, что во ржи лебеда, а вот много беды, как ни ржи, ни лебеды”.

Высокая смертность от голода во многом объясняется неумением людей выживать в экстремальных ситуациях. Их не учили этому. Если в 1921–1922 годах в газетах печатались инструкции, как правильно питаться при недостатке пищи, то в 1933-м о таких вещах не заикнулась ни одна газета – “контрреволюционная агитация”. От растительных суррогатов проку мало, только обманчивое ощущение наполненности желудка. Следует пить только кипяченую воду, как можно меньше двигаться, теплее одеваться. Только разъяснение простейших правил выживания могло сохранить многие жизни. В принципе, можно жить месяц и более, обходясь перечисленным минимумом. Люди этого не знали, игнорируя простейшие правила гигиены. Не случайно смерть настигала крестьян даже в июле, когда в огороде появились овощи. Их ели немытыми, вносили инфекцию, расстраивали желудки, ослабевший организм не мог этому противостоять. Вот скорбный список зарытых на Никольском и Михайловском кладбищах в 1933 году. Помяните их!

 

ФИО

Возраст

Дата

смерти

Причина смерти

Социальное

положение

Адрес

Аверин Алексей Петрович

75

25.4

Голод

Колхозник

Нет сведений

Аверин Захар Семенович

40

10.4

Голод

Колхозник

Щербаковка

Аверина Арина Ивановна

75

25.6

Старость

Единоличница

1 Мая

Аверина Евдокия Моисеевна

76

25.7

Старость

Колхозница

Нет сведений

Акимова Марфа Емельяновна

72

29.7

Старость

Служащая

Серповка

Аничкина Надежда Митрофановна

43

17.6

Голод

Колхозница

Лысовка

Антропова Мария Анисимовна

60

2.5

Голод

Колхозница

Драгунка

Асташин Андрей Григорьевич

30

25.3

Туберкулез

Председатель сельсовета

Баранов Матвей Филиппович

65

25.4

Голод

Колхозник

Посад

Бочкарев Вал. Осипович

1

15.7

Голод

Единоличники

МТС

Бочкарев Василий Данилович

42

1.5

Голод

Колхозник

Потрясовка

Бочкарев Григорий Васильевич

22

12.6

Голод

Колхозник

Ниж. Саполга

Бочкарев Федор Васильевич

16

15.5

Голод

Колхозник

Потрясовка

Бочкарева Дарья Аверьяновна

65

10.6

Воспаление легких

Колхозница

Колхозная

Бочкарева Мария Павловна

1

13.3

Воспаление легких

Нет сведений

Потрясовка

Бочкарева Матрена Ивановна

36

10.10

Малярия

Единоличница

Ворошилова

Бочкарева Евдокия Степановна

70

25.6

Старость

Единоличник

Клещёвка

Бочкарев Трофим Егорович

38

9.5

Туберкулез

Рабочий

Субботина толика

Бочкарева Екатерина Михайловна

8 мес.

24.4

Воспаление легких

Нет сведений

Шуваева толика

Бочкарева Пелагея Киреевна

50

8.6

Тиф

Колхозница

Верх. Саполга

Бочкарева Евдокия Васильевна

4

25.5

Голод

Единоличники

Шайкина толика

Варыпаев Матвей Михайлович

50

20.5

Голод

Колхозник

Юровка

Варыпаев Борис Ефимович

3 мес.

21.6

Голод

Служащие

1 Мая

Варыпаев Михаил Ефимович

3 мес.

23.6

Голод

Служащие

1 Мая

Варыпаева Вера Андреевна

2

7.1

Сердце

Нет сведений

1 Мая

Веселова Любовь Арсеньевна

15

16.4

Голод

Колхозница

Посад

Волков Тимофей Моисеевич

40

5.5

Голод

Колхозник

Посад

Волков Павел Тимофеевич

8

25.4

Голод

Колхозники

Посад

Волков Алексей Тимофеевич

5

27.4

Голод

Колхозники

Посад

Гомозов Николай Яковлевич

58

6.3

Сердце

Раскулачен

Нет сведений

Горшков Иван Максимович

55

10.5

Голод

Колхозник

Щербаковка

Горшков Иван Максимович

55

26.5

Голод

Единоличник

Казанкова толика

Горшков Дмитрий Родионович

65

25.4

Голод

Колхозник

Драгунка

Горшкова Раиса Алексеевна

1

21.4

Голод

Не указано

Драгунка

Горшкова Агафья Александровна

65

21.4

Старость

Нет сведений

Драгунка

Горшков Алексей Степанович

12

5.4

Голод

Единоличники

Драгунка

Горшков Степан Родионович

65

10.4

Туберкулез

Единоличник

Драгунка

Горшков Петр Степанович

22

25.4

Голод

Единоличник

Драгунка

Гребенщикова Александра Кузьминична

1

18.6

Понос

Колхозники

Крючкова толика

Гудков Сергей Калинович

47

23.2

Туберкулез

Колхозник

Шимровка

Гудкова Анна Васильевна

1

2.3

Вос. легких

Служащие

Перелётовка

Гулина Акулина Васильевна

42

30.4

Голод

Колхозница

Щербаковка

Гулина Пелагея Ефимовна

5

20.5

Голод

Колхозники

Щербаковка

Гулина Вера Ефимовна

3

10.5

Голод

Колхозники

Щербаковка

Дёмин Владимир Иванович

3

18.5

Голод

Колхозники

Юровка

Денисов Михаил Маркиянович

9

17.5

Воспаление легких

Нет сведений

Лысовка

Долгов Иван Васильевич

45

25.4

Голод

Колхозник

Рожкова толика

Евстигнеев Иван Иванович

73

27.6

Голод

Единоличник

Пугачева

Ельнов Николай Иванович

2 мес.

10.7

Голод

Единоличники

Садовая

Жирнов Василий Иванович

55

27.5

Голод

Колхозник

Потрясовка

Жирнов Иван Яковлевич

49

14.3

Туберкулез

Нет сведений

Потрясовка

Жирнова Аграфена

60

10.5

Голод

Единоличница

Потрясовка

Жирнова Елена Ивановна

3

15.5

Голод

Единоличники

Потрясовка

Жирнова Анна Васильевна

34

30.5

Тиф

Единоличница

Казанкова толика

Жирнова Мария Федоровна

13

7.8

Голод

Единоличники

Казанкова толика

Жирнова Евдокия Трофимовна

9

26.12

Воспаление легких

Колхозники

Умёт

Жирнова Аграфена Киреевна

30

14.5

Женская болезнь

Нет сведений

Умёт

Жирнова Анна Васильевна

30

27.5

Голод

Единоличница

Казанкова толика

Жуков Федор Васильевич

45

12.6

Голод

Колхозник

Пугачева

Жуков Николай Федорович

3

19.1

Воспаление легких

Колхозники

Умёт

Жуков Осип Федорович

75

1.4

Голод

Единоличник

Потрясовка

Жукова Анна Михайловна

2

5.5

Голод

Единоличники

Щербаковка

Жукова Мария Кузьминична

65

8.5

Голод

Колхозница

Щербаковка

Журлов Иван Иванович

40

25.4

Голод

Колхозник

Щербаковка

Журлов Иван Иванович

2

19.5

Голод

Колхозники

Щербаковка

Журлова Наталья Киреевна

35

5.5

Голод

Колхозница

Щербаковка

Журлова Анастасия Анисимовна

50

18.6

Голод

Колхозница

Крючкова тол.

Журлова Вера Ивановна

1 мес.

12.12

Нет сведений

Единоличники

Рожкова толика

Журлова Анна Владимировна

55

8.6

Туберкулёз

Единоличница

Тюнбай

Журлов Алексей Иванович

48

28.4

Голод

Единоличник

Посад

Журлов Павел Михайлович

16

25.5

Голод

Единоличник

Шуваева тол.

Журлова Александра Михайловна

5

18.7

Голод

Единоличники

Стрельникова толика

Журлов Николай Степанович

60

26.7

Голод

Единоличник

Стрельникова толика

Журлов Иван Иванович

19

15.5

Голод

Единоличник

Юровка

Забелина Пелагея Ивановна

14

15.6

Голод

Колхозники

Рожкова толика

Забелина Ксения Павловна

45

28.2

Воспаление легких

Нет сведений

Шимровка

Заварзин Андрей Григорьевич

26

12.5

Тиф

Нет сведений

Макаровка

Зацепина Хавронья Анисимовна

40

25.5

Голод

Колхозница

Перелётовка

Зацепина Клавдия Петровна

1

2.6

Голод

Колхозники

Перелётовка

Иноземцева Матрена Макеевна

40

15.6

Голод

Единоличница

Степана Разина

Казанкин Иван Павлович

62

20.6

Голод

Единоличник

Кузнецовка

Казанкин Евгений Петрович

1

15.2

Дифтерия

Нет сведений

Ленинская

Казанков Кузьма Петрович

75

20.5

Голод

Единоличник

Казанкова толика

Казанцев Даниил Михайлович

46

25.11

Туберкулёз

Слесарь

Пугачева

Казанцев Андрей Максимович

30

1.6

Голод

Колхозник

Язькова толика

Казанцев Максим Лаврентьевич

65

7.6

Понос

Колхозник

Язькова толика

Казанцев Василий Степанович

66

1.3

Воспаление легких

Нет сведений

Макаровка

Казанцев Кузьма Васильевич

42

8.7

Воспаление кишок

Единоличник

Макаровка

Казанцев Николай Иванович

3

15.4

Воспаление легких

Нет сведений

Юровка

Казанцев Тихон Иванович

70

17.4

Старость

Нет сведений

Шуваева толика

Казанцев Федор Алексеевич

30

22.5

Голод

Колхозник

Казанкова толика

Казанцев Николай Иванович

4

13.5

Голод

Колхозник

Юровка

Казанцев Евгений Дмитриевич

8

28.6

Голод

Колхозник

Ниж. Саполга

Казанцева Вера Дмитриевна

10

3.7

Голод

Колхозница

Ниж. Саполга

Казанцева Александра Дмитриевна

12

8.7

Голод

Колхозница

Ниж. Саполга

Казанцев Иван Федорович

40

25.4

Сердце

Колхозник

1 Мая

Казанцева Пелагея Емельяновна

40

8.7

Голод

Колхозник

1 Мая

Казанцев Константин Иванович

7 мес.

6.6

Голод

Колхозник

1 Мая

Казанцева Клавдия Ивановна

11

20.7

Голод

Колхозница

1 Мая

Казанцева Агафья Осиповна

40

2.6

Голод

Колхозница

1 Мая

Казанцева Мария Ивановна

7

28.6

Голод

Колхозница

1 Мая

Казанцев Петр Ермолаевич

8

5.6

Голод

Колхозник

Потрясовка

Казанцев Михаил Ермолаевич

13

10.5

Туберкулёз

Служащий

Потрясовка

Казанцева Любовь Ермолаевна

11

16.7

Голод

Служащая

Потрясовка

Казанцева Мария Петровна

49

9.6

Туберкулёз

Колхозница

Потрясовка

Калашников Николай Федорович

3

10.6

Голод

Колхозник

Ниж. Саполга

Карякин Иван Михайлович

70

10.7

Голод

Единоличник

Колхозная

Карякина Анна Анисимовна

58

21.2

Вос. легких

Нет сведений

Перелётовка

Карякина Анна Петровна

85

14.5

Голод

Единоличница

Лысовка

Козин Василий Осипович

70

7.7

Голод

Единоличник

Кузнецовка

Козин Григорий Яковлевич

5

1.2

Воспаление мозга

Колхозники

Лысовка

Козин Григорий Васильевич

65

5.6

Голод

Единоличник

Нет сведений

Козина Анастасия Емельяновна

64

10.6

Голод

Единоличница

Нет сведений

Козина Мария Петровна

28

26.5

Голод

Единоличница

Посад

Козина Пелагея Ферапонтовна

65

29.4

Голод

Единоличница

Посад

Козина Мария Егоровна

4

22.4

Голод

Единоличники

Посад

Колосов Андрей Васильевич

55

22.4

Тиф

Нет сведений

Крючкова толика

Кондриков Иван Иванович

65

10.5

Голод

Колхозник

Субботина толика

Краснощёков Андрей Евдокимович

25

3.5

Голод

Колхозник

Посад

Краснощёков Иван Петрович

4

1.5

Голод

Колхозники

Посад

Краснощёкова Аграфена Тихоновна

44

10.9

Малярия

Пенсионерка

Садовая

Краснощёкова Мария Федоровна

7

28.7

Голод

Колхозники

Волкова толика

Кривоножкин Петр Антонович

35

5.5

Голод

Единоличник

Юровка

Кривоножкин Степан Фокеевич

65

27.5

Голод

Колхозник

Казанкова толика

Кривоножкин Федор Леонтьевич

70

28.6

Голод

Единоличник

Стрельникова толика

Кривоножкина Елена Трофимовна

20

28.12

Тиф

Колхозница

Умёт

Кривоножкина Мария Яковлевна

2

21.6

Голод

Колхозники

1 Мая

Крюков Василий Никифорович

56

30.5

Голод

Нет сведений

Якшамова толика

Крюкова Мария Федоровна

26

3.2

Малярия

Раскулачена

Нет сведений

Кулакова Анастасия Ивановна

4

10.8

Понос

Колхозники

Кузнецовка

Кулакова Анна Васильевна

74

7.1

Старость

Нет сведений

Рожкова толика

Курочкин Михаил Киреевич

75

5.5

Старость

Единоличник

Посад

Курочкин Дмитрий Михайлович

36

28.4

Голод

Единоличник

Посад

Курочкина Мария Дмитриевна

7

22.4

Голод

Единоличники

Посад

Курочкин Иван Дмитриевич

5

25.4

Голод

Единоличники

Посад

Курочкин Андрей Андреевич

35

10.5

Голод

Единоличник

Щербаковка

Курочкин Андрей Семенович

70

15.4

Голод

Колхозник

Щербаковка

Курочкина Евдокия Петровна

70

5.3

Старость

Нет сведений

Щербаковка

Курочкина Евдокия Петровна

70

25.5

Голод

Колхозница

Щербаковка

Курочкина Евдокия Ивановна

2

5.5

Голод

Колхозники

Щербаковка

Курочкина Анастасия Андреевна

1

20.5

Голод

Единоличники

Щербаковка

Курышов Федор Владимирович

19

24.6

Голод

Единоличник

Кузнецовка

Кутаков Михаил Родионович

65

13.5

Голод

Единоличник

Шайкина толика

Ланщиков Архип Демидович

40

25.5

Голод

Единоличник

Юровка

Ланщиков Максим Афанасьевич

42

19.11

Туберкулёз

Колхозник

Рожкова толика

Ланщиков Александр Николаевич

4

10.4

Голод

Единоличники

Потрясовка

Ланщиков Иван Никанорович

17

10.4

Голод

Единоличник

Потрясовка

Ланщиков Никанор Никифорович

45

10.4

Голод

Единоличник

Потрясовка

Ланщиков Иван Ильич

65

27.5

Голод

Колхозник

Потрясовка

Ланщикова Агафья

45

15.4

Голод

Единоличница

Потрясовка

Ланщикова Евдокия Никаноровна

6

15.4

Голод

Единоличники

Потрясовка

Ланщикова Екатерина Степановна

27

20.11

Воспаление легких

Колхозница

Потрясовка

Лебедева Лукерья Григорьевна

30

24.3

От родов

Нет сведений

Умёт

Лебедева Анна Евдокимовна

19

25.4

Голод

Колхозница

Посад

Лебедева Екатерина Сергеевна

2

15.5

Голод

Нет сведений

Посад

Лебедев Иван Сергеевич

30

8.5

Голод

Единоличник

Посад

Ломовцев Николай Иванович

16

18.5

Голод

Колхозник

Перелётовка

Ломовцева Мария Ивановна

19

20.5

Голод

Колхозница

Перелётовка

Ломовцев Василий Иванович

7

10.5

Голод

Колхозники

Перелётовка

Ломовцева Клавдия Ивановна

4

22.5

Голод

Колхозники

Перелётовка

Ломовцева Акулина

65

22.5

Голод

Колхозница

Потрясовка

Ломовцева Ксения Леонтьевна

70

22.4

Старость

Нет сведений

Шайкина толика

Ломовцев Афанасий Иванович

75

23.3

Голод

Единоличник

Шайкина толика

Ломовцев Василий Денисович

65

9.5

Воспаление легких

Нет сведений

Шайкина толика

Ломовцев Семен Денисович

56

22.4

Воспаление легких

Нет сведений

Шайкина толика

Ломовцев Петр Семенович

2

20.9

Понос

Единоличники

Якшамова толика

Ломовцев Иван Алимович

75

15.2

Старость

Нет сведений

Якшамова толика

Ломовцев Фома Иванович

70

12.4

Голод

Колхозник

Посад

Ломовцев Иван Васильевич

35

5.5

Голод

Колхозник

Посад

Ломовцева Мария Васильевна

35

20.5

Голод

Колхозница

Посад

Ломовцева Матрена Родионовна

60

16.4

Голод

Единоличница

Посад

Ломовцева Евдокия Васильевна

60

18.5

Голод

Колхозница

Перелётовка

Маврин Фрол Сергеевич

65

17.4

Голод

Единоличник

Посад

Маврин Филипп Сергеевич

60

12.4

Голод

Единоличник

Посад

Маврин Федор Филиппович

5

13.4

Голод

Единоличники

Посад

Маврина Акулина Матвеевна

40

14.4

Голод

Единоличница

Посад

Маврин Андрей Иванович

5

15.5

Голод

Единоличники

Шербаковка

Маврин Василий Иванович

8

12.5

Голод

Единоличники

Щербаковка

Манышев Петр Ермолаевич

50

15.8

Голод

Колхозник

МТС

Манышева Мария Ивановна

39

27.6

Голод

Единоличница

Якшамова толика

Марменков Петр Иванович

28

7.7

Голод

Единоличник

Якшамова толика

Марменков Иван Прокофьевич

57

22.11

Психич. больной

Колхозник

Сталина

Мартикова Аграфена Киреевна

65

26.4

Голод

Единоличница

Посад

Мизинова Ольга Владимировна

33

18.6

Голод

Колхозница

Шимровка

Милешин Василий Егорович

5

22.10

Понос

Служащие

Лесхоз

Милешина Мария Никифоровна

70

30.10

Старость

Служащие

Лесхоз

Недошивина Прасковья Ивановна

7

25.4

Голод

Единоличники

Щербаковка

Овчинников Григорий Васильевич

32

23.4

Туберкулёз

Служащая

Базарная

Овчинников Николай Яковлевич

5 мес.

12.5

Понос

Нет сведений

Драгунка

Овчинникова Аграфена Митрофановна

55

25.4

Голод

Единоличница

Драгунка

Орешин Михаил Петрович

54

1.7

Голод

Рабочий

Из с. Ключи

Панин Федор Федорович

57

7.8

Тиф

Колхозник

Ленина

Панина Анна Петровна

18

16.8

Тиф

Колхозница

Ленина

Панина Варвара Егоровна

70

25.5

Старость

Единоличница

Язькова толика

Паткин Павел Степанович

30

20.5

Голод

Единоличник

Шуваева толика

Паткин Михаил Павлович

8

21.5

Голод

Единоличники

Шуваева толика

Паткина Мария Павловна

5

28.5

Голод

Единоличники

Шуваева толика

Паткин Сергей Павлович

1

5.6

Голод

Единоличники

Шуваева толика

Паткин Степан Ильич

61

26.5

Язва желудка

Нет сведений

Крючкова толика

Пилюхин Николай Федорович

3

20.1

Нет сведений

Служащие

Неразборчиво

Плотников Илларион Ионович

60

28.4

Голод

Единоличник

Посад

Плотников Василий Кузьмич

49

3.4

Голод

Единоличник

Посад

Плотников Сергей Кузьмич

45

15.4

Голод

Единоличник

Посад

Плотников Иван Сергеевич

18

12.4

Голод

Колхозник

Посад

Плотников Антон Сергеевич

14

20.5

Голод

Колхозники

Посад

Плотников Алексей Сергеевич

12

24.5

Голод

Колхозники

Посад

Плотников Василий Федорович

62

20.6

Катар желудка

Единоличник

Потрясовка

Плотников Сергей Иванович

20

4.5

Голод

Единоличник

Драгунка

Плотников Андрей Васильевич

27

2.5

Голод

Колхозник

Драгунка

Плотников Иван Алексеевич

6

20.4

Голод

Колхозники

Драгунка

Плотникова Наталья Антоновна

35

25.5

Голод

Единоличница

Драгунка

Плотников Любовь Алексеевна

1

29.1

Нет сведений

Нет сведений

Драгунка

Плотников Григорий Алексеевич

53

28.2

Туберкулёз

Единоличница

Драгунка

Плотников Алексей Васильевич

25

10.5

Голод

Колхозник

Щербаковка

Плотникова Наталья Илларионовна

18

2.5

Голод

Единоличница

Посад

Полосухин Сергей Андрианович

15

19.6

Голод

Единоличники

Кузнецовка

Помякшев Николай Иванович

4

23.5

Голод

Единоличники

Юровка

Пономарев Степан Васильевич

41

7.5

Воспаление легких

Нет сведений

Шуваева толика

Пономарев Павел Н.

60

6.5

Голод

Колхозник

Драгунка

Пономарева Аграфена Павловна

40

28.4

Голод

Колхозница

Драгунка

Пономарев Николай Иванович

8 мес.

17.5

Голод

Колхозники

Драгунка

Пономарев Андрей Владимирович

28

26.5

Голод

Колхозник

Драгунка

Пономарев Федор Степанович

75

2.5

Голод

Единоличник

Щербаковка

Пчелинцев Емельян Тихонович

75

11.4

Старость

Колхозник

Рожкова толика

Пчелинцев Григорий Афанасьевич

45

20.5

Голод

Колхозник

Потрясовка

Пчелинцев Дмитрий Федотович

55

27.5

Голод

Единоличник

Потрясовка

Пчелинцев Федор Федотович

76

19.4

Старость

Нет сведений

Потрясовка

Пчелинцев Иван Михайлович

48

23.9

Малярия

Служащий

Сталина

Пчелинцев Иван Герасимович

78

14.10

Малярия

Служащий

Сталина

Пчелинцев Иван Степанович

27

12.4

Голод

Единоличник

Драгунка

Пчелинцев Михаил Мак.

20

26.5

Голод

Колхозник

Драгунка

Пчелинцев Степан Трофимович

65

25.2

Воспаление легких

Нет сведений

Драгунка

Пчелинцев Григорий Федотович

56

10.3

Нет сведений

Нет сведений

Драгунка

Пчелинцева Клавдия Павловна

2

30.1

Сердце

Служащие

Нет сведений

Пчелинцева Мария Васильевна

55

15.12

Катар желудка

Колхозница

Якшамова толика

Пчелинцева Марфа Федоровна

75

26.3

Старость

Нет сведений

Язькова толика

Расческов Василий Яковлевич

39

23.6

Дизентерия

Колхозник

Серповка

Расческов Даниил Абрамович

70

13.5

Голод

Единоличник

Шайкина толика

Рыбаков Егор Степанович

14

2.4

Воспаление легких

Нет сведений

Шайкина толика

Рыбаков Михаил Тимофеевич

7

1.1

Воспаление легких

Нет сведений

Дрягина толика

Рыбаков Филипп Осипович

49

6.3

Воспаление легких

Рабочий

Нет сведений

Рыбакова Акулина Михайловна

72

5.5

Старость

Колхозница

Посад

Рыбаков Василий Тимофеевич

5

27.6

Голод

Единоличники

Клещёвка

Рыбаков Иван Тимофеевич

19

7.6

Голод

Единоличник

Клещёвка

Рыбаков Тимофей Филиппович (?)

30

5.6

Голод

Единоличник

Клещёвка

Рыбакова Мария Тимофеевна

1

12.6

Голод

Единоличники

Клещёвка

Рыбаков Николай Филиппович

55

8.5

Голод

Единоличник

Шайкина толика

Рыбаков Григорий Николаевич

20

15.5

Голод

Единоличник

Шайкина толика

Рюмина Матрена Семеновна

56

22.5

Голод

Единоличница

Щербаковка

Рюмина Евдокия Григорьевна

60

11.5

Болезнь легких

Нет сведений

Шуваева толика

Садомова Афимия Сергеевна

60

18.4

Голод

Единоличница

Посад

Симакин Сергей Филиппович

44

19.6

Голод

Единоличник

Умёт

Симакин Данила Иванович

60

26.5

Голод

Колхозник

Посад

Симакин Иван Родионович

75

15.5

Голод

Колхозник

Щербаковка

Симакин Тимофей Лаврентьевич

75

25.4

Голод

Колхозник

Щербаковка

Слепов Михаил Григорьевич

70

10.11

Старость

Иждивенец

Ленинская

Смирнов Тимофей Тимофеевич

34

15.5

Голод

Колхозник

Потрясовка

Смирнова Пелагея Алексеевна

75

5.5

Старость

Колхозник

Потрясовка

Смирнова Аграфена Яковлевна

61

1.12

Старость

Единоличница

Потрясовка

Смирнова Анна Ивановна

1

7.7

Голод

Единоличники

Якшамова толика

Смирнов Кузьма Иванович

65

15.5

Голод

Колхозник

Шайкина толика

Смирнов Алексей Михайлович

1

12.5

Голод

Колхозники

Шайкина толика

Смирнов Андрей Трофимович

35

25.3

Голод

Единоличник

Шайкина толика

Смирнов Иван Андреевич

6

13.4

Голод

Единоличники

Шайкина толика

Смирнова Агафья Никандровна

65

15.5

Голод

Колхозница

Шайкина толика

Спицын Сергей Трофимович

75

1.3

Голод

Единоличник

Потрясовка

Спицын Зиновей Фролович

56

18.3

Воспаление легких

Нет сведений

Рожкова толика

Спицын Алексей Игнатьевич

8 мес.

27.11

Воспаление легких

Колхозник

Рожкова толика

Спицын Петр Родионович

55

18.4

Голод

Единоличник

Драгунка

Спицына Елена Максимовна

55

18.5

Голод

Единоличница

Драгунка

Спицына Прасковья Петровна

30

15.5

Голод

Единоличница

Драгунка

Спицын Иван Петрович

3

20.5

Голод

Единоличники

Драгунка

Степанова Агафья Васильевна

55

10.9

Малярия

Служащая

Нет сведений

Страхов Василий Иванович

75

10.10

Старость

Колхозник

Кузнецовка

Страхова Евдокия Кондратьевна

8

12.11

Воспаление легких

Колхозница

Кузнецовка

Страхов Надежда Кондратьевна

4

15.12

Малярия

Колхозница

Кузнецовка

Страхов Михаил Кондратьевич

1

6.12

Воспаление легких

Колхозница

Кузнецовка

Стрельников Данила Анисимович

70

10.5

Старость

Нет сведений

Поташ

Стрельников Василий Иванович

16

6.3

Воспаление легких

Нет сведений

Рожкова толика

Стрельников Константин Иванович

5

3.2

Воспаление легких

Нет сведений

Нет сведений

Стрельников Федор Иванович

2

25.2

Воспаление легких

Нет сведений

Посад

Стрельников Семен Анисимович

60

22.4

Голод

Колхозник

Посад

Стрельников Андрей Семенович

2

22.4

Голод

Колхозники

Посад

Стрельников Федор Иванович

3

15.4

Голод

Единоличники

Посад

Стрельников Иван Семенович

35

2.5

Голод

Единоличник

Посад

Стрельников Иван Сергеевич

12

25.4

Голод

Колхозники

Посад

Стрельников Петр Степанович

30

3.5

Голод

Единоличник

Посад

Стрельников Кирей Григорьевич

70

28.4

Голод

Колхозник

Посад

Стрельникова Мария Филипповна

4

27.4

Голод

Единоличники

Посад

Стрельникова Степанида Савельевна

50

25.3

Туберкулез

Нет сведений

Посад

Стрельникова Мария Семеновна

65

17.4

Старость

Единоличница

Посад

Стрельникова Татьяна Васильевна

28

26.4

Голод

Единоличница

Посад

Стульникова Тамара Михайловна

1

4.7

Голод

Служащие

Посад

Субботин Федор Максимович

60

25.4

Голод

Единоличник

Щербаковка

Субботин Борис Лаврентьевич

11

3.3

Воспаление легких

Нет сведений

Щербаковка

Субботин Иван Иванович

1

25.4

Голод

Единоличники

Субботина толика

Субботин Иван Васильевич

70

12.5

Голод

Единоличник

Субботина толика

Субботин Иван Иванович

24

15.5

Голод

Единоличник

Субботина толика

Сурков Иван Петрович

30

15.6

Голод

Колхозник

Лысовка

Сурков Дмитрий Степанович

62

28.4

Голод

Единоличник

Потрясовка

Сурков Тимофей Степанович

65

27.4

Голод

Колхозник

Потрясовка

Суркова Клавдия Ивановна

2

12.2

Понос

Колхозники

Степана Разина

Томашенцева Анна Михайловна

67

3.2

Старость

Единоличница

Королёва толика

Томашенцева Евдокия Ивановна

43

16.4

Болезнь легких

Нет сведений

Королёва толика

Трусов Николай Иванович

18

26.6

Голод

Колхозник

Драгунка

Ушаков Алексей Александрович

65

1.4

Сердце

Священник

Ниж. Саполга

Хребтищев Иван Григорьевич

18

20.11

Понос

Колхозник

Ленинская

Хребтищев Василий Степанович

12

29.3

Воспаление легких

Нет сведений

Посад

Хребтищев Иван Степанович

6

23.4

Голод

Единоличники

Посад

Хребтищев Иван Антонович

32

11.5

Слабость

Нет сведений

Лысовка

Хребтищев Тихон Киреевич

52

20.3

Сердце

Нет сведений

Лысовка

Челобитчикова Акулина Архиповна

50

22.5

Голод

Единоличник

Казанкова толика

Чернова Мария Павловна

1

26.4

Оспа

Нет сведений

Шайкина толика

Шайкин Герасим Павлович

62

17.1

Старость

Нет сведений

Шайкина толика

Шамаев Федор Максимович

50

9.6

Голод

Единоличник

Клещёвка

Шамаева Раиса Николаевна

3 мес.

13.4

Воспаление легких

Нет сведений

Дрягина толика

Шанин Петр Васильевич

13

10.8

Голод

Единоличники

Крючкова толика

Шанина Мария Федоровна

22

25.5

Голод

Единоличница

Юровка

Шанина Мария Федоровна

22

24.4

Воспаление мозга

Нет сведений

Шуваева толика

Ширяев Антонина Ефимовна

6 мес.

13.6

Понос

Дочь милиционера

 

Шишканова Людмила Евгеньевна

1

9.11

Дифтерит

Служащие

Нет сведений

Щекин Семен Иванович

75

15.6

Голод

Единоличник

Кузнецовка

Щекина Мария Ивановна

75

15.6

Старость

Единоличница

Кузнецовка

Щербаков Иван Нефедович

1

1.8

Воспаление кишок

Колхозники

Советская

Щербаков Василий Васильевич

4 мес.

8.2.1934

Голод

Колхозники

Королева толика

Погибло по возрасту:                                                         По месяцам:

до одного года 29                                        январь 8                           июль 18

от одного до трех лет 20                              февраль 12                       август 7

от четырех до десяти лет 41                         март 20                            сентябрь 4

от 11 до 20 лет 35                                       апрель 78                         октябрь 5

от 21 до 60 лет 126                                      май 107                            ноябрь 7

старше 60 лет 74                                         июнь 51                            декабрь 8

Всего 325 человек.

 

Приведенный список не полон: не все сохранились бланки с записями, часть жителей погибла в пути, пытаясь добраться до хлебного места. Если выстроить диаграмму, нетрудно убедиться, что кривая смертности с февраля взлетает вверх, делает еще более высокий скачок в апреле, достигает своего пика в мае, снижается, продолжая оставаться высокой, в июне, продолжает снижаться в июле и лишь с сентября войдет в норму. Повышение смертности в феврале и марте объясняется тем, что кончились продукты, заготовленные на зиму, остатки же хлеба выгребли на семена. В это время в колхозах семян не было, члены сельсовета собирали их по дворам. Сохранился протокол заседания его пленума от 6 февраля 1933 года. Рассматривался вопрос о готовности к посевной. У макаровского колхоза (председатель Заляднов) всех семян оказалось (в центнерах) 2,3, саполговского (Ломовцев) 22, кузнецовского (Плотников) 260,1 (не хватало 1500), михайловского (Антропов) 5,9 центнера. По моим подсчетам, семенная потребность четырех колхозов составляла примерно 6800 центнеров, а имелось лишь 290,5 центнера. Уполномоченные по единоличным секторам Ефрем Лаврентьевич Рыбаков (Горы), Иван Иванович Шанин (Саполга) доложили, что обошли всех единоличников и наскребли только 189 килограммов. “Ездили с обысками с тов. Антроповым, но ничего не нашли”, сказал Шанин. На пленуме вновь поднималась проблема саботажа. “Наши активисты, состоящие у власти, заявил член пленума Медведев, – не желают выполнять директивы вышестоящих органов”. Скотников добавил: “Бригадиры, члены сельсовета, правления колхозов сами не засыпали семена, а колхозник [тем более не будет] засыпать”. Член сельсовета Ломовцев, “саботирующий по саполговскому участку” и бригадир Ф.Я. Казанкин (по-видимому, из Макаровки) “за саботаж”  отданы под суд. Пленум принял ряд других строгих мер, определив 15 февраля крайней датой окончания работ по засыпке семян.[500] Строгости не привели к положительному результату. 9 марта сельсовет в расширенном составе вновь рассматривал тот же вопрос. Более или менее “отличились” горские активисты: они отыскали пять ям[501] и засыпали в колхозный амбар 28 центнеров семян. “За саботаж” пленум отдал под суд члена сельсовета И.Н. Лебедева (Умет), собравшего только 35 пудов семян, вынес порицание В.И. Кулакову (Кузнецовка), Е.Л. Рыбакову (Горы), Александре Никифоровне Сорокиной (Горелая улица), предупредив, что, если они в течение трех суток не справятся с заданием, их также отдадут под суд.[502] Члены сельсовета охотно сажали друг друга в тюрьму. А ведь были односельчанами, знакомыми с детства! То, что произошло в 1937 году, когда легендарные красные полководцы голосовали за расстрел своих коллег, имело аналог уже в годы коллективизации. Если в 1929 году из 19 членов райисполкома 8 отдано под суд, то с 1931 по 1933 за решеткой не раз оказывались полные составы райисполкома и сельсовета. Некоторые “активисты” сидели дважды, первый раз за “саботаж”, вдругорядь за “перегиб”.

Итак, в феврале начале марта остатки зерна у колхозников и единоличников насильственно изъяли в связи с предстоящей посевной. Психоз под названием “сдай семена” спровоцирован сверху теми, кто организовал голод. Они говорили: государство семян не даст, на него не рассчитывайте. Объединенный спецномер газет “Поволжская правда” и “Советская деревня” за 16 февраля вышел под аршинными заголовками: “Колхозник должен знать, что семссуду государство не даст”, “Семена должны быть собраны”. Многие заголовки посвящены “врагам с партбилетами”, то есть местному начальству, “саботирующему” колхозное строительство. От газетного номера пахло Освенцимом. Вообще, зловещая роль средств массовой информации в годы коллективизации требует отдельного разговора. Именно они создавали зловонную атмосферу, в которой задыхалось все здоровое и могли жить лишь  паразитические существа. Читая газеты того времени, невозможно отделаться от чувства брезгливости и отвращения к журналистам.

В апреле голодные люди стали выползать на солнце; ослабленный организм легко поддавался простуде, и люди от нее умирали. С 1 по 10 апреля в селе погибло 9, с 11 по 20-е 21 человек. Высокий всплеск дала последняя десятидневка апреля 47 погибших. Обнажилась земля, люди стали искать корешки растений, прошлогоднюю картошку, свеклу, лук. Отвыкший от пищи желудок не мог переваривать грубую растительную пищу, и люди погибали уже от самой пищи. Та же причина смертности в последующие месяцы: не отсутствие пищи, а неправильное ее использование. Пекли совершенно бесполезные с точки зрения усвояемости пищи лепешки из травы, иногда перемешанной с лебедой и мякиной. Чтобы она проходила через пищевод, лепешки запивали сырой колодезной или речной водой, чего также нельзя делать из-за опасности занесения инфекции. Непереваренная пища не желала покидать кишечник, дети исходили криком, матери (простите за натурализм) выковыривали у них спекшуюся массу из заднего прохода. В больнице делали операции по разрезанию прямой кишки.

Подсчеты, произведенные по приведенному списку, показывают, что 120 из них колхозники, 124 единоличники, 15 служащие, 3 рабочие, на 50 бланках указание на социальное положение отсутствует. На мой взгляд, это, в основном, раскулаченные, которых пока не успели вывезти за пределы села. В этом убеждает то, что почти все они, 49 из 50-ти, умерли с 1 января по 30 мая, лишь один годовалый мальчик, Казанкин, умер 15 декабря (но, скорее всего, смерть наступила в декабре 1932 года, просто в бланке допущена описка). Почти половина лиц с неясным социальным статусом умерла от воспаления легких, что объясняется лишениями и холодом. Людей выгнали из домов, часть бежала от раскулачивания, беглецы обитали, где попало. Наверное, кому-то удалось выжить, скрываясь в лесах и дальних оврагах, но немало и погибло от голода и холода. О них говорил работник ОГПУ Кошкин на заседании бюро Малосердобинского райкома партии 29 апреля 1933 года: “На сегодняшний день в районе скрывается из лиц, бежавших, осужденных следствием [как выразился Кошкин], 469 чел. По линии РИКа надо спустить секретного порядка директиву о задержании”. На что член бюро Герасимов недовольно заметил: “Скоро поголовно пересажаем всех. Получается сплошная судейщина”.[503] Возможно, те, чей социальный статус в смертных бланках не определен, как раз и есть беглецы, которых отлавливало ОГПУ. Служащие и рабочие получали скромные пайки, помогавшие им перебиться. Среди служащих гибли, в основном, дети грудного возраста и до пяти лет (9), остальные умершие – подростки 1113 лет (2), пожилые (3), двое в рабочем возрасте скончались от туберкулеза и малярии. Трое рабочих погибли от туберкулеза и воспаления легких. Можно констатировать, что служащие и рабочие стали жертвами болезней, обострившихся в связи с  недостатком качественной пищи, поэтому их также можно причислять к жертвам голодовки.

Голод не чувствовался в крупных городах. В Ленинграде и Москве многие люди даже не догадывались о происходящем в глубинке. Из дневника художника Кацмана, побывавшего вместе с коллегами 6 июля 1933 года на кунцевской даче Сталина, видно, что вождь не только замечательно питался, но и пребывал в прекрасном настроении. “Подали  щи, закуски, колбасу, икру, сливочное масло, шашлык из свинины с картошкой, что-то такое с фазанами и еще что-то вкусное, писал Кацман. Было вино, потом дали водку и шампанское... Щи, действительно, оказались очень вкусными. Потом ели кто чего хочет. Я съел шашлык из свинины с картошкой”. В день, когда миллионы советских крестьян падали от голода, в Кремле ели шашлыки и “кто чего хочет”. Дремучим каннибализмом веет от тоста Сталина, произнесенного в тот вечер перед художниками, – “за самый лучший народ русский народ”, за “самую советскую нацию”.[504] Как пелось в революционной песне: “А деспот пирует в роскошном дворце, тревогу вином заливая”. Сталин мог быть довольным: умерщвление “самой советской нации” продолжалось успешно.

Голод тридцать третьего года нанес русской деревне незаживаемую рану. Ушли из жизни многие дорогие люди, оставшиеся в живых боялись вспоминать об этом ужасном времени. Покачнулась вера в Советскую власть, у крестьян появилась обида на нее. Пензенский историк Виктор Кондрашин, участник ряда международных научных конференций, относится к числу тех, кто считает голод в СССР искусственно организованным, определяя его как “средство террора по отношению к крестьянскому населению страны [...] Сам факт экспорта [советского зерна за рубеж], замалчивание голода и развертывание безнравственной пропагандистской кампании о достижениях колхозной экономики в условиях ежедневной гибели от голодной смерти тысяч людей, прямые обвинения в адрес крестьян за возникновение в деревне так называемых временных трудностей, на мой взгляд, остаются важнейшими аргументами в пользу концепции организованного голода,” убежден историк.[505] Несмотря на то, что некоторые ученые с ним не согласны, на мой взгляд, В. Кондрашин в принципиальном плане совершенно прав. Только я бы добавил к причинам голода умышленное вредительство на почве ненависти к крестьянину-труженику. Листая номера белогвардейских газет, выходивших в тридцатые годы за границей, ощущаешь злорадство по поводу гибели деревни. С коллективизации, а не с 1937 года, у белой эмиграции начинается переосмысление роли Сталина. В наиболее оголтелых антисоветских кругах голод рассматривался как наказание крестьян за поддержку, оказанную большевикам в годы революции, и обиды, учиненные дворянству. Бывший генерал А.В. Жиркевич, живший в голодном 1922 году в Симбирске, пересказывает в дневнике, что говорил ему один старый “интеллигент” о народе: “Когда я вижу свалившегося на городской улице мужика, то искренне радуюсь, видя, как он умирает или, лучше сказать, околевает от голода. Это ему плата за те муки, которые он принес, разоряя, грабя, убивая помещиков, пустив многих из них с их семьями по миру. Ну и околевай, черт тебя побери!”[506] Наивно думать, будто спустя десять лет по окончании Гражданской войны ненависть исчезла. Нет, подобные “интеллигенты” работали в наркоматах, крайисполкомах, районном звене, действуя по принципу “чем хуже, тем лучше”. Но вопрос вредительства требует отдельного изучения, разумеется, не в русле концепции, выраженной в сталинском “кратком курсе” истории партии.

По нашим подсчетам, в Малосердобинском районе погибло от голода в 1933 году не менее 2900 человек. Но еще более глубокие изменения наблюдались за годы коллективизации в социальной структуре.  

  

НАСЕЛЕНИЕ РАЙОНА ЗА ГОДЫ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ 

 

1.7.1930

15.6.1931

1.7.1932

1.7.1933

1.1.1934

 

Дворов

Жителей

Дворов

Жителей

Дворов

Жителей

Дворов

Жит.[507]

Дворов

Жителей

Служащие

371

691

871

2824

936

2954

Неизв.

3000

1170

3030

Колхозники

1662

7361

7676

36042

6326

30971

5263

24104

5665

23590

Единоличники

8520

43003

1957

11528

2524

10897

1409

7158

1107

4342

Кулаки

580

2784

234

1170

142

703

41

202

94

444

Прочие

18

72

131

395

95

240

240

Всего

11151

53911

10869

51959

10093

45765

6713

34704

8236

32022

 

При эволюционном, без потрясений, развитии Малая Сердоба к началу войны обещала стать городом с населением в 1315 тыс. жителей. Но из-за трагедии тридцатых годов населения в ней оказалось вдвое меньше. До июня 1931 года убыль составила 2 тыс., в основном за счет высылки более или менее зажиточных хозяев (всего кулаками было названо 2,7 тыс. крестьян), за 1931–1932 годы убыло 6,2 тыс. чел. (здесь кулаков относительно “немного” – 1170, остальные, видимо, арестованные, беглые, мобилизованные на строительство заводов и т.д.). За 1932–1933 годы уменьшение численности составило 11 тыс., несомненно, что половина из них – жертвы голодовки. До 1 января 1934 года население района уменьшилось еще на 2,7 тыс. Здесь и умершие от нехватки пищи, и беглые, и арестованные, но в основном сказалось снижение рождаемости. Разительные перемены произошли в структуре населения, внутри которого заметную роль стали играть служащие и рабочие МТС (по-видимому, в приведенных таблицах они записаны в служащие). Коренной житель села, крестьянин, на десятилетия превратился в человека второго сорта; ребята, заполняя в армии анкеты, стеснялись своего происхождения. Лиц, занимавшихся чисто сельским трудом (колхозников + единоличников + “кулаков”), становилось с каждым годом меньше: если в 1930 году их было 53148 чел., то каждый следующий год она падала ежегодно: на 4,4 тыс., 4,1 тыс., 11,1 тыс., 1,0 тыс. За годы коллективизации район потерял почти 20 тыс. тружеников земли, без малого половину. Многие села запустели, превратились в хутора, среди них Хрущи. Умирает деревня гибнет клеточка Руси. Районная газета “Труд” опубликовала 7 августа 1997 года стихи уроженки этой деревни, пензенской учительницы М.А. Спицыной. В них сильна подлинность чувства, глубина переживания. Малая родина вспоминается, словно одушевленное существо, прощание с родиной – есть прощание с Россией.

 

Деревенька Хрущи скромная, забытая.

Шелест ив. Камыши. Старый грязный пруд.

Деревенька Хрущи, как семья разбитая.

Не случайно ее бывшею зовут.

 

Расстилайся туман в поле белым стланником,

Где густеет бурьян, где надежды нет.

Деревенька моя, словно голубь раненый,

Сквозь года и обман встретит свой рассвет.

 

Деревенька Хрущи жалкое пристанище

Для ворон, для грачей да степных ветров.

Деревенька Хрущи тихая, как кладбище...

Был здесь дом... Только чей? чей здесь отчий кров?

 

Разлетелись птенцы на чужие стороны,

На погосте одни старые кресты.

Деревенька Хрущи, за судьбину черную

Ты прости нас, прости... Да простишь ли ты?!.

 

 

Глава XXXIII. “И безвинная корчилась Русь”

 

Кому пулю в затылок, кому лагеря Колымы, а кому безбедное существование и мировую славу подарил тридцать седьмой год. Среди них писатель Солженицын, возвысившийся на бедах Отечества, на деньги врагов России. Но патриот ли Солженицын? Как капитан Советской Армии он присягал защищать СССР “до последнего дыхания, не щадя крови и самой жизни”. А выступал не одно десятилетие в согласии с ненавистниками державы до полного ее уничтожения. Нет, не патриот Солженицын, Тарас Бульба таких убивал на месте. Это все равно, как если бы у греховницы вырос сын и, сделавшись писателем, написал роман о похождениях родной матушки, получив за него из рук “друзей” Нобелевскую премию. А ведь мы, русские и другие народы, Родину свою за мать почитали. К счастью, большинство сердобинских не испытывали и не испытывают к фигурам, раздутым буржуазной пропагандой до неприличных размеров, никакого пиетета. Будь то Солженицын, Сахаров или Лихачев, называемых “совестью нации”. Все они вызывают лишь раздражение. Говорят, будто в тридцать седьмом Сталин уничтожал большевиков-евреев, это им-де возмездие за Гражданскую войну. Трудно придумать что-либо глупее. Основной поток репрессированных изливался оттуда, где гуще народу, из низов. Евреи лишь капля в нем. В Москве девять десятых уничтоженных горожан составляли работяги, начальство низового и среднего звена, евреев всего 7 процентов. В Малосердобинском и других районах Поволжья природных народов России отправлено в ГУЛАГ, наверняка, все 99,9 процента.

Первые репрессии в Малой Сердобе в годы коллективизации носили имущественный характер: не хочешь в колхоз – отдай лошадь. “Предупредить всех единоличников, чтобы все ехали пахать зябь. В случае, если не поедут, то у всех отобрать лошадей и передать в колхоз для пахоты зяби”[508] – обычный документ из архива Малосердобинского сельсовета (28 сентября 1932 года). Или действия “штурмовиков”, прибывших из Петровска и Владимира в декабре 1931 года. Они ходили по улицам, выгребая хлеб, за один день заготовив (в пудах): в Горелой улице – 94, Кузнецовке и Шимровке – 40, Макаровке – 26, Лысовке и Умете – 44, Потрясовке – 36, Щербаковке и Драгунке – 50, всего – 250 пудов, а с 16 по 24 декабря – 918. Один из приезжих по фамилии Евтушенко, вдохновлял нерешительных штурмовиков словами: “Мы, товарищи, – власть, мы имеем право взять хлеб, надо держать себя твердо”. Прокурор Автаев призвал не останавливаться даже, если изба заперта; надо “вскрыть замок и осмотреть. Если есть хлеб, то таковой взять”.[509] Если колхозник не вышел на работу, “значит, у него много хлеба. Иди, посмотри! – настраивал прокурор бригадира Журлова. – Найдешь хлеб – весь забирай, тогда сами побегут на работу”.[510] В период “штурма” штурмовики арестовали около 100 человек без ордеров. Но это был грабеж с целью выкачки хлеба, а значит, какой-никакой смысл в действиях грабителей был.

Такие эксцессы приучили людей к “нормальности” беззакония. Поэтому, когда в газетах стали писать об “обострении классовой борьбы” по мере “успехов в построении социализма” и сажать невиновных начальников, у большинства людей это не вызывало протеста – все притерпелись к беззакониям.  27 августа 1937 в передовой статье областной газеты “Коммунист” отмечалась слабая “революционная бдительность” руководства Малосердобинского района, которое не борется с саботажем на уборке урожая. Знающие люди смекнули: значит, первому секретарю Красавину в Малой Сердобе – крышка. Да, он был арестован и, по-видимому, расстрелян. Следом начали сажать его ближайшее окружение. Об этом немного можно узнать из типичного доноса: “Секретарю [Малосердобинского] РК ВКП(б) т.Хейло (от) Юрлаева С.Н.  Товарищеское письмо. Хотя шайка бывшего секретаря РК Красавина разгромлена, потерпела крах, но в Сердобе еще остались крепкие корни этого ядовитого дерева. Бахтин [агроном совхоза имени Коминтерна?] имеет крепкую связь с Коноваловым Н., который неоднократно приезжал в совхоз для посещения Бахтина, где они обменивались мнениями при выпивке. Коновалов Н. сообщал ему о положении в Сердобе. Коновалов Н. Бахтину друг, будучи еще вместе в Пугачевском округе в 1929 году. Есть еще друзья у Бахтина, которые еще работают в Сердобе. Их узел, который надо бы разрубить. Друзья Бахтина Урядов и Панин (прокурор и судья). Как бы они ни нарушали законы, Бахтин их поощрял. Урядов меньше работал в канцелярии, больше находился в кабинете Красавина и Бахтина по особым вопросам. “Сыны” Красавина и Бахтина это Объедков и Киселев. Что ни делал Объедков беззаконий, все покрыто рукой Красавина и Бахтина при совместных выпивках. Киселев ярый защитник политики Красавина-Бахтина. 11.12.37. К сему (подпись)”.[511]

Бахтин был арестован, но, к счастью, попал под мартовскую “амнистию” 1938 года, когда ЦК рекомендовал “органам” ослабить удавку репрессий, “внимательнее” относиться к коммунистам. Бахтин, бывший чапаевец, едва ли не единственный в районе ученый агроном, остаток жизни прожил в Крыму. Он переписывался с кем-то из сердобинских, я даже читал одно из его писем. В середине 1970-х о нем и его семье опубликовал фотоочерк журнал “Огонек”.

Примечательно, что после всех разоблачений сталинщины и Хрущев, и Горбачев, и Ельцин, и вся “демократическая” пресса обрушились на коммунистов в целом, коммунистическую идеологию, но наложили табу на фамилии доносчиков, следователей, прокуроров, расстрельщиков, журналистов, партаппаратчиков и т.д. Лишь единицы понесли уголовную ответственность. Речь не о тех, кто оговорил невинных под пытками. Однако следовало в судебном порядке разобраться по каждому факту, включая деяния лиц, ушедших из жизни, и вынести приговор: признать виновным (или невиновным), преступника посадить в тюрьму, либо, если он умер, дело производством прекратить. В общем, действовать в том же порядке, что и в отношении реабилитации невинно осужденных, выработав в законодательном порядке соответствующий процессуальный механизм. Почему посмертно реабилитировать можно, а осудить, сказать “виновен”,  дать юридическую оценку деяний конкретных лиц, нельзя? Именно по причине отсутствия юридического основания я вынужден замалчивать имена нескольких сердобинских доносчиков.

После доноса следовал арест. В ходе следствия допрос вел начальник районного отдела НКВД. Осенью 1936 года на смену прежнему начальнику А.П. Крыласову пришел младший лейтенант госбезопасности Иван Ильич Дьяков. Он из крестьян, 1898 года рождения, образование низшее, член партии с 1917 года. В ходе допроса составлялся протокол, а на его основании обвинительное заключение. Вот текст одного из них, копию которого мне предоставил Михаил Константинович Долгов, сын одного из репрессированных:

“Я, нач. М.-Сердобинского РО УНКВД мл. лейтенант Госбезопасности Дьяков, рассмотрев 19 сентября 1937 года следственное дело по обвинению прав[ых] эсеров ДОЛГОВА Константина Калиновича, 1881 года рождения, уроженец г. Хвалынска Сар. области, по соц. положению – служащий, женат, семья состоит из двух человек, в 1931 году был судим тройкой ОГПУ по ст. 58–10 УК за к[онтр]р[еволюционную] агитацию, приговорен к 5 годам заключения ко[н]ц. лагерей.

2. БОЧКАРЕВ Иван Андреевич, 1881 года рождения, происходящий из крестьян села М. Сердобы, грамотный, окончил начальную школу, экстерн на звание учителя начальной школы, русский, пр[авый] эсер, женат, семья состоит из 2-х человек, в 1931 году был судим тройкой ОГПУ по ст. 58–10, за к/р агитацию приговорен к 5 годам заключения конц. лагерей.

3. МАРМЕНКОВ Михаил Иванович, 1887 года рождения, происходит из крестьян-середняков села М. Сердобы, грамотный, окончил начальную школу, пр[авый] эсер, русский, женат, семья состоит из 3-х человек, в 1931 году был судим тройкой ОГПУ по ст. 58–10 УК за к/р агитацию, приговорен к 3-м годам заключения конц. лагерей”.

Сделаем небольшую остановку. С фамилией К.К. Долгова мы сталкивались в главе о революции и Гражданской войне. В то время он был учителем, играл на скрипке и руководил оркестром, исполнявшим на митингах революционные песни. Культурный человек, женатый на красивой славкинской мордовке. Ее великолепный живописный портрет, написанный супругой М.К. Долгова (она профессиональный художник), я видел у них в московской квартире. М.К. показывал мне также семейные фотографии отца и деда, по которым видно: их семья, по сердобинским меркам, жила состоятельно и культурно. Многие помнят учителя физики, астрономии и черчения Ивана Ивановича Бочкарева, мягкого, тактичного человека, жившего с супругой в маленьком домике на Базарной улице. Иван Иванович всю жизнь скрывал, что его отец, тоже учитель, подвергся репрессиям и уничтожен сталинской машиной. А ведь он, Иван Андреевич Бочкарев, был очень уважаем в селе. В ноябре 1922 года на волостном съезде Ивана Андреевича избрали членом волисполкома (22 голоса “за”, лишь 4 “против”) и делегатом на уездный съезд Советов.[512] Причем поручили И.А. Бочкареву самый широкий круг обязанностей: просвещение, образование, культура, хозяйственные дела и стол ЗАГСа. Помнят в селе и силача Анатолия Тихоновича Марменкова, чемпиона области по штанге. Михаил Иванович, попавший в число “врагов народа”, его дед. Рассказывают, М.И. Марменкова арестовывали не раз, но он всегда говорил семье: “Не переживайте, я вернусь”. А вот когда за ним пришли в 1937-м, сказал: “Давайте прощаться, теперь я не вернусь”.

Что же конкретно инкриминировал мужикам следователь Дьяков? “Выше указанные лица между собой имели тесную связь, являются непримиримыми врагами сов. власти. С начала революции 1917 года и до настоящего времени вели к/р работу, направленную на дискредитацию партии ВКП (б) и авторитета советской власти и на срыв проводимых мероприятий сов. власти и партии. В 1918 году при организации сов. власти на селе выступали в защиту эсеровской партии, призывали крестьян поддерживать партию эсеров и провести [их в] Учредительное собрание. Во время проведения коллективизации и ликвидации кулачества вели активную борьбу против коллективизации, доказывали, что коллективизация приведет к разорению сельского хозяйства, колхозы расценивали татарским игом.

В феврале месяце 1937 года Бочкарев Иван Андреевич клеветал на колхозное строительство и одобрял Троцкого в том, что Троцкий добивался роспуска колхозов, в сентябре месяце 1936 года Бочкарев высказывался в защиту Каменева, Зиновьева, а по отношению вождя партии т. Сталина высказывал ненависть и злобу. Бочкарев высказывал систематическое свое недовольство по отношению [к] сов. власти.

Долгов Константин Калинович в июне месяце 1937 года вел разговор о нерентабельности колхозов, доказывал, что колхозы крестьян приводят к нищете. В январе месяце 1937 года Долгов клеветал на партию ВКП (б), что коммунисты объявили террор, расстреливают хороших людей, указывая на Пятакова и других врагов народа, Долгов К.К. систематически проводил аналогичную к/р агитацию.

Марменков Михаил Иванович проводил систематическую к/р агитацию. Так, например, в сентябре месяце 1937 года в сапожной мастерской села М. Сердобы прямо заявил, что с советской властью никогда не соглашусь и не примирюсь. В июне месяце 1937 года в конторе местпрома Марменков М.И. клеветал на советскую власть, обвиняя сов. власть в эксплуатации колхозников.

На основании выше изложенного ПОСТАНОВИЛ:

Следственное дело по обвинению Долгова К.К., Бочкарева И.А. и Марменкова М.И. направить на рассмотрение тройки УНКВД по Саратовской области”. [Должность, подпись].

“СПРАВКА: Вещественных доказательств по делу нет, арестованные Бочкарев, Долгов и Марменков содержатся под стражей при Вольской тюрьме УНКВД с 10/IX-1937 года.

Составлено 19/IX-37 г. Село М. Сердоба”.

Вещественных доказательств по делу не было, виновными себя задержанные не признали, показания свидетелей отсутствуют. Остаются доносы: из сапожной мастерской, мастерской местпрома и школьной учительницы. Еще один, спасая свою жизнь, дал показания против бывших товарищей по эсеровской партии.. Их фамилий назвать не могу по причине, указанной выше.

Дьяков готовил судебный процесс и над первым секретарем райкома Филиппом Андреевичем Красавиным. В феврале тридцать седьмого состоялось общерайонное партсобрание, одобрившее решение обкома о снятии его с работы как “врага народа”. Аресту предшествовал донос заместителя директора Малосердобинской МТС Умрихина. В решении районного собрания говорилось: “Красавин, будучи руководителем парторганизации, допускал грубейшие политические ошибки. В своих выступлениях на общих собраниях... [он] делал антипартийные заявления, восхвалял дисциплину в фашистской Германии и троцкистов бандитов-убийц, ставя их дисциплину в пример коммунистам и сочувствующим, развивал “теорию” классовой борьбы между... народившимся новым классом трактористов, комбайнеров и колхозниками... Красавин на одном из собраний даже заявил, что в Гражданскую войну, когда надо было взять город на р.Хопре, командиры шли впереди, увлекая за собой бойцов, клали свои головы и брали города, выполняя приказы Троцкого. Таким образом, история побед Красной Армии, явившихся результатом гениального руководства партии большевиков Ленина, Сталина, Красавиным грубо искажена и фальсифицирована”.[513]

Подробными биографическими сведениями о Красавине я не располагаю. Известно лишь, что он родился около 1898 г., был членом ВКП(б) с 1917 г., образование низшее. Наверное, участник Гражданской войны, поскольку вспоминал о боях на Хопре. Дело Красавина в НКВД рассматривалось в дни работы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП (б), на котором СталинМолотовКаганович призвали к истреблению соратников. Естественно, первыми в такой ситуации гибли люди, имевшие собственное мнение, выживали приспособленцы, медузы. Из них выросли хрущевы, брежневы, горбачевы, ельцины, шеварднадзе, алиевы, назарбаевы, кравчуки, шушкевичи и несть им числа. Та же закономерность в репрессиях против беспартийных: сажали людей чем-либо выдающихся. Серый, равнодушный человек не привлекал внимания стукача.

Приведу еще несколько обычных для этого года случаев. С 1933 по 1937 годы редактором районной газеты работал Василий Дмитриевич Барбухин. “За помещение в газете политически неверной статьи” в номере за 20 августа 1937 г. райком исключил его из партии и снял с работы. Однако 20 декабря того же года решение было отменено, бывший редактор отделался лишь строгим выговором. После этого Барбухин работал заведующим районо, зам. председателя, а с 23 июля 1941 года стал даже председателем райисполкома. Повезло.

Во время выборов в Верховный Совет СССР в ноябре 1937 г. произошел случай, напугавший местное руководство. На предвыборном митинге в честь кандидата в депутаты аткарского комбайнера-орденоносца Ивана Тимофеевича Фурманова его доверенное лицо, работник Малосердобинского райпо Жарков, выпив для храбрости, вылез на трибуну, восславил “великого вождя и учителя”, Советскую Конституцию, предал анафеме троцкистско-зиновьевских выродков, а в заключение неожиданно заявил, что “12 декабря (дата выборов) это день для врагов!” Видя замешательство аудитории и не слыша аплодисментов, доверенное лицо подумало, что его не поняли, и повторил фразу, как гласит протокол, несколько раз: “12 декабря это день для врагов, день для всех врагов, вот это какой день!” И кулаком погрозил в пространство, полное ужаса и мрака. Пунцовый от выпитого вина, доверенный сел в президиум, но все от него отворачивали лица. Когда оратора вызвали в НКВД, губа у него отвисла до третьей пуговицы. Не хочу подозревать Жаркова в чем-либо худшем, но, должно быть, он так горячо каялся, что инцидент был исчерпан уже на партсобрании и бюро райкома, а не в пыточном застенке. “Допустил антисоветское выступление” и получил за это лишь выговор за появление на митинге в пьяном виде.[514] А ведь он хотел сказать другое слово: “12 декабря это меч для врагов!”

Несколько десятилетий назад одной из любимых сердобинских песен  была про “Машу во тюрьме”. В основе ее лежала старая тюремная песня о воле, в конец которой революционеры вставили сочувственные строки о студенте-революционере (в Сердобе говорили: “стюдент”). Недостатки текстового дополнения компенсировались широкой, даже величественной мелодией, исполнявшейся чисто по-русски, “навзрыд”. Мелодия и трагизм события оставляли сильное впечатление. Подлинную популярность “Маша” приобрела в годы сталинских репрессий, так как во многих семьях “сидели”, хотелось поделиться своим чувством к бедолагам, пожалеть. Но любая публичная попытка выражения сострадания кончилась бы плачевно, и на помощь приходила “Маша”, сидевшая, как и они, “за политику”.

 

 

 

Ветер дует-подувает  из трактира в кабачок.

Все бутылки шевелятся и стаканы говорят.

Все подружки веселятся, а я, Маша, во тюрьме.

В тюрьме окна высоки – свету нету никогда.

Клюшник ходит, ключи носит, клюшник двери отворят.

Отворяет клюшник двери – вышла Маша на крыльцо.

Вышла Маша на крылечко, полились у ней слезы из глаз:

“Уж вы судьи мои, судьи, за что судите вы меня?

Я не душу погубила, не отцовский дом я сожгла.

Я стюдента полюбила, с ним политику я вела.

И за эту за политику в тюрьму каменну я пошла”.[515]

 

Вопросу разоблачения “врагов народа” в собственных рядах был посвящен пленум райкома партии 19 июля, исключивший из партии уже арестованного Ф.А. Красавина, 36-летнего члена ВКП (б) с 1917 года, русского, образование начальное. Выступивший на пленуме его заместитель (вскоре и его арестуют) Александр Сергеевич Лазарев (37 лет,  вступил в партию во время “ленинского призыва” в 1924 году, образование начальное), вопрошал с трибуны: почему начальник политотдела совхоза “Коминтерн” Серов оставил оружие в Москве у Ерофеева, оказавшегося “врагом народа”? Почему Красавин привез в район Проказова и Филиппова, ныне арестованных “органами”? Надо приглядеться к заврайфинотделом Коновалову; он имел связь с “врагом народа” Кутяковым.[516] Старший агроном Малосердобинской МТС Партен Георгиевич Кемоклидзе[517] довел свою подозрительность до шизофрении. Ему топловский агроном рассказал о случайно подслушанном разговоре по телефону колхозного счетовода Потемкина с кем-то из Сердобы. Один говорил: “Мы начнем с Мокрого”, другой отвечал: “А мы с Сердобы, как только поспеет хлеб”. “Не о поджоге ли хлеба идет речь?” – спрашивал Кемоклидзе,[518] хотя ясно, что диалог касался начала жатвы.

26 июля бюро райкома освободило от должности предрика  Бахтина “за притупление бдительности”. Георгий Федорович достойно вел себя, на собраниях отмалчивался, на допросах никого не предал и ни в чем не сознался, что сыграло роль в его освобождении. Вместо Бахтина предриком поставили Крученкова, проработавшего, правда, недолго. Всего с 1935 по  октябрь 1937 года райком исключил из партии 37 человек, в том числе 16 по политическим мотивам. Среди них И.А. Курамин (Николаевка), С.Т. Мишин, М.В. Дробышевский и Р.В. Ульянова (Старое Славкино), остальные из районного центра: В.Д. Барбухин (редактор газеты), Г.Ф. Бахтин, А.С. Бондарь, В.З. Иванов, О.О. Козлович,  А.С. Лазарев, А.В. Найденов, Г.Д. Пономарев, Д.Д. Серов, И.А. Скоробогатов. После 1 октября исключены из партии по политическим мотивам председатель колхоза “Первый путь” Клевцов, секретарь райкома Федоров, Мирошников и Вишневский.[519]

Есть мнение, будто тогда чуть ли не все верили в поголовную виновность “врагов народа”. Архивные документы не подтверждают этого: немало людей открыто сомневалось в законности действий Сталина. Вера в непогрешимость вождя стала проникать в деревню лишь по окончании войны. После расстрела М.Н. Тухачевского бухгалтер Малосердобинской МТС Яков Щекин выразил сомнение в виновности не только самого маршала, но даже и Троцкого. “Сталин ведь выдвинулся недавно”, а Троцкий и Тухачевский работали рядом с Лениным, поэтому не могли оказаться врагами, говорил Щекин. 14 июля в помещении амбулатории фельдшер Павел Киреевич Шунин [не описка ли? Возможно, правильно фамилия читается: Шанин] заявил: “Напрасно расстреляли Тухачевского... Советская власть вот уж до чего дошла стала своих людей расстреливать”. После этого он “стал восхвалять Тухачевского и других расстрелянных военачальников, так как “они защищали революцию”. Бригадир тракторного отряда старославкинской МТС Яков Катков в присутствии рабочих говорил: “Сталин и Ворошилов... нас, дураков, ведут неизвестно куда”. В том же Старом Славкине бухгалтер Осоавиахима из Петровска жаловался завхозу Дараеву: из-за того, что невинных людей “расстреливают пачками”, в нем “все застыло, все опротивело [...]. Самые ценные люди и работники сложили головы”.[520] В Топлом учительница, комсомолка К.Н. Морозова на торжественном собрании в честь 20-летия Октября, обращаясь к колхозникам, заявила, что из них “пьют кровь”, а они молчат, хотя пришла пора “сказать правду”.[521]

Сомнений и утверждений подобного рода прозвучало неизмеримо больше, чем зафиксировано осведомителями. По-видимому, можно говорить о массовом неприятии репрессий 1937 года в сельской местности в отличие от городов, где тысячи свихнувшихся разумом людей выходили на демонстрации с требованиями: “Расстрелять, как бешеных псов!” Что говорит, между прочим, о более высокой нравственности крестьян. Сердобинские коммунисты и беспартийные наверняка делились критическими замечаниями по поводу репрессий. Отсутствие протоколов собраний с критикой сталинского режима еще не доказательство единодушного одобрения его деяний. Судя по протоколам, любовь к Л.И. Брежневу была всенародной, но современники событий знают, что генеральный секретарь к концу жизни стал предметом насмешек за пристрастие к боевым наградам. Нынешние западники лгут, будто в “застойные” годы они могли о положении в стране лишь шептаться на кухне “иудейска страха ради”. Петр Ефимович Половников, служивший в конце семидесятых начальником дорожно-строительного участка, идя во главе колонны на демонстрации в честь 7 ноября, кричал (он плохо слышал и потому говорил громко, перемежая речь непечатной бранью), имея в виду послевоенного “трижды Героя”: “На фронте мы не слышали про этого, растакого, Брежнева. Трижды герой с дырой”. Не исключено, и в тридцать седьмом отзывались о Сталине не самым лестным образом. Разве что не на демонстрациях. Подлость, конечно, случалась. Один продавал другого за чечевичную похлебку или дырявые валенки, другой – за райкомовский паек. И все же таких людей было немного. Просто плохие люди более заметны – пустая бочка громче гремит.

  

Глава XXXIV. Район, “изменивший лицо”

 

 Едва успел завершиться тяжелый 1933 год, как краевая газета разразилась громадной статьей о Малой Сердобе с дьявольским, двусмысленным заголовком “Район, изменивший свое лицо”, о том, как здесь “восторжествовала линия партии”. “Малая Сердоба в прошлом логовище кулацкого саботажа. И недаром с трибуны Первого Всесоюзного съезда колхозников-ударников нарком земледелия т. Яковлев бросил тяжелый упрек Малой Сердобе в том, что там по ночам воры хлеб растаскивали”.[522] С приходом же нового руководства район “впервые за все предшествующие годы досрочно сдал 140 тысяч центнеров хлеба государству”. Газета поместила портреты секретаря райкома Куницына и начальника политотдела Александро-Юматовской МТС Тюрина,[523] расхваливала “лицо района”, изуродованное гримасой голода, начисто забыв, что под урожай тридцать третьего Сердоба бороновала на коровах. Еще в марте 1932 года сельский Совет принял решение, “в виду малой численности лошадей к весеннему севу, в бороновании применить работу на коровах”.[524] Как докладывал макаровский председатель Гнедин на заседании сельсовета 17 апреля 1933 года, “в день бороновало коров 37 штук, вовлечено [в весенние посевные работы] коров 64 штуки”.[525] Такого не было за всю историю села.

Но не все было плохо. В 1933 году в МТС продолжала поступать новая техника – 93 трактора и 13 автомашин. Незадолго до голодовки крайисполком поставил задачу построить в колхозах животноводческие фермы. Первыми основаны в 1932 году фермы крупного рогатого скота и овцеводческая в колхозе “Смычка”, 3 фермы в “Первом пути” (КРС, овцеводческая и свиноводческая), до 1936 года животноводческие помещения появилась на Драгунских горах и в саполговском хозяйстве. Численность скота оставалась незначительной: в 1937 году в “Смычке” имелись 104 коровы, 84 свиньи и 280 овец, в “Первом пути” 69 коров, 116 свиней, 176 овец. Вспомним, врач Кушев писал в конце прошлого века, что у некоторых крестьян-кулаков в Сердобе было до 1000 овец, а здесь на все село несколько сотен... Вот какой жестокий удар нанесла по животноводству коллективизация – будто Мамай прошел.

В 193435 годы на пустырях и старых гумнах колхозы построили зерновые тока. По воспоминаниям, макаровский состоял из 12 амбаров, собранных из дворов раскулаченных семей, и помещения сторожки караулки. В тридцать шестом расчистили площадку 240 кв. м. Поскольку жатва шла прямым комбайнированием, т.е. хлеб предварительно не сушили в валках, а сразу обмолачивали в бункер, он имел высокий процент влажности. Чтобы зерно не “загорелось”, важно было немедленно организовать просушку. Оно разгружалось на току, разваливалось тонким слоем, колхозницы и дети ходили по нему шеренгами, перемешивая теплый хлеб босыми ногами. Высохшее зерно веяли на ветру, подбрасывая кверху деревянными лопатами. Работа на току самая легкая и веселая в уборку. Наверное, в подсознании крестьянина всегда билась мысль: есть хлеб будем живы и сыты. Перед войной колхозы закупили ручные веялки, но они часто простаивали из-за отсутствия исправных решет, и приходилось сушить хлеб по-старинке даже в пятидесятые годы.

В 1937 году колхозы вырастили невиданный урожай. Кроме основных, потребовались временные тока в поле. Хлеб оставался там в ворохах всю зиму, его вывозили даже весной после схода снега. На трудодень дали по пуду зерна, так что некуда стало девать хлеб.[526] Хозяйства купили первые автомашины грузоподъемностью в полторы тонны. Неплохой урожай собрали с полей в 1939 и 1940 годах. Как результат – улучшалось благосостояние народа, увеличился спрос на промтовары. Осенью тридцать седьмого из колхозов района поступили заявки на 53 велосипеда и 24 штуки карманных часов,[527] лучшим механизаторам, председателям и бригадирам районное руководство дарило патефоны.

Тока долго оставались центрами производственной жизни. Даже когда в начале 1960-х на них появились зерноочистительные машины “ОВ-20” и автопогрузчики, девчонки из старших классов задерживались до 11 часов ночи, а в особо горячие дни жатвы и до 4-х утра. Молодежь здесь не только трудилась, но и влюблялась. Не помню случая, чтобы девушку обидели, или парень явился на ток пьяным такие неприятности случаются лишь с бездельниками. Много ли было проку от малолеток? В 1964 году на макаровском току все лето трудились на автопогрузчике девушки из девятого-десятого классов Лида Лебедева, Шура Пономарева, Аля Журлова и Валя Паткина. Они отправили на элеватор 9000 центнеров хлеба из сданных бригадой 14 тысяч.[528] Без малого каждое зернышко прошло через их руки, каждая девушка загрузила по пятьдесят автомашин! А вот когда в школе образовали так называемые учебно-производственные бригады, кажется, в том же году, дисциплина на поле упала. Школьный трактор давали “по блату” старшеклассникам, близким к руководителям практики, на кукурузных полях ребята забавлялись тем, что бросали друг в друга початки. Пропал элемент серьезности. Видно, в процессе работы вредно искусственно делить детей и взрослых. С шестидесятых сельское общинное трудолюбие потихоньку сходит на нет, присутствуя, может быть, лишь на “помочи”, когда собираются родные и друзья для совместной работы по приглашению одного из них.

Вот как трудился, например, колхозник “Первого пути” Василий Иванович Шайкин. В тридцатые годы его поставили сторожить снопы. Легкая работа, похаживай всю ночь да радуйся, как свиристит ночная живность. Старику было в ту пору под семьдесят. Как-то перед войной колхозники оставили в поле 15 телег снопов в развале. В единоличном хозяйстве они бы ни за что такого не сделали. Прибыв “на караул”, Василий Иванович учуял непорядок: вдруг дождь, пропадет хлеб. И стал носить снопы, складывая в одоньи. К утру уложил последний сноп. Наутро бригадир в бригадной избе ставит задачу: “Сафронов, Пчелинцев, Стрельников, Неустроев, вам наряд на вчерашнее поле. Сложите снопы в одоньи, что остались со вчерашнего”. Слышит в ответ: “Их там нет, Василь Иваныч за ночь сложил”. Бригадир: “Не может быть!” Специально поехал на то поле и после всем рассказывал об удивительном событии, как седой старик за одну ночь 15 телег снопов в одоньи уложил. Или ночью поставят Василия Ивановича охранять зерно в буртах на току, а он, если есть ветер, брал лопату и до утра сортировал хлеб, подбрасывая вверх. За ночь тонн десять перебросает. Доходило до того, что старик зарабатывал в день до 20 трудодней, председатель руками разводил: не могу я столько заплатить. Случалось, старику начисляли рекордные трудодни по личному указанию председателя райисполкома Г.Ф. Бахтина – человека не робкого десятка, чапаевца, делегата Чрезвычайного VIII Всесоюзного съезда Советов, принявшего 5 декабря 1936 года Конституцию СССР.

Кстати, обсуждение Основного Закона, не в пример принятому в 1993 году, продолжалось много месяцев. О том, как это происходило в Малой Сердобе, автору этих строк приходилось писать в цикле статей, опубликованных в районной газете “Труд” в декабре 1976 года. В их основе лежали документы райисполкома, сохранившиеся в районном архиве. Оценка как самой пропагандистской кампании, так и содержания Конституции была и остается у меня очень высокой. Она не виновата в том, что демократические завоевания не получили развития в реальной жизни, “Сталинская” Конституция, на мой взгляд, гармонично сочетала интересы государства и граждан.

Пример работы Василия Ивановича не уникален. В районной “Коммуне” времен войны напечатана заметка о колхознике “Первого пути” Фроле Акимовиче Шайкине, однофамильце Василия Ивановича. На седьмом десятке лет он наравне с молодежью скашивал косой 0,70,8 га ржи вместо 0,6 га по норме.[529] Кто держал в руках косу, тот знает, что скосить вручную такую большую площадь очень непросто. Уже не говорю про честность стариков. Ценя оказанное им доверие, они не давали охраняемую продукцию никому, хотя б родному сыну. Дед, в голодовку воровавший в рукавах чапана картошку, чтобы выжить, стал неприступным в пятидесятые годы. Охраняя бахчу за Песчанкой, он не давал арбузов даже родным внукам. Приходилось воровать, как у чужого. На бахче у него ешь до отвала, а вот за ее пределы с арбузом не было ходу огреет дубинкой. Как-то один из его друзей-стариков, угостившись, демонстративно направился домой, а сам логом да на бахчу с другого конца. Наклонился сорвать арбуз, а дед тут как тут, хлоп по спине дубинкой. Друг ойкнул: “Ты что, Никонор, чуть не убил!” “А ты что воруешь?” ответствовал страж арбузов.

Лучших тружеников начальство ценило, многих передовиков командировало в Москву на Выставки достижений народного хозяйства СССР, различные съезды, слеты. Это были незабываемые дни для участников поездок. Не обходилось без анекдотических эпизодов. 1117 февраля 1935 года в Москве состоялся Второй Всесоюзный съезд колхозников-ударников. От Малосердобинского района на него ездил инспектор по качеству полеводческой бригады колхоза “Мысль Ленина” Игнат Пименович Глазов и выступал там на заседании одной из секций. В числе ораторов на пленарных заседаниях Глазов не упоминается.[530] В школе хранится фотография, запечатлевшая момент выступления колхозника. Готовясь к поездке, Игнат Пименович репетировал будущую речь, расставив перед собой вместо слушателей несколько пар заплатанных валенок. Расставив, начинал: “Товарищи! Вот я простой колхозник, жили мы бедно, а теперь – богатые. Мы все выполним и перевыполним, как скажет родная партия и дорогой товарищ Сталин.” Кто-то из семьи неосторожно брякнул в соседях о вечерних собеседованиях с валенками почтенного Пименовича, и теперь старику не давали проходу в бригадной избе: “Пименыч, расскажи, как ты перед валенками выступал. И вопросы задавали? А этот щербатый, что на левой ноге ощерился, чай, хлопал плодисменты? ”

Ездила в Москву на какой-то женский съезд делегатка Аннушка (к сожалению, не помню фамилии). По возвращении ее спрашивали:

Аннушка, кого же ты там видала?

Буденного видала, Ворошилова, товарища Сталина, не спеша переставляя слова, отвечала делегатка.

Ишь ты, и Сталина! Какой же он из себя?

Так, небольшого росточка. Как Иван Савин.

Аннушкин ответ ходил по Сердобе как анекдот. Все знали, что “небольшого росточка” Иван Савин (Спицын) частенько головой о притолоку ударялся. Но доля правды в словах делегатки присутствовала. С одной стороны, бабе запомнились рассказы о “небольшом росточке” Сталина. С другой ежедневное вдалбливание мифа о величии вождя породили в представлении малообразованной женщины образ гиганта. Неудивительно, когда Аннушка его увидела, он показался ей ростом с колхозного здоровяка.

Кажется, первой из женщин ездила в Москву, на Всесоюзный съезд крестьянских комитетов в 1925 году, Стрельникова. По сообщению газеты, ее даже избрали в президиум, что доказывает привезенная домой фотокарточка. “Крестьяне восхищаются тем, что “сердобинская баба” была в президиуме Всесоюзного съезда кресткомов, и доверие их к власти и партии крепнет”,[531] завершает газета бодрый рассказ.

Как бы ни издевались острословы над сталинским выражением “жить стало лучше, жить стало веселее”, к концу тридцатых так оно и было, разумеется, по сравнению с предыдущими годами. Правительство разрешило колхозникам иметь обширные приусадебные участки в 40 соток. Такими огородами они располагали до апреля 1965 года, когда размеры ограничили 25 сотками. Москва стала проводить политику, чтобы в каждом сельском дворе имелись корова, мелкий скот, птица. Это немедленно сказалось на благосостоянии деревни. В то же время нельзя согласиться с исследователями, увидевшими “весьма значительный рост” производительности в колхозах на основании того, что один крестьянин в 1928 году выращивал 1,4 тонны зерна, а в 1938-м – 2,4 тонны. Это объясняется механизацией полевых работ, а не “преимуществами общинного труда”. В марте 1937 года в Малосердобинской МТС трудилось комбайнеров – 15, шоферов – 13, ремонтников – 9, агрономов – 3. Сюда следует добавить колхозников, работавших на тракторах МТС: бригадиров тракторных бригад – 50, рядовых трактористов – 240. Итого - 290.[532] Сердобинская МТС обслуживала 3 колхоза райцентра (горский до 1945 года был прикреплен к марьевской станции), саполговскую “Новую жизнь” и два топловских. В МТС сконцентрировались механизированные силы, равные не одной сотне хлеборобов ручного труда. Естественно, машина делает трудоемкую работу быстрее, чем лошадь или человек. Общинный труд, безусловно, имеет немалые преимущества, но не всякая цифра здесь в строку. Рост производительности это всемирный процесс. Следует также учитывать и повышение профессионального мастерства механизаторов к началу войны.

В 19311933 годах до половины тракторов МТС простаивало из-за поломок. По Малосердобинской МТС “в силу исключительной небрежности” “выбыло из строя совершенно” 6 тракторов, 15 встали на ремонт, то есть бездействовало 45 процентов тракторов; за три дня ими вспахано 270 га вместо 700 по плану, сообщала районная газета.[533] После того, как механизаторы набрались опыта, техника стала обслуживаться достаточно грамотно, оставаясь в строю до конца сезона. Плюс ужесточение дисциплины, заставившее подтянуться даже разгильдяев. Перед войной за опоздание на работу или прогул работники МТС могли получить несколько месяцев тюрьмы. Каждую неделю в августе 1940 года выходил один или несколько приказов директора о передаче дел в прокуратуру на работников, опоздавших, прогулявших, допустивших поломку. Невнимательность В.В. Крюкова при обслуживании комбайна во время жатвы, в результате чего он скосил 140 вместо запланированных 400 гектаров, стоила ему немалых волнений. Приказом по МТС комбайнера сняли с работы, отдав его в распоряжение прокурора с обвинением в умышленной порче комбайна. Большинство направлялось, после нескольких дней отсидки в районной кутузке, на исправительно-трудовые работы в свою МТС. Расплавишь подшипники удержат из зарплаты 50 рублей, допустишь холостой прогон трактора (допустим, съездишь на обед домой, чтобы покрасоваться перед сверстниками) вычтут сумму за расход горючего и объявят выговор, мелко вспашешь будешь перепахивать, причем расходы горючего погашались на 50% за счет тракториста, 10% за счет бригадира. Чтение книги приказов за 1940 и первые военные годы оставляют впечатление об МТС, как об отлаженной машине. Жесткие дисциплинарные меры оказывали положительное воздействие на рост производительности. Русская природа такова, что требовательность необходима в любом деле, если хочешь добиться серьезного успеха. Разумеется, речь идет о справедливой требовательности, не о самодурстве.

По части “закручивания гаек” колхозы уступали машинно-тракторным станциям. Поначалу они пытались “тянуться” за ними, исключая из своих членов не только по политическим мотивам, но и за плохое отношение к труду. В колхозные дела беззастенчиво совал нос сельсовет. Так, 26 марта 1932 года он принял решение исключить из кузнецовского колхоза “кулацко-зажиточный элемент”, а также “лодырей и рвачей”, всего 16 человек: Ивана Григорьевича Зуйкова, Федота Тимофеевича Козина, Андрея Федоровича Пчелинцева и других.[534] Было ли недобросовестное отношение к работе в колхозах массовым явлением, исследовать не удалось из-за затруднений с методикой. Последний раз попытка репрессивными методами улучшить дисциплину в колхозах предпринималась после войны. 2 июня 1948 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР “О выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни”. Прошли собрания. “В колхозе трудовая дисциплина слишком плохая, [имеют место] массовый невыход колхозников на работу, расхлябанность и бесхозяйственность... Из 130 членов колхоза выходят на работу в среднем 3035 человек”, докладывал Сплошнов в колхозе имени Буденного.[535] Поэтому, подчеркивали ораторы, мы поддерживаем меры правительства по выселению “лодырей” из села. “Честные трудящиеся нашего колхоза... выгонят этих негодяев, воров и тунеядцев из пределов Сердобы в отдаленные районы нашей страны, где их научат Родину любить”, заявлял Максим Петрович Филиппов из колхоза “Первый путь”.[536] До этого за невыработку минимума трудодней имели место единичные факты высылки.

Согласно “общественным приговорам”, утверждавшимся райисполкомом, в сорок восьмом году выселены на 8 лет из колхоза “Смычка” Горшков Иван Степанович, 1903 года рождения, Ланщикова Вера Сергеевна (1903), Плотникова Екатерина Алексеевна (1920). Из колхоза имени Буденного также на 8 лет высланы Шанина Ефросинья Ивановна (1923), Расческова Мария Николаевна (1903), из колхоза “Первый путь” на такой же срок выселены Рыбаков Алексей Дмитриевич (1913) и его жена Петелина Мария Даниловна (1918). Многие давали расписки о том, что если они не будут вырабатывать положенное количество трудодней, то будут выселены на 8 лет.

Адреса ссылок были разные. Рыбаков оказался в Иркутской области, работал помощником прораба на строительстве шоссе. В 1950 году, получив положительную характеристику, он направил в Малосердобинский райисполком заявление с просьбой пересмотреть прежнее решение. Невыработку трудодней Рыбаков мотивировал тем, что строил дом. По-видимому, и другие ссыльные отбывали срок в Восточной Сибири, где не хватало рабочих рук. Смысл акции по “укреплению дисциплины”, похоже, как раз и состоял в том, чтобы, по примеру тридцатых годов, перебросить дешевую рабсилу из центральной части страны в восточную. 31 марта 1950 года общее собрание колхоза “Смычка”, разобрав заявление В.С. Ланщиковой с просьбой о возвращении из ссылки, постановило поддержать ходатайство, так как ее муж погиб на фронте, а сын находится на службе в армии, вести домашее хозяйство было некому. Из села высылались прежде всего те, за кого некому заступиться, или у кого в прошлом имелись грехи. Так, Рыбаков в 1943 году за дезертирство направлялся в штрафную роту, у Ланщиковой муж погиб на фронте. Конечно, эти люди не были передовиками, просто попали “под кампанию”, о которой через пару лет уже никто не вспоминал. В верхах свистнул один разбойник, в Пензе откликнулся другой, а уж в колхозных кущах, разливаясь, защелкали тысячи соловьев-разбойников. В этом беда нашего чрезмерно доверчивого народа.

В 1939 году в Москве открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. На нее ездили лучшие из лучших. От колхоза “Первый путь” пригласили стахановца Сергея Ефимовича Домашнева. По возвращении его запечатлел на снимке для районной газеты Иван Степанович Гребенщиков. В селе из 6458 жителей насчитывалось 10 с высшим образованием, 286 со средним и 1264 неграмотных, в том числе 1048 женщин. Основную массу составляли бородатые, малограмотные мужики и совершенно неграмотные женщины, вся жизнь которых проходила в изнурительном труде. В какой-то степени скрашивать его была призвана идея социалистического соревнования, в тридцатые годы получившая широкое признание. Человек от природы жаждет творчества, стремится быть первым, любит получать знаки признания, похвалу. На этом держится карьера великих писателей, музыкантов, художников, спортсменов, воинов и т.д. Честное трудовое соперничество облагораживает и человека, и сам труд. Вот животновод, он годами и десятилетиями копается в навозе. Разве не важно отметить его труд знаками общественного признания? Социалистическое соревнование несколько десятилетий помогало реализовать эту нормальную человеческую потребность. В 1940 году почетное звание стахановцев получили сразу 16 колхозников колхоза “Мысль Ленина”: бригадир Иноземцев Иван Иванович, звеньевые Бочкарева Анна Игнатьевна, Бочкарева Ирина, Лебедева Федосья Григорьевна, Пономарева Анна, Щекина Анисья Петровна, уборщики овец Стрельников Николай, Чернов Максим Иванович, свинари Буреев Илья, Фокина Марфа, кузнец Шанин Иван Сергеевич, конюха Козин Григорий Филиппович, Симакин Дмитрий, плотники Асташкин Иван Васильевич и Домашнев Сергей Ефимович.[537] Первые победители соревнования.

Перед войной фигура механизатора возвышалась над остальной деревенской массой во многом благодаря статусу рабочего. С шестидесятых, после упразднения МТС, авторитет обеспечивался исключительно личными заслугами. В МТС отсутствовали “звезды” первой величины, профессиональный уровень механизаторов был более или менее одинаков. Иная картина в колхозе. На фоне общего разгильдяйства здесь сияли яркие “звезды”, некоторых из которых называй хоть святыми. Они не за страх, а за совесть, занимались тем же делом, что и Господь Бог: давали жизнь всему растущему на земле. Но Бог шесть дней работал, на седьмой отдыхал, эти же люди не знали досуга десятилетиями.

В 1962 году лучший комбайнер колхоза “Россия” Иван Иванович Казенкин из горской бригады намолачивал на допотопном С-6 на железном ходу 5 тыс. центнеров зерна при средней урожайности 11,6 центнера с гектара, трудясь на своей “железке” десятый (!) сезон, причем комбайн был привезен не новым с Кубани. Пять тысяч центнеров при невысокой урожайности злаковых нелегко намолотить и на современном “Колосе”, особенно после стольких сезонов работы. А Анатолий Федорович Баранов, работавший в колхозе с 1948 года! Председатель М.С. Власов говорил: если бы у меня было десятка два таких, как Баранов, не понадобилось бы сто механизаторов. Анатолий Федорович и впрямь управлялся за десятерых на любой технике. Или его тезка Анатолий Федорович Стрельников из Кузнецовки... По итогам работы за 1962 год постановлением комитета ВДНХ он награжден серебряной медалью выставки и денежной премией 100 рублей “за получение урожая зеленой массы кукурузы по 580 центнеров с гектара, валовой сбор 104980 центнеров”. На следующий год он вырастил на 160 гектарах зеленую массу, давшую по 614 центнеров.

Живший в Попятовке механизатор с довоенным стажем Павел Иванович Аверин (19121994) награжден за труд орденом Ленина – высшей наградой Родины. А на его могиле, зарастающей полынью, стоит простой деревянный крест. Еще несколько лет, и он упадет, и уже невозможно станет найти последнего прибежища этого замечательного колхозного механизатора, выдающегося труженика и просто доброго, душевного человека. Александр Николаевич Аверин, выращивавший кукурузу в Макаровской бригаде, помнится, награжден то ли орденом Ленина, то ли Трудового Красного Знамени. А ведь он был инвалидом. Забилась кукурузной массой косилка. Вместо того, чтобы выключить работающие ножи и произвести очистку, Александр Николаевич для экономии времени стал выбивать клубок массы ногой, как это делал многожества раз. Ступня попала под ножи. Подлечившись, Аверин вернулся на трактор и работал до пенсии с половиной ступни. Трактор не самолет,  и Александр Николаевич не претендует на геройский пьедестал безногого летчика Алексея Мересьева, но все же... Раньше А.Н. Аверина трудился в МТС одноногий механизатор Иван Терентьевич Кузнецов, по-уличному Крючков. Частенько он брал в поле поллитровку, выпивал ее за один раз из железной кружки,  съедал полный котелок картошки с огурцами, вставал и, поглаживая живот, удовлетворенно произносил: “Ну вот я и подзаправился”. Заводил трактор и пахал как ни в чем не бывало. Силу имел огромную. Уперев в землю деревянную култышку ноги, брался за передок трактора и приподнимал.

Можно назвать еще с десяток фамилий односельчан, с которых можно писать портрет легендарного земледельца-богатыря Микулы Селяниновича позднего советского времени. Пускай на богатыря некоторые из них ростом не вышли, зато сметливостью да ухватистой ловкостью древнему пахарю за ними, пожалуй, не угнаться. В шестидесятые годы на всю область гремели имена кукурузовода Раисы Жуковой, избранной депутатом Верховного Совета РСФСР. Тогда же далеко за пределами района стали известны имена свинарей Василия Ивановича Помякшева и Василия Степановича Хребтищева. Они стали инициаторами областного соревнования за дешевую свинину, решив откормить за год 3500 свиней. Для этого посеяли 12 га кормовой свеклы, выращивали кукурузу на зерно, вико-овсяную смесь, кормовые бобы. Колхозники и школьники наготовили для свиней 10 тонн желудей.[538] Эксперимент провалился не по вине животноводов. Просто образованные зоотехники обязаны были настоять, что свинья все же не дикое животное, в отличие от кабана, ей нужны и комбикорма, от которых в погоне за дешевизной отказались.

С начала шестидесятых взошла звезда трудовой славы великой труженицы, телятницы Любови Матвеевны Долговой из кузнецовской бригады. Она первой, кажется, с 1962 года, стала применять подсосный метод выращивания телят, свела практически на нет падеж. За Долговой было закреплено на ферме 60 голов до четырехмесячного возраста. Главный зоотехник колхоза имени Ворошилова Валентина Сергеевна Долгова так отзывалась о телятнице: “Гляжу я на нее и удивляюсь: она ведь к телятам относится, как к детям, с любовью”. Приняв новорожденного теленка, Любовь Матвеевна трое суток поит его из соски молоком матери, в этом суть подсосного метода. Напоив, мордочку теленка оботрет полотенцем, чтобы не трескалась кожа и не беспокоила малыша. Нечего и говорить, что у телят Долговой всегда чисто и сухо, как в доме хорошей хозяйки. Ее трудовой путь начался в 1949 году. Почти пятьдесят лет на ферме, часто без отпусков и выходных, с шести утра! Кто она? Героиня? Святая великомученица? А скорее, просто русская женщина, пятьдесят трудовых лет дарившая всем, кто с ней общался, хорошее настроение и уверенность в будущем. После встречи с нею хорошо думалось о людях. Лет сорок проработала дояркой на горской ферме Екатерина Семеновна Полубоярова. Как и у Долговой, у нее “полный бант” орденов, словно у георгиевского кавалера. В 1976 году вместе с более молодыми доярками Валентиной Григорьевной Мурзиной и Валентиной Петровной Шаниной она первой в селе надоила 3000 литров молока от коровы. К этой “рубежной”, знаковой цифире стремились лет десять, ее достижение знаменовало этап перехода к промышленному производству молока на построенных в восьмидесятые годы животноводческих комплексах – по одному в колхозах “Россия” и имени Ворошилова.

Лучшие труженики семидесятых-восьмидесятых годов воспитаны, бесспорно, при колхозном строе, при единоличном укладе они не жили ни дня. Тот и другой уклады имеют свои преимущества и недостатки. Нельзя согласиться с тем, будто коллективный труд губит инициативу, пример передовиков говорит об обратном. Другое дело, что у лидеров коллектива не хватало власти эффективно воздействовать на нарушителя. При Сталине этим занималось, пусть не всегда справедливо, государство, и к началу войны, при всех издержках такого воспитания, страна сумела вырастить поколение прекрасных людей, одолевших в открытом бою самую мощную военную машину. Но еще больший эффект могла дать общинная система воспитания в ее допетровском, старорусском варианте как дополнение к государственной системе. Мы уже приводили пример казаков-некрасовцев. Используя “нецивилизованные” методы воздействия, вышибая клин клином, они воспитали в каждом члене коллектива такую ответственность, что сызмальства любой из них научался вести себя так, как это желательно коллективу. Да, меры репрессивного характера за упущения по работе, безответственность и нарушения дисциплины неприятны. Не один десяток рабочих и служащих в Сердобе объяснялся перед прокурором за опоздание на работу или прогул. Но ведь вина-то есть, значит, обижайся на себя, а не на власть. Не каждый способен на поступок, подобный совершенному почтовым работником Курочкиным, нашедшим у крыльца своего учреждения сверток с крупной суммой, потерянный продавцом Глуховым по пути в банк. Курочкин разыскал растеряху и вернул деньги.[539] До революции честность обусловливалась религиозным и семейным воспитанием, к концу тридцатых она уже продукт советской эпохи. Неплохое воспитание и образование давали средняя и начальные школы. Об этом можно судить по судьбам и нравственным качествам нынешних бабушек и дедушек. В те годы получили высшее образование и стали крупными специалистами уроженцы Малой Сердобы, инженер-авиастроитель Г.Г. Шестернев, инженер по эксплуатации железнодорожного транспорта Алексей Игнатьевич Пономарев.[540] Инженером на заводе по производству стекла начинал в тридцатые годы трудовой путь будущий директор одного из московских предприятий Михаил Константинович Долгов, чьим изобретением – облицовочным покрытием украшен ряд современных строений на Новом Арбате в Москве.

Оправившись после голодовки, Малая Сердоба в канун сражений с гитлеровским фашизмом продолжала преображать свой облик. В 1935 году окончено строительство Дома Советов, причем стены сложили из местного кирпича, а лес доставлялся из Бузовлева и от разобранных “кулацких” домов. В 1931–1932 годах начата внутрирайонная телефонизация, в 1932-м – радиофикация. Подрасили, побелили экспроприированные у торговцев и “кулаков” дома, в которых помещались магазины, школы, другие учреждения, и село, особенно весной, выглядело живописно. Если не ошибаюсь, к концу тридцатых с Драгунских гор перекочевали на базарную часть суд и прокуратура, которые раньше помещались рядом с Михайловской церковью.

Обобщенный портрет села содержится в редкой, сохранившейся в нескольких экземплярах брошюрке “Районные центры Пензенской области” (Пенза, 1939, с. 48–49). На указанную дату в Малой Сердобе имелось 1400 домовладений и 6453 жителя. В промышленности, выпускавшей валовой продукции  на 614 тыс. рублей, было занято 143 рабочих. Функционировали электростанция мощностью 10 киловатт, типография, мельница, машинно-тракторная мастерская, пекарня, выпекавшая 2 тонны хлеба в сутки. Продолжали работать созданные еще в двадцатые годы промыслово-кооперативные артели: швейная, кожевенная и деревообрабатывающая. В МТС находилось 106 тракторов общей мощностью 1750 лошадиных сил. Протяженность улиц и проездов составляла 25,5 км, из них замощено всего 500 метров. Электропитанием обеспечивалось 14 домов, водопровода не было. Работали баня на 30 мест, парикмахерская, дом колхозника (гостиница) на 15–20 мест. Общественный жилой фонд составлял 900 кв. м. Емкость телефонной станции равнялась 100 номерам, мощность радиоузла – 8 ваттам, что позволяло обеспечить сигналом 300 радиоточек, остальные 1100 домов еще не радиофицированы. Средняя и четыре начальные школы давали знания 1450 учащимся, охватывая практически 100 процентов детей.  Детский сад не был велик, одновременно в нем могло находиться всего 25 детей. В доме соцкультуры помещалось 348 посадочных мест, в нем же находилось стационарное звуковое кино. Библиотека, которой пользовались как взрослые, так и дети, располагала книжным фондом в 7400 экземпляров книг. На “базаре” существовало 8 торговых точек, в том числе раймаг и культмаг, а также столовая. Из медицинских учреждений имелись больница на 36 коек, амбулатория, малярийный пункт, аптека и детская консультация; помощь населению оказывали 2 врача и двое представителей среднего медперсонала. Старую Сердобу напоминали избы под соломенными крышами, которых оставалось большинство, да закрытая церковь на Горах.

 

 Глава ХХXV. Уходили солдаты на фронт

 

Начало войны не стало неожиданностью. Будущий Герой Советского Союза А.Л. Влазнев, выступая на собрании районного партактива в апреле 1939 года, заявил о том, что “фашисты готовят кровавую войну против счастливого народа социалистической Родины”.[541] В канун войны СССР и Германия заключили пакт о ненападении. Инициатива советского руководства встретила в народе скептическое отношение. Во время лекции о международном положении в макаровском колхозе лектор, излучая уверенность, заговорил о дружбе с Гитлером как об очень положительном явлении. Вдруг кто-то из колхозников негромко произнес: “Друг-то он друг, да камешек-то за пазухой надо бы держать”. “Кто сказал?” встрепенулся лектор. На задних рядах громыхнула скамья, хлопнула дверь – с представителями власти лучше не связываться. 22 июня колхозники косили сено, не ведая того, что огромная коса смерти занесена над всею Русью, и уже смахнула тысячи голов. Разумеется, были митинги в селе, ораторы говорили речи, газета печатала письма-обращения уходящих на фронт. Среди них письмо будущего Героя Советского Союза Алексея Леонтьевича Влазнева, чьи предки были пахотными солдатами Сердобинской слободы, одними из основателей села Липовки. “Мы, ваши однорайонцы, направленные партией и правительством в ряды Красной Армии, знаем и помним возложенные на нас обязанности защищать Родину от хищнических нападений кровожадного врага, оберегать ее как зеницу ока, писали А. Влазнев, Ф. Колесников, С.Жданов и Ф. Васин. Заверяем вас, что Гитлер, эта жадная, бешеная собака, будет раздавлен!”[542] Они выполнят клятву. О боевом пути Влазнева рассказывается в очерке, опубликованном в 7-й книге сборника “Герои и подвиги” (Саратов, 1987), поэтому не буду пересказывать обстоятельства совершения подвига этим добродушным богатырем, которому золотая звезда досталась посмертно. Среди уроженцев района еще два Героя Советского Союза, летчик Михаил Сергеевич Огарев из Саполги и десантник Иван Степанович Зажигин из Топлого. О них также опубликованы очерки в “Героях и подвигах”. Причем, Зажигин учился то ли в Малосердобинской средней школе, то ли на тракториста в МТС. Возможно, учился в Сердобе и Огарев.

По моим подсчетам, из 205 Героев Советского Союза, уроженцев Пензенской области, 28 (13,7%) – из рабочих семей, 5 (2,4%) – из служащих, 24 (11,7%) – сведения о социальном происхождении отсутствуют, остальные – крестьяне, в том числе родились в селах бывших государственных крестьян – 53 (25,8%), бывших помещичьих – 95 (46,4%). Соотношение двух последних категорий составляет 35,8:64,2. По известным всем краеведам “Спискам населенных мест Российской империи”, опубликованным в середине 19 века, пропорция государственных и помещичьих крестьян, проживавших на территории нынешней Пензенской области, практически та же – 37,9:62,1. Вытекает два вывода. Первый: главный вклад в Победу на фронте внесли уроженцы села. Второй: если рассматривать звание Героя как доказательство способности данного лица к самопожертвованию во имя Отечества, то потомки бывших государственных и помещичьих крестьян проявили ее в совершенно одинаковой мере. Степная служба первых никак не отразилась на геройстве потомков, они полностью уподобились остальным крестьянам-земледельцам.

На всех фронтах и в тылу противника сражались жители района, из них 1200 погибли. Точные цифры по селу неизвестны, опубликованная “Книга Памяти” страдает многочисленными ошибками. Неисповедимыми были не только пути войны, но и дороги на фронт. Ветеран милиции Александр Сергеевич Несудимов (род. в 1926) попал туда благодаря “протекции” районного военкома Федора Бочкарева в отместку за дерзость. Старший брат призывника Андрей находился на фронте, в селе оставалась невеста. В девушку влюбился военком, человек заслуженный, побывавший в боях, с орденом Красного Знамени на груди. Александр Сергеевич с товарищем решили, по деревенской традиции, “поучить” военкома, и однажды поколотили, чтобы не приставал к девушке. А тот призвал Несудимова, приписав образование 6 классов, хотя прекрасно знал о том, что у него десять. Из-за этого попал Александр Сергеевич в запасной пехотный полк, в голод, холод и издевательства. Много горя хлебнул солдат, пока случайно начальство не проведало о среднем образовании. Откормив малость еле передвигавшегося от истощения Несудимова, его направили в танковое училище. По сравнению с порядками, заведенными в запасном полку, война показалось ему едва ли не благом. На ней не унижают; что полагается получи, на случай нехватки продовольствия есть трофеи. А главное, на дворе не сорок первый год. Пускай в гвардейской танковой армии Кравченко из-за молодости Александра Сергеевича прозвали “мальчиком-лейтенантом”, однако гусеницы несудимовской “тридцатьчетверки” отпечатались в полный профиль на полях Румынии, Венгрии и Австрии.

Фронтовой путь Михаила Семеновича Жукова (1922ок.1976) начался под Москвой в октябре сорок первого. Он служил в противотанковой артиллерии, которую называли “прощай, Родина”. В первом же бою получил тяжелое ранение и медаль “За боевые заслуги”. Потом к ним прибавятся ордена Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной звезды. В июне 1944 года при отражении контратаки противника из всей батареи уцелели лишь он да еще один боец. Под командованием своего великого однофамильца Михаил Семенович штурмовал Берлин.[543] После войны работал председателем сельсовета, секретарем райисполкома. Самое удивительное: всю войну провоевав у противотанкового орудия, он остался жив. Даже “прощай, Родина” иногда оставляла шанс самым везучим.

Были в Малой Сердобе солдаты, совершившие подвиги, за которые при удачном стечении обстоятельств могли присвоить звание Героя Советского Союза. Среди них партизан Иван Иванович Неустроев (19151942). В небрежно составленной “Книге Памяти” Иван Иванович числится без вести пропавшим. 23 ноября 1967 года “Пензенская правда” опубликовала воспоминания бывшего участника Новоград-Волынского подполья Германа Иванова о герое-мученике. Ветеран партизанского движения пишет, что Неустроев “первым в селе” поставил в отцовском доме детекторный радиоприемник. Учась в семилетке, Ваня вступил в комсомол, работал секретарем районного суда, начальником паспортного стола. Затем, вероятно, за какие-то прегрешения был снят с работы и уехал в город Энгельс. Перед отправкой в армию заезжал на родину. Первый бой Неустроев принял в Львовской области. Официально исполняя должность штабного писаря, он “часто брал в руки автомат или ложился у ручного пулемета”. Броды, Старо-Константиново, Бердичев, Днепр, Лубны это лишь часть тех мест, где И.И. Неустроев участвовал в тяжелых оборонительных боях. Под Лубнами его полк был окружен, а сам он ранен, “его каким-то чудом спасли, отходили деревенские женщины”, сообщает очеркист Г. Иванов. Но кто-то донес немцам, и Неустроев оказался в плену. За колючей проволокой Иван Иванович встретил земляка, однополчанина Бориса Пестова, и с ним бежал из неволи. Во второй половине ноября 1941 года они добрались до Новоград-Волынского, связались с подпольщиками. По заданию партизанского командования, Неустроев вел агитацию среди населения, а “к весне сколотил свою группу”. Затем отправился в Новоград-Волынский район и под именем подполковника Караманова стал проводить нелегальные собрания по вербовке населения в партизаны. Высокое офицерское звание потребовалось для придания солидности, иначе мало кто поверил бы рядовому бойцу. Перед выходом на это предельно опасное боевое задание (ведь неизвестно, с кем имеешь дело) написал домой письмо, которое родные получили лишь восемь месяцев спустя, когда Ивана не было в живых: “Дорогие папа и мама! Я жив и здоров, бью фашистов в хвост и гриву. Если от меня не будет известий не грустите, я не умру. Я сын России, а Россия держится на Иванах. До скорой встречи! Привет братьям и сестренке Клаве. Жму руки и обнимаю. Ваш Иван. 27 ноября 1942 года”.

Под Таращанкой Неустроев сколотил новый партизанский отряд. Осмелев, одел немецкую военную форму и побывал в городе, где партизаны располагали радиопередатчиком, по которому передал командованию сообщение, что организованный им отряд насчитывает около 100 человек и провел две боевые операции. Получив по рации новый приказ, Иван Иванович отправил отряд к главным силам в Словечанские леса, а сам ушел в соседний Барановский район продолжать вербовку. В городе Бараново “подполковник Караманов” обошел явочные квартиры, встретился со связными, передал им листовки. Одно за другим провел ряд собраний, значительно пополнив отряд. Во время очередной нелегальной встречи с людьми в пожарном депо Неустроев приказал своему новому отряду напасть на концлагерь советских военнопленных, назначил дату, распределил обязанности. Если бы операция удалась, партизанские отряды увеличили бы свои ряды сразу на несколько сотен обстрелянных бойцов. Игра стоила свеч. Но в отряд затесался предатель. Фашисты схватили Ивана Ивановича ночью на городской квартире. Были арестованы также почти все участники собрания. На Неустроева, пишет автор статьи, съехались посмотреть высокие немецкие чины, ведь они были уверены, что перед ними подполковник. Ему предлагали деньги в обмен на предательство, а он ответил: “Не продаюсь!” Тогда фашисты начали пытать. “Палачи ставили Неустроева на раскаленную плиту, загоняли под ногти иголки, выкручивали суставы рук, били нагайками, но партизан продолжал молчать, гневно глядя на палачей. Один из них не выдержал этого взгляда, подскочил и карандашом проткнул ему глаз, вспоминал бывший партизан. Арестованный устоял на ногах, и разъяренный палач, выхватив пистолет, разрядил всю обойму в грудь подпольщика. Истекающего кровью, но еще живого Ивана Ивановича выволокли на снег. На другой день окаменевший [замерзший] труп был выставлен у стены на улице. К трупу четырьмя гвоздями была прибита дощечка с каракулями: “Партизан”. Но утром горожане увидели на стене написанные углем слова: “Смерть немецким оккупантам!” Такие же надписи, а также листовки со сводками Совинформбюро появились по всему городу. Это действовали подпольщики, организованные Иваном Ивановичем.

О его мужестве и отваге на Житомирщине до сих пор ходят легенды. Немало страниц будет посвящено ему и в книгах С. Маликова, А. Прокопенко “Партизанська бувальщина” и в книге Героя Советского Союза В. Квитинского “Бойцы зеленых бастионов”, которые будут изданы в Киеве в этом году”. К этому стоит добавить, что похоронен герой в братской могиле в городе Новоград-Волынский. Если бы нашелся журналист, вовремя воспевший подвиг нашего земляка, не исключено, что Неустроеву было бы присвоено звание Героя Советского Союза. Ведь он один из первых принял мученический венец. Наши армии еще отступали на всех фронтах, а он устоял.

Вторым мужественным бойцом, которого могли представить к званию Героя за форсирование Березины (по ширине эта река подобна Днепру) стал парторг батальона Степан Васильевич Шайкин (19021992), принявший на себя командование ротой, первой в дивизии захватившей плацдарм и удержавшей его до подхода главных сил. Мало того, остатки роты во главе с Шайкиным первыми ворвались в Бобруйск и освободили из запертого сарая толпу мирных жителей, которых гитлеровцы собирались уничтожить. В семидесятые годы мне не раз приходилось беседовать с ветераном. К сожалению, он страдал провалами памяти и не все мог вспомнить. Восстановить некоторые события помогли личное дело старшего лейтенанта Шайкина, хранившееся в райвоенкомате, и воспоминания однополчанина, служившего в штабе полка и приезжавшего после войны к Степану Васильевичу погостить из Пензы. Запомнились прекрасные боевые характеристики: в отличие от многих других офицеров, Шайкин как настоящий коммунист был безупречен и в быту. Под Курском старшина Шайкин подбил из бронебойного ружья два немецких танка. Перед началом нашего общего наступления ему довелось видеть маршала Жукова в двух шагах от себя. Шайкин был в окопе, когда заметил большую группу военных, шедших по ходам сообщения в сопровождении автоматчиков. Сразу стало понятно, что они охраняют высокого чина. Когда старшина приложил руку к пилотке, приветствуя начальство, передний, невысокого роста, в кожанке, остановился и спросил:

Как настроение, старшина?

Самое боевое, товарищ командир. Извините, не вижу звания.

Не надоело в окопах торчать?

Как не надоело, пора бы и прогуляться.

Когда начальство удалилось на несколько шагов, Шайкин обратился к автоматчику, сопровождавшему группу:

Это кто, браток?

Жуков, ответил солдат.

“Эх, побег бы за ним поговорить еще минуту, да разве охрана пустит”, горевал потом Степан Васильевич.

При форсировании Березины в июне 1944 года погиб командир роты, парторг батальона Шайкин принял командование на себя. Под огнем противника десант переправился, лег под высокой кручей, где пули не доставали. Немцы стали бросать гранаты, в роте появились новые убитые и раненые. Шайкин послал несколько солдат искать  место, где можно вылезть наверх, иначе всем крышка. Нашли крохотную ложбинку, ведшую от обрыва к немецким окопам. Выбрались из-под кручи, подползли по ней к самым окопам противника, на расстояние броска гранаты. Один, другой, третий метнули из положения лежа – нет, не долетают. Лишь старшина-москвич, бывший мастер спорта, как бросит – немцы кричат: “Ой!” Значит, попал в окоп. И парторг сказал: “Робяты, только зря боезапас переводите. Отдайте все гранаты старшине” и прикрывайте его огнем. От гранат спортсмена немцы поползли, как жуки с кучи, в свой тыл. Заняв их траншеи, рота отбила поспешно организованную немцами контратаку. Но вдалеке завиднелись танки неприятеля. “Теперь нам конец,” подумал Шайкин, но делать нечего, приказ стоять насмерть. Вдруг с нашего берега артиллерия так врезала по танкам, что через три минуты от них остались одни дымящие развалины, а еще через полчаса наши начали переправу. В Бобруйск рота Шайкина ворвались на плечах противника.

Степан Васильевич не раз ходил на пулеметы и “в штыки”, врукопашную. После одного из боев его шинель была сплошь изрешечена пулями и осколками, а вместо спины зияла огромная голова пролезет рваная дыра: “выстригли” пулеметы, пока парторг, нахохлившись, лежал, укрывшись за убитым собратом, в луже его крови. Самое удивительное, за полтора года Шайкин не получил ни одной пулевой или осколочной раны. Волшебную шинель взял начальник политотдела, пообещав отправить в музей как чудесный образец: шинель – решето, а на парторге ни единой царапины. Только одел Шайкин новую шинель, как от упавшей рядом авиационной бомбы получил такую контузию, что его после госпиталя списали подчистую из-за ухудшения слуха, а главное, из-за провалов памяти. Как не верить после этого приметам? С войны он пришел с орденами Красного Знамени, Отечественной войны, Красной звезды и медалями. Для младшего офицера-окопника более чем солидный бант, ведь пехоту не очень-то жаловали наградами.

В пятидесятые годы одним из самых известных и уважаемых в районе людей был председатель райисполкома Иван Ефимович Ефимов, мягкий, отзывчивый и на редкость скромный человек. Подчиненные знали, что он воевал, но никто не догадывался, что он был заместителем командира по политчасти того самого 756-го стрелкового полка, разведчики которого Егоров и Кантария из батальона капитана Неустроева водрузили Знамя Победы на рейхстагом, а лейтенант-замполит Алексей Берест принимал капитуляцию противника в рейхстаге. Как оказалось, подполковник Ефимов получил на командном пункте дивизии историческое полотнище, отвез его в батальон Неустроева, провел там митинг и вручил Егорову и Кантария. Об этом пишет в книге воспоминаний “Герои штурма рейхстага” полковник Ф.М. Зинченко, командир прославленного полка. Вернувшись на командный пункт, Иван Ефимович сказал Зинченко: “Верю, что они будут первыми. Их теперь не удержит ничто”. Теперь это знамя находится в Музее Великой Отечественной войны и появляется на глаза раз в год в День Победы, остальное время в музее представлен его муляж, так как оригинал является такой драгоценностью, который должен храниться в идеальном для себя температурно-влажностном режиме. “За рейхстаг” Ефимов получил орден Красного Знамени. Более высокой награды ему не дали, может быть, потому, что незадолго до этого объявили строгий выговор за развод с первой женой, что для политработника считалось непростительным грехом.

Были в Сердобе и солдаты, уклонившиеся от сражения. Однако дезертирство, по сравнению с Гражданской войной, все же не было массовым, известно лишь о трех таких случаях. Один из них закончился трагически. По словам очевидцев Валентина Петровича Страхова и Михаила Васильевича Полубоярова, это произошло в день солнечного затмения 9 июня 1945 года. Кто-то сообщил в районный отдел НКВД, что  в дом к одной женщине на улице Юровке пришел дезертир Иван, по прозвищу Саран. Дезертиров в селе не любили. Они воровали продукты, одежду, да и обидно: свои мужики еще воюют с японцами, многие полегли, а эти по лесам ошиваются, крадут последнее. Одна баба на сенокосе оставила на краю луга фуфайку. Пройдя с косой рядок и вернувшись, обнаружила, что телогрейки уже нет, лишь крупный мужской след отпечатался на траве и тянулся к лесу. Фуфайка немалая ценность при тогдашней бедности! Поэтому наверняка Ивана выдал кто-нибудь из соседских женщин, ненавидевших дезертиров.

Получив сообщение, трое сотрудников НКВД во главе со следователем Бакуновым двумя разными дорогами подошли к дому, где находился Иван. Окружили избу, приказали выходить. Из избы ни звука. Следователь открыл дверь, вдруг из глубины комнаты прогремел выстрел. Как потом оказалось, дезертир залез под печь, откуда  можно было из обреза обстреливать входную дверь. Завязалась перестрелка, в ходе которой дезертир получил ранение в руку. На предложение сдаться не реагировал, выкурить его из подполья не удавалось. Тогда Бакунов, стоявший с наганом за дверным косяком, пошел на хитрость: “Куда он денется, все равно вылезет. Пошли во двор”, нарочно приказал он коллегам. Двое затопали сапогами по сеням к выходу, следователь остался за косяком. Через некоторое время Иван, которого, видимо, мучила рана, осторожно стал выползать из-под печи, и Бакунов выстрелил без предупреждения. Попал в висок. Подошли подростки, старики, бабы, наблюдавшие за боем, положили труп на фуру, чекисты собрали для отчета перед начальством стреляные гильзы. Мертвое тело повез для освидетельствования в больницу Иван Калашников, по-уличному, Ванька Калач. Как раз в это время началось затмение. Выли собаки, мычали телята. Калач сидел на фуре в ногах убитого и играл на гармони самарские частушки. Сзади в белом мундире шагал Бакунов.

Некоторые современные авторы, в угоду политической конъюнктуре, утверждают, будто каждого освободившегося из фашистского плена ждали сталинские лагеря. Это неправда. По данным серьезных ученых из Института военной истории, занимающихся данной проблематикой, после войны репатриировано в СССР 1,8 млн. бывших военнопленных. Более 1 млн. направлено для дальнейшего прохождения службы в Красную Армию, 600 тыс. (лица старшего возраста) – на работы в промышленности в составе рабочих батальонов и лишь 234 тыс. как “скомпрометировавшие себя в плену” направлены в лагеря НКВД, из них расстреляно “незначительное количество”.[544] Об объективности исследователей могу судить по архивному делу моего отца, Сергея Зиновеевича (19101996). В июле-августе 1941 года он воевал в 151-м полку внутренних войск НКВД в составе 48-й армии генерал-лейтенанта С.Д. Акимова. Боевое крещение получил под г.Чудово при ликвидации немецкого воздушного десанта. В августе под Любанью ранен осколками ручной гранаты. 5 осколков в спине и один в голове так и ушли с ним в могилу. В начале декабря бойца комиссовали, дав вторую группу инвалидности. Из окруженного Ленинграда вдвоем с товарищем они прошли пешком Ладожское озеро и на 26-й день добрался до дома. Не прошло и двух месяцев, как его мобилизовали вторично, несмотря на группу инвалидности. За это надо “благодарить” главврача и военкома. Попал снова под Ленинград, в знаменитую Невскую Дубровку, в 11-ю особую бригаду Невской оперативной группы.

26 сентября 1942 года двум минометным расчетам приказали ночью форсировать Неву, поддержать огнем находившуюся там горстку пехоты, отрезанной от основных сил. Группы переправлялись на ту сторону каждую ночь и почти все гибли еще в воде. Поэтому все знали: идем на смерть, шансов вернуться один из тысячи. С середины Невы расчеты гребли под непрерывным обстрелом. Земляк Кузин сидел на корме, сержант Полубояров греб веслами, остальные бойцы были из Средней Азии, они впервые видели большую реку. На глазах отца Кузину пулей пробило каску, кровь залила лицо. Валясь за борт, он успел только сказать: “Я всё”. Вскоре рядом разорвался снаряд. Сергей Зиновеевич очнулся в холодной воде, узбеки потонули, кругом ни одного живого. Сбросив шинель, которую предусмотрительно держал внакидку на одном крючке, поплыл в сторону плацдарма и тут был ранен пулей в ногу. Вода прибила его к полузатонувшему парому. Незнакомый солдат из прежнего десанта помог перевалиться через толстое бревно. Когда обстрел стих, Сергей Зиновеевич обратился к своему спасителю с каким-то вопросом, но ответа не услышал, он был убит. Оставшиеся на плацдарме несколько бойцов приняли решение возвращаться на свой берег. Раненого Полубоярова предложили привязать к бревну и стали откручивать проволоку от парома. Услышав шум, немцы возобновили стрельбу, одна из пуль угодила сержанту в грудь, задев верхушку легкого, и он потерял сознание. Очнувшись, увидел, что остался один, куда делись остальные неизвестно. Рядом ходили немцы. Один из них взял его, безоружного, раненного, в плен. Дальше был лагерь военнопленных в Гатчине, лазарет для смертников – немцы сочли ранение безнадежным и положили умирать. Слава Богу, выжил. Затем Вильнюсский лагерь, концлагерь “Г” под Каунасом, страшный голод. Вдвоем с одним военнопленным бежал, они сумели пройти около 50 км и были пойманы. Полицейский участок, гестапо, два избиения. В сентябре сорок третьего оказался в штрафном лагере №326 в 10 км от пос. Штукенброк. На груди номер 135059. Как мне сообщил сотрудник секции военнопленных Российского комитета ветеранов войны В.М. Кочеулов, в этом шталаге погибло 65 тысяч советских военнопленных. Из-под Штукенброка последовал перевод в лагерь Гемер, потом в г.Ваннэлькин, в угольную шахту, где находился до освобождения в конце марта сорок пятого. Все время плена отец считался без вести пропавшим. Его однополчанин дядя Володя Шанин, наблюдавший ту сентябрьскую переправу через Неву, вернувшись по ранению домой, сказал моей матери: “Сергея нет, он погиб на моих глазах”. Бабка, мать отца, съездила в Петровскую церковь, ставила свечу за упокой. И только фронтовой друг отца по сорок первому году Петр Сергеевич Беляев (19071973), потерявший под Чудово ступню, продолжал твердить: “Сердцем чую, живой Сережка”. После освобождения бывшие пленные занимались строевой подготовкой, политзанятиями, несли караульную службу, никаких репрессий по отношению к нему не было. До 15 октября демонтировали оборудование заводов для отправки в СССР, затем работали в Сталинграде на восстановлении города, а в июле 1946 года отпустили домой. Были, конечно, допросы, один следователь даже орал на него, но в целом отношение к военнопленным было доброжелательным. Хуже относились к ним в Малой Сердобе.

Другой бывший военнопленный, А.В. Шайкин, чьи воспоминания мы не раз цитировали, после освобождения успел даже повоевать, штурмовал Кенигсберг, Берлин. Причем, по его словам, бывшие пленные, настрадавшись от врага, отличались особым бесстрашием и равнодушием к смерти. “Сердца закаменели”, – писал Андрей Васильевич.

Наши солдаты не были кровожадными. Среди возвратившихся с войны я встречал лишь одного, не без гордости живописавшего, как он убивал людей. Бывалые фронтовики избегали об этом говорить. Роте, в которой служил N, приказали взять хутор. Задание было выполнено, но пятеро солдат погибли, многие получили ранения. Солдаты, конечно, были сильно разозлены. Когда N  вбежал во двор, он увидел на сарае человека с оружием, стрелявшего по нашим. N уложил врага из автомата. Тело убитого сползло с крыши и упало на землю. Оказалось, он был русским, скорее всего, местным полицаем. Из дома выбежал мальчишка с криком “папа!” “Я и его пристрелил”, заключил N свое воспоминание. Причем в интонации послышалась похвальба: вот какой я твердый!

Наверное, распаленный боем, не он один мог сгоряча застрелить мальчишку, но рассказывать об этом без намека на покаяние, с гордостью, может только бесчеловечная натура. Такие натворили немало бед, заложив основы ненависти к русским на целые десятилетия. Павел Зиновеевич Крашенинников (19221989) рассказывал, как после перехода границы Германии, наши солдаты захватив местную больницу, изнасиловали докторш и медсестер, затем убили их и надругались над трупами. Подобных случаев было поначалу немало. Маршал Жуков издал приказ, которым предписывал расстреливать за такие вещи. В полку, в котором служил Крашенинников, один сержант изнасиловал немку. Полк построили, виновного поставили перед батальонами, зачитали приказ, и комендантский взвод тут же исполнил команду, как ни умолял сержант, прошедший всю войну, сохранить жизнь. Солдата было жаль, делился Павел Зиновеевич, с другой стороны, все понимали: насилие над мирными людьми есть зверство, которое прощать нельзя.

 

Глава ХХXVI. Крестьянская доля – ферма да поле

 

В ноябре 1941 года Малая Сердоба находилась в тылу Юго-Западного и Воронежского фронтов. Если бы немцы прорвались за Тамбов и Ртищево, наши войска не стали бы удерживать село. Основной пояс обороны строился с севера на юг по правому берегу Суры, Узы, Няньги, через Ключи на Петровск. С 2 по 27 декабря 1941 года 1630 человек из района были мобилизованы на его строительство в Хомяковку. Следы окопов, рвов и валов до сих пор видны. Земляные работы закончились через три месяца, когда гитлеровцы, потерпев поражение под Москвой, откатились на запад.[545] Впервые в годы Великой Отечественной несколько десятков девушек Малой Сердобы мобилизовали на фронт. Стали они телефонистками, санитарами, зенитчицами, снайперами. Служба Татьяны Андреевны Казачковой (род. в 1924) проходила в отдельной железнодорожной роте, в задачу которой входило восстановление станций, откуда только что выбит враг. Рота прибывала, когда еще все горело, не были убраны трупы. Немцы пытались вернуть станции и посылали самолеты. Поэтому Татьяна Андреевна много раз попадала под удары авиации. “Ляжешь лицом вниз, закроешь голову руками и ждешь, когда бомбежка кончится”, – рассказывает она. Особенно сильными были бомбежки в Полтаве и Киеве. Был момент, когда потеряла ориентацию, забыв, где небо, где земля. Рвались цистерны с горючим, взлетал огонь, дым проникал в легкие, тело будто утратило вес, перестало ощущаться время да и страх, пожалуй, уступил место душевной тупости, когда человеку все равно, что с ним будет. Не каждому мужику такое дано перенесть. Татьяна Андреевна смелая женщина. После войны ей как завбиблиотекой пришлось заниматься поиском дров, украденных с делянки сотрудниками прокуратуры. Она явилась к горбатенькому прокурору и заявила с порога: “Верни дрова”. Произошел скандал, прокурор пригрозил дать делу ход за клевету, мол, это не библиотечные дрова. А та в ответ: “Ты меня привлечешь за клевету, а я тебя – за воровство. Какой ты прокурор, если воров покрываешь? Сейчас же пойду к секретарю райкома, он тебе даст “клевету”. Тот испугался и велел вернуть дрова.

Анна Васильевна Шайкина состояла в расчете зенитного орудия, Пчелинцева была снайпером, она погибла. Вообще о сердобинских женщинах на войне у меня мало сведений, потому и лишен возможности сказать о них добрые слова. Районная газета той поры сохранила имена тружениц, сменивших за рулем тракторов мужчин. Это сестры Е.В. и А.В. Аверины, А.И. Ланщикова, В.И. Журлова. Работая в МТС, они выполняли на вспашке зяби по полторы нормы. Колхозницы колхоза “Первый путь” Е.И. Забелина, М.И. Журлова, А.Н. Казанкина возили хлеб с поля на заготовительный пункт на своих коровах.[546] Труд тракториста нелегок даже для мужчины. Женщине непривычно само обращение с техникой, за поломки же назначались суровые наказания. Аварии на работе рассматривались как “умышленное вредительство”, “помощь врагу”. В книге приказов по МТС можно встретить немало подтверждений этому. 28 апреля 1945 года трактористка Мария Козина, работая на поле колхоза “Смычка”, расплавила 4 пары подшипников у трактора “СТЗ” и вывела его из строя. Директор МТС И.Г. Савватеев бригадиру Журлову объявил выговор, а дело Козиной передал в следственные органы. Чуть раньше директор направил в НКВД письмо с перечислением случаев расплавления подшипников, обнаружения после ремонта болтов в цилиндре, испарителе, заднем мосту. Он просил произвести расследование на предмет обнаружения возможного вредительства со стороны трактористов, старшего механика П.Ф. Маврина и браковщика-контролера Стрельникова. Если бы НКВД откликался на каждый такой “чих”, на воле не осталось бы ни одного работника МТС.

Трактористки ходили в замасленных галифе, некоторые ругались матом. Произошло огрубление нравов, пагубно отразившееся впоследствии на воспитании детей. Всякая война портит человека, великая война наносит великую порчу. В этих условиях всякое проявление доброты запоминалось надолго. Районных чекистов и милицию по привычке побаивались, но уже не так, как в начале тридцатых. Как-то бабы копали силосную яму. Одна из них спела острую политическую частушку: “Мы работаем по плану, / Ср... велят по килограмму. / Но как нас...шь килограмм, / Когда ешь по двести грамм?” Ожидала услышать смех, а вокруг молчок. Одна баба показывает глазами наверх. На краю ямы стоял председатель колхоза К.А. Зубков.[547] Он сделал вид, будто не слышал: “Закончите сегодня, бабы?” – спросил. “Закончим, Кон Антоныч!” – дружно прокричали женщины. А наутро, подозвав частушечницу, сказал: “Думай, прежде чем языком молоть. Иной раз губы-то на замочек запирай, у тебя четверо детей”.

5 апреля 1942 года райисполком принял решение о светомаскировке. По улицам стали ходить гражданские патрули и, если обнаруживали сочащийся из-за занавески свет, стучали в окно: “Фук огонь!” Предосторожности не были излишними – над селом летали фашистские самолеты бомбить Саратов. Другой приметой войны стало большое количество беженцев и скота из оккупированных территорий. Осенью сорок первого через село двигались с запада целые стада. Часть животных осталась в Сердобе. Колхозы получили дополнительные задания по заготовке кормов. Забот прибавилось: не шутка прокормить небольшому району дополнительно 525 лошадей, 1475 коров и телят, 1964 овцы. На апрель 1942 года из них пало и было забито за зимний период: лошадей – 135, КРС – 621, овец – 762, сдано государству 5 лошадей, 515 голов КРС и 436 голов овец.

В начале зимы прибыли беженцы из Москвы, Ленинграда, других районов. По воспоминаниям одного областного руководителя, приезжавшего в Малую Сердобу 7 ноября 1941 года, на собравшихся в доме культуры людей сильное впечатление произвела речь И.В. Сталина. Это был первый день, когда появилась надежда: враг будет разбит, победа будет за нами. С волнением люди встретили известие о разгроме немцев под Москвой. Мы строго судим Сталина за коллективизацию, репрессии, плохую подготовку к войне, но объективности ради следует признать: он овлал ситуацией и организовал отпор врагу. Сталин был достойным Верховным Главнокомандующим.

Эвакуированным сдавали свободную жилплощадь. У большинства приезжих, особенно москвичей, вряд ли остались теплые воспоминания о Сердобе. Голодно, холодно, грязно, вши, негде работать, кроме как в колхозе, где без воровства не проживешь, а воровать московская пианистка или пионервожатая стыдилась. И это главная причина того, что приезжие, особенно их дети, стали вымирать. В 1941-м в селе умерло, по данным районного бюро ЗАГСа, 143, 1942 – 98, 1943 годах – лишь 60 человек. Фамилии в большинстве своем не местные. Пик высокой смертности приходится на октябрь-ноябрь сорок первого, 32–34 человека в месяц. Закономерность такова: больше беженцев – выше смертность. Вторая причина гибели эвакуированных – отсутствие у них личного подсобного хозяйства. Колхозники же умудрялись не только семью кормить собственным картофелем и пшеном, но и возить свою продукцию на рынок.

Трудно сказать, какую часть времени в годы войны занимала у рядового колхозника работа на поле и ферме и какую – на приусадебном участке. Вряд ли общественный сектор отнимал больше сил, чем огород. Об этом говорят цифры. План сдачи зерновых на 1941 год был определен следующий: “Первый путь” – 8232, “Память Ленина” – 8050, “Мысль Ленина” – 8533, “Смычка” – 8585 центнеров, по району – 121997.[548] Надо заметить, план первого военного года был напряженнее последующих лет: за 1943 год, например, район должен был сдать по плану всего лишь 79106 ц зерновых. Дополнительно к традиционным видам продукции колхозники получили задание по выращиванию махорки, сдаче сушеного картофеля, кожсырья. Вообще роль сельского индивидуального сектора в обеспечении фронта продовольствием до сих пор не изучена досконально. Иногда утверждают: если бы не колхозы, мы не сумели бы обеспечить фронт необходимым продовольствием и не победили бы немцев. Но вот цифры сдачи государству продукции животноводства.[549]

 

 

Годы

 

 

Молоко в центнерах

Мясо в центнерах

Колхозы

Личные хозяйства

Колхозы

Личные хозяйства

План

Факт

План

Факт

План

Факт

План

Факт

1940

1321

1145

2406

2200

1249

893

1405

981

1941

2656

1584

2402

2025

1264

1582

1471

1029

1942

3794

668

3884

1384

1265

1476

Нет свед.

760

1943

3095

575

1218

1159

1409

896

534

643

1944

2781

342

1248

1115

1302

525

627

646

1945

1264

562

1281

1076

872

879

651

934

Итог

14911

4876

12439

8959

7361

6251

4688

4993

 

Если сложить показатели по продаже государству мяса и молока в годы войны и изобразить это в виде графика, то нетрудно убедиться, что личные хозяйства (непрерывная линия) стабильно давали фронту мяса и молока больше, чем общественное стадо (пунктир). Правда, по мясу колхозы в 1941–1943 годах на 50–70 процентов превысили показатели индивидуального сектора, но в это время резали скот, эвакуированных  из западных областей. Не хватало кормов, и “чужих” животных забивали в первую очередь. Как пишут историки, эвакуированный скот “сдавали в счет мясопоставок текущего и будущего годов, сохраняя тем самым в целости местное поголовье”.[550] Как только дармовой источник ресурсов иссяк, колхозы по мясу моментально оказались на мели. Такая же ситуация по шерсти и яйцу: индивидуальный сектор неизменно вдвое, а то и в несколько раз превосходил по эффективности общественный.

Зерна район сдал государству 25376 тонн, в том числе в 1940 – 8297, 1941 – 5789, 1942 – 2506, 1943 – 1567, 1944 – 3075, 1945 – 4142.[551]

Много это или мало? В 1930 году, когда в районе было коллективизировано лишь 16% крестьянских хозяйств, а основные товаропроизводители раскулачены, район (вместе с единоличниками) сдал 9 тыс. тонн зерновых.[552] 9 тыс. тонн в тридцатом и 1,5–5 тыс. тонн в 1941–1945 годах… Таким образом, на примере района видна ошибочность тезиса, будто именно благодаря колхозному строю Советский Союз смог выстоять в войне. Напротив, в том виде, в каком колхозы сконструированы в тридцатые годы, они не оправдали себя в экстремальных условиях.[553]

Военное поколение отличалось необыкновенной живучестью, единством. Стало редким доносительство, усилились общинные традиции. Возможно, сытая жизнь располагает человека к эгоцентризму, а трудности к единству (разумеется, речь о таких трудностях, которые не превращают человека в животное).

На Пасху в 1951 году от шалости с огнем сгорела Драгунка. Загорелось с краю, ветер дул вдоль улицы, и скоро от нее остались дымящиеся головешки. По золе бродили бабы, причитали, кто-то выкапывал из-под углей остатки имущества. Потом стали собираться кучками, советуясь, как быть. Среди прочих сгорела избенка парня Петьки Ураля, Петра Васильевича Пчелинцева, (1930–1990), не взятого в армию как имевшего на содержании больную мать. Бабы говорят: “Петька, мы-то выстроимся, а ты один и бревна не распилишь. Давай тебя женим на Нюрке. Нравится она тебе?” “Нравится”. Нарядили сватов к Нюрке, жившей с матерью. Подошли к шалашу, куда невеста переселилась после пожара. “Нюрка, пойдешь за Петьку Ураля?” – спросили девушку. “Уж и не знаю, неожиданно как-то”, – скромно потупилась Нюрка. “Парень он работящий, вдвоем-то, чай, построитесь”. Девушка дала согласие. Свадьбу играли вскладчину, стащив на середину улицы уцелевшие столы и скамьи. Вечером того же дня подгорная часть Малой Сердобы была свидетелем дикого зрелища. Среди пепелища шел пир горой, играла гармонь, плясали, далеко разносились ухарские припевки. “С ума посходили драгунские после пожара”, – судачила Попятовка. Но на пепелище рождалась новая семья. Жили Пчелинцевы на редкость дружно, воспитав много детей. Бывая на драгунском кладбище и видя всегда ухоженную могилу Петра Васильевича, я вспоминаю тот запомнившийся с раннего детства пожар, летавшие по небу горящие головни и, как символ неистребимости русского народа, ­­ бесшабашное веселье на пепелище.

Как ни тяжела жизнь, люди оставались людьми. Правдивы повесть Бориса Можаева и фильм о сельском бытие “Из жизни Федора Кузькина”, но в обоих произведениях есть некоторая неправда: не все так мрачно было в послевоенной деревне. Были песни, всякие смешные истории, о которых вспоминают годами. Вот некоторые из них. Погнавшись за мышкой, утонула кошка в колодце, что находился на базе макаровского колхоза, и плавала там недели две. Живший на базе в караулке дед случайно обнаружил и вытащил кошачий труп и тут же у колодца бросил. День проходит, другой, третий никто в колодец не заглядывает. Как увидят дохлятину, так отправляются к колодцу на конец улицы. Дед разглагольствовал на наряде: “Когда кошка в колодце плавала, не брезговали, пили, а как выбросил перестали. Ха-ха-ха!”

Тот же дед является в сельсовет, ему говорят:

– Все живой, старик? А нам сказали, ты уже давно в раю.

–  В рай меня и на веревочке не утянешь.

– А мы тебя во всех документах уже записали в рай.

– Немедленно вычеркните.

– Что так?

– Да, говорят, там кормят досыта, а уборных не наделали.

Настька Вахнина и Нюрка Загребина поехали в Пензу продавать яйца и масло. Продав, бабы навешали на шеи крендели, мешки с покупками, корзины и так явились на станцию Пенза-III. Народу видимо-невидимо, люди облепили вагоны в ожидании, когда проводницы откроют двери. Бабам нечего и мечтать, чтобы  влезть в вагон со своим грузом. Тогда они в полминуты договорились разыграть маленький спектакль. Настька легла на землю, изображая “больную Соню”, Нюрка – в роли ухаживающей. Открывается тамбур, проводница выметает мусор. Нюрка к ней: “Товарищ кондуктор, с женщиной плохо, боюсь, до дому не довезу”. Проводница глядит – внизу корчится женщина среди корзин: “Заводи, пока пассажиров нет”.

Так Настька с Нюркой завладели в вагоне целым сиденьем. Одна разлеглась, другая рядом, укрывает “Соню” фуфайкой от сквозняка. Народу битком,  пальца не просунешь, люди стоят, терпят. Мужикам охота курить, тогда это не запрещалось в вагонах, один зажег было самокрутку, но Нюрка строго заметила: “Гражданин, здесь больная, ей трудно дышать!” Из-под фуфайки и впрямь доносилось жалобное: “Ой-ой”. Потом Настька рассказывала, что она, лежа на сиденье, и впрямь помирала... со смеху. Гражданин заплевал огонек и извинился. В Колышлее Нюрка скомандовала: “Эй, соня чертова, вставай, приехали!” К изумлению пассажиров, “больная” вскочила, взметнула на себя тяжелый груз и, расталкивая встречных, поперлась к выходу. На станции, дожидаясь попутной подводы, подруги заметили мужика из их вагона. Он с аппетитом ел колбасу. Поводя плечами, к нему подплыла Нюрка, игриво выговаривая: “Дяденька, не отрежешь ли кусочек для больной Сони?” Тот чуть не подавился от наглости попутчицы: “Из-за вас два часа не курил, так еще колбасу вам отдай?”.

Немало забавных историй  рассказывают про любителей выпить. На них стоит остановиться, поскольку они отражают состояние нравов. В колхозе “Память Ленина” работал шофером Василий Васильевич Лебедев. Водка и самогон стали для него такими же повседневными продуктами, как хлеб и вода. Вино шофера “не брало”. Как-то он был с густого похмелья, и его не могли разбудить. Приехал председатель Иван Григорьевич Савватеев, привез бутылку красного. Василий Васильевич выпил и снова залез головой под подушку: не берет. “Ну, что делать?” – сокрушался председатель. “Езжай к старухе Распутиной, у нее самогон”, – пробасил Василий Васильевич. И трезвенник Савватеев помчался на коне к самогонщице за бутылкой. Между прочим, первый шофер ни разу не попадал в аварию, а вот в милицию...

В Петровске к Лебедеву подошел сторонний милиционер: “Довези до Камышинки”. Что ж, не жалко, по пути. В Камышинке милиционер зашел в дом, Лебедеву велел ждать. Побыл в гостях с полчаса, сел в кабину: “Поехали в Асметовку!” Василию Васильевичу это не понравилось, но смолчал. В Асметовке опять получасовая остановка, далее милиционер требует везти в Бакуры и нагло лезет в кабину. Василий Васильевич не стерпел, молча дверкой шваркнул его с подножки и с ветерком в Сердобу. Следом на лошади катит милиционер с шишкой на лбу. Посадили Лебедева в арестантскую. Не успела за ним захлопнуться дверь, как к начальнику милиции, грозя всеми возможными карами, является Савватеев, требуя выдачи шофера на поруки. Ему, естественно, не отдают, поскольку тот совершил “нападение на представителя власти”. Савватеев – к председателю райисполкома. Предрик, выслушав, как было дело, распорядился немедленно выпустить Василия Васильевича, а саратовскому милиционеру велел убираться, “чтобы духу тут не было”. Вот что такое колхозный шофер после войны.

А вот история из современной жизни. В начале шестидесятых в сердобинской районной газете работал талантливый поэт Владимир Феофанович Попов, прославившийся залихватским стихотворным фельетоном, героем которого стал заведующий баней Николай Антонович Шмелев. В 1976-м Попов на пару с талантливым карикатуристом Юрием Федоровичем Самариным из Колышлея рисовал в редакционном здании в Рогачевке “ненаглядную агитацию” для райкома партии. Как-то они пили технический спирт в кабинете П.З. Крашенинникова, за крупную и не болевшую с похмелья голову прозванного Пятистенкой, чего он страшно не любил. Феофаныч этого не знал. Поставив стакан со спиртом на недописанную строку, поэт сказал своим негромким ласковым голосом: “Зиновеич, я про тебя стишок сочинил”. И продекламировал:

У девчонок голые коленки,

У ребят дублёные зобы.

Зиновевич, Паша, Пятистенка,

Ты гроза вонючей Сердобы.

Не увернись вовремя Феофаныч, быть ему с разбитым лбом в лицо Попова полетел увесистый табурет, пущенный мощной дланью Зиновеевича. Старик негодовал и отошел душой лишь после “мировой”, на Алкодроме в редакционном саду. “Дубленые зобы” (технический спирт вообще-то пить запрещено, им дубят бычью кожу) великолепный эпитет, его по достоинству оценил бы сам Пушкин.

Лихость в пьянстве общерусская черта. В селе мужики говорят о вчерашнем загуле: “Эх, мы и почертили!” Что означает “погуляли, попроказничали”, от слова чёрт. Однажды секретарь райкома Мария Григорьевна Серова приехала на обеденную дойку коров в летний лагерь колхоза имени Ворошилова. Коров еще не пригнали. Оставив легковушку с шофером у дома животновода, Серова от скуки бродила по окрестностям лагеря и на опушке рощи узрела здоровенный камень с выбитой заплесневелой надписью без знаков препинания: “Успокой Господи раба твоего Василия Лобастова”. Прочитав, Мария пригорюнилась, задумавшись о бренном и вечном, нарвала букетик полевых цветов и положила у камня. Вернувшись, поделилась о находке с шофером, что-де здесь, может, древний воин погиб. “Какой там воин! засмеялся шофер. Когда строили этот лагерь, плотники разгулялись, ну, не остановятся никак. Раз договорились “завязать”. Один Васька Крюков, по прозвищу Лобастый, никак не угомонится. Послал за вином кого-то из молодых, а пока гонец отсутствовал, Толян Зацепин выбил зубилом эту надпись”.

Это, так сказать, остроумие грамотного человека Зацепин учился в институте... Но шутки сердобинские исполняются чаще всего на языке матерщины. Сквернословие цветет дурным цветом особенно среди животноводов. К примеру, пастухи коровьего стада “разговаривают” со скотом так. Раным-рано, собирая  стадо, пастух кричит: “Оп! Оп! Куда пошла, ёклмн!?. Я т-тебе, абвгд, поиграю!.. Оп! Куда прешь, опрст!? И так далее до конца алфавита. Таков нынешний пастушеский рожок. Эту “музыку”, аккумулятор утренней бодрости как ни в чем не бывало слушают сотни женщин, выгоняющих коров в стадо. Ругаются и вполне добропорядочные женщины – от живости характера, либо пересказывая мужскую речь. Как-то после дождя Василий Катков пошел спьяну к родне в гости. Там зарезали свинью и намечалась выпивка. Осень, грязь сердобинская, черная, густая, непролазная. Василий в сапогах. В гостях хозяйка, блюдя чистоту, заставила его разуться. Через час, основательно хмельной, Василий пошел к себе, забыв на крыльце сапоги. Шел по улице в носках из овечьей шерсти, а навстречу восьмидесятилетняя тетя Нюра Варыпаева с бадиком: “Ой, Васьк, ты почему без сапог?” Мужик хлоп-хлоп глазами, оглядел ноги, обиделся и матом ругнулся на старуху. Но не на ту напал. Тетя Нюра напустила на лицо строгость, в глазах потемнела гроза, и старуха разразилась, как комиссар, огненной речью о хорошем поведении, щедро пересыпанной такими матюгами, каких Василий отродясь не слыхивал. Испугавшись, он стал отступать: “Тетя Нюра, да ты что, ты что?” Боком-боком, бежать. Баба хрясть ему бадиком по спине: “Вот тебе, якут твою мать!” Василий бежал, все шустрее шевеля разутыми ногами. Его бросало влево, вправо, ноги заплетались, носок свалился с ноги. Лица зрителей виднелись из десятка окон. Едва державшийся на ногах, здоровый, шестидесятилетний мужик, как пацан, бежал от горбатой старухи под ее “грозный” голос: “Запорю! Ишь, матерщинничает посреди общественности на женщину, ъъъ!.. Я тебя выучу культурному обхождению, ъъъ!”

О, это бессмертное военное поколение! Если бы тетя Нюра имела образование и была жительницей большого города, она, несомненно, стала бы великой артисткой, великим режиссером, мировой знаменитостью. Сцены розыгрышей мгновенно рождались у нее в мозгу. Вот в Юровке появился первый телевизор у Ивана Ивановича Каткова, и его изба стала как бы уличным клубом. Все, кому охота, приходили смотреть “голубой огонек”. Темной осенней ночью сидели у Катковых тетя Нюра и ее сосед дядя Кузьма с женой. Кузьма захотел спать и пошел домой, оставив свою старуху досматривать телепередачу. В Нюркиной голове тотчас созрела очередная авантюра. Кузьма за дверь – она вслед. Незамеченная в темноте, обогнала его на улице и первой подошла к кузьминой избе. Дверь была не заперта, поэтому Нюрка без труда проникла внутрь, положила на кровать под одеяло свернутую шубу, выставив наружу носки валенок. Произведя эти действия, она вышла на улицу и стала наблюдать через окно, что будет делать сосед, когда придет с телевизора. Вот является Кузьма, включает лампочку. Понятное дело, он изумлен, каким образом жена оказалась дома прежде него? “Ты когда успела прийти?” заговорил Кузьма, поглядывая на кровать. В ответ молчание. “Что молчишь? Ай язык отсох?” Опять тишина. Под одеялом ничто не ворохнулось. Тут Кузьма подумал о самом худшем, не померла ли старуха? Шаг вперед, полшага назад, с испуганным выражением стал приближаться к кровати. То подойдет, то вновь отойдет, хлопая глазами и повторяя: “Мать, да как же это? Чего же делать буду без тебя? Господи, помилуй...” Долго он боялся отдернуть край одеяла. Весь этот “телевизор” в ночном окне смотрела Нюрка. На другой день она рассказывала в лицах, потешая всю улицу, что делал Кузьма у одра своей “мертвой” старухи.

В 1950 году в Малой Сердобе была создана лесозащитная станция министерства лесного хозяйства СССР для производства работ на государственной лесной полосе. Саженцы выращивались в лесничестве. Полоса шла от Пензы на Екатериновку, шолоховскую станицу Вешенскую, до Миллерово. От Пензы до Кондоля она перемежалась со старыми лесами, но уже от Кондоля пошла по водоразделу, открытой степи на Широкополье, Липовку, к северу от Малой Сердобы, где находится граница с Колышлейским районом. От большой полосы ответвлялись малые, делившие поля на квадраты. Молодежь, в том числе сердобинская, строившая лесную полосу, создала прекрасный памятник эпохе, это сразу отразилось на повышении урожайности зерновых. К сожалению, малосердобинцы, “завязнув” на большой полосе, смогли уделить меньшее внимание внутрихозяйственным, в результате отстали, например, от колышлейских, у которых едва ли не каждое поле заключено в зеленый квадрат. С тех пор наши соседи по урожайности всегда оставляют Сердобу позади, а ведь в тридцатые и сороковые годы районы имели равные показатели. С прекращением смутного времени новым людям неизбежно придется решать вопрос с защитой сердобинских полей от суховеев и накоплением зимней влаги. Достав из запасников прошлого докучаевские идеи преобразования засушливых зон, Советская власть произвела выдающееся действо. Не будь лесополос, разрушение почвенного покрова значительно ускорилось бы. По плану с 1950 по 1965 годы колхозам района предстояло посадить полезащитных и прочих лесных полос 2500 га и 275 га овражно-балочных посадок силами лесничества. На первых порах работа, возглавляемая агролесомелиораторами Лычагиным и В.Лапаевым, пошла неплохими темпами. К концу 1950 года колхозы района посадили 285 га лесонасаждений, соорудили 3 больших пруда в верховьях оврагов, обсадив их ветлами. Лесничество за пять послевоенных лет посадило 75 га сосны и 50 га дуба. Попытались даже выращивать бересклет-каучуконос на площади 13 га, но потерпели неудачу.[554] Весной и осенью, после основных сельхозработ, молодежь, с ведрами, лопатами, мечами Колесова, с бочками для воды отправляли на автомашинах на дальние поля. Трактора ДТ-54 прокладывали плугами борозды глубиной 2530 см, в них закладывались саженцы тополь, осина, береза. Нелегко приходилось парням и девушкам на холодном ветру, под моросящим осенним дождем, часто приходилось ночевать в полевых будках, потому что отвозить людей домой было невозможно, не всегда имелись проезжие дороги.

Памятным событием стала смерть И.В. Сталина. По моим воспоминаниям, в колхозных семьях не было горя. Однако многие готовы спорить с таким утверждением. М.С. Власов вспоминал, что колхозники плакали, слушая по радио речи о смерти вождя. Тем не менее нас интересуют не отдельные факты, а объективная картина. Ее помогает установить применение математического метода исследования записей актов о рождениях детей. Цифры говорят о том, что в смерти Сталина Малая Сердоба не видела большой трагедии. Если бы в дни траура колхозники действительно горевали, то спустя девять месяцев, в декабре 1953 года, не рождались бы дети. Ведь когда люди убиты горем, им не до любовных утех. Да, рождаемость в декабре пятьдесят третьего оказалась низкой, но на ее снижение повлияла не смерть вождя, а великий пост. Деревня в пятидесятые, конечно, не была такой же религиозной, как до революции, но многие крестьяне придерживались обычаев старины. Мне, например, и в шестидесятые мать запрещала играть великим постом на гармони, хотя не отличалась строгой религиозностью. Великий пост в 1951 году продолжался с 19 марта по 28 апреля, в 1952 – с 3 марта по 12 апреля, в 1953 – с 23 февраля по 4 апреля, в 1954 – с 15 марта по 24 апреля. Сопоставление декабрьских деторождений с числом великопостных дней дает следующую картину. В марте 1951 года было 13 постных дней, детей декабрьского рождения 11, в 1952 году аналогичные показатели равны 29 и 6, в 1953 31 и 3, в 1954 15 и 9. То есть наблюдается закономерность: больше постных дней в марте – меньше деторождений в декабре. Поэтому не стоит преувеличивать любовь деревни к Сталину даже в пик его славы после войны, хотя, несомненно, авторитет вождя, по сравнению с началом тридцатых, повысился.

По окончании войны продолжились организационные перетряски. Границы районов пока не трогали, власти экспериментировали над колхозами. В 1945 году от горской “Смычки” отпочковался колхоз имени Буденного и существовал отдельно до августа 1955 года, когда по всей стране прокатилась волна укрупнения всего и вся. В том же 1955 году колхозы “Мысль Ленина” (Саполга) и “Первый путь” (Кузнецовка) соединились в один имени Ворошилова, председателем избрали Я.А. Забелина, на другой год его сменил М.С. Власов. “Память Ленина” (Макаровка), “Смычка” и имени Буденного стали колхозом имени Маленкова. Его председателем стал И.Г. Савватеев (род. в 1905 г., образование начальное). В январе 1957 года последовала очередная реорганизация: вся Сердоба была включена в объединенный колхоз “Россия”, состоявший из четырех производственных бригад: №1 кузнецовская, №2 саполговская, №3 макаровская и №4 горская. Земельная площадь составила 17 тыс. га. 2 февраля 1958 года в колхоз “Россия” влился на правах 5-й бригады колхоз “Новая жизнь”  (Синодская Саполга), а 25 июня того же года на правах 6-й бригады топловский “Путь к коммунизму”. То было время гигантомании и гигантоглупости, если не сознательного вредительства со стороны “кремлепитеков”. Хозяйство-гигант продержалось до 1965 года, когда саполговский и топловский колхозы восстановили самостоятельность, а в 1969 году “Россия” разделилась на два хозяйства: “Россия” с макаровской и горской бригадами и имени Ворошилова (Кузнецовка, Саполга). По-видимому, это было самое оптимальное решение.

С 1955 года колхозники стали получать денежные авансы на трудодни. Так начинались самые сытые десятилетия в истории села, продлившиеся почти до конца века. В колхозе имени Ворошилова выдавали по 1,5 руб. на трудодень. Больше всех заработали В.Г. Журлов, М.Я. Самсонова и Н.Д. Стрельников по 9901280 руб.[555] На эти деньги можно было купить два велосипеда, но у колхозника существовали и другие статьи дохода за счет домашнего хозяйства. Денежные заработки постепенно превратились в главную доходную статью семейного бюджета. Раньше каждый мужик рубил избу сам по себе. В 1954 году колхоз имени Маленкова построил для членов своего хозяйства два дома. Тогда же начал строить жилье для колхозников колхоз имени Ворошилова. Со временем появятся целые улицы, созданные этими двумя хозяйствами. Мужик отучался держать топор в руках. В конце 1963 года Колышлейский районный промкомбинат создал в Малой Сердобе ремонтно-строительный участок (РСУ), три десятка лет занимавшийся строительством и ремонтом индивидуальных домов и надворных построек. В 1958 году в Малой Сердобе появился первый телевизор. Первыми телезрителями стали плотник межколхозной строительной организации А.И. Пчелинцев, учитель М.П. Страхов, работники связи Брыкин, Манышев, колхозники Помякшев, Свинолупова и другие.[556]

К сожалению, рост благосостояния шел одновременно со снижением дисциплины и требовательности. На заседании колхоза “Россия” 6 января 1965 года главный инженер Петр Андреевич Исанин докладывал о трактористах: в октябре Кондрашов И.И., напившись пьяным, вывел из строя трактор “МТЗ-5”; в ноябре Андропов А.П. пьяным разъезжал по улицам, угрожая гражданам; в декабре Ганьшин В.И. по пьянке разморозил водяной насос и цилиндр пускового двигателя у “Т-74”. Постановили: Кондрашова строго предупредить, возместить стоимость поломанных деталей, Андропову строго указать, Ганьшина “за варварское отношение к новому трактору” перевести на прежний трактор и возместить стоимость испорченных деталей.[557] 22 марта правление вновь рассматривало случаи пьянки, Исанин назвал имена пяти пьянчуг. Постановили “трактористов, систематически нарушающих правила безопасности, подвергать штрафу до 10 руб. и устранять от работы”. 10 рублей в то время это стоимость всего двух литров водки. Мягкие меры наказания портили людей, и вскоре пьянство стало “родовым признаком” деревни. Не зря написал поэт: “Кто Россией правит? Кто Россию травит? – Барыня стеклянная, водка окаянная”. На общем собрании колхоза “Россия” в феврале 1966 года выступающий Я.А. Забелин отмечал: “Наши комбайнеры иногда бывают пьяными”. Вслед за ним М.О. Данилов внес предложение “в новом уставе колхоза учесть наказание за пьянку”. Таким образом, пьянство приобрело масштабы крупного социального явления, и растерянные низовые руководители стали задумываться, что делать с мужиками, ставшими крепостными людьми “барыни стеклянной”?

Частичный возврат к натуральной оплате не сыграл, да и не мог сыграть заметной роли в пресечении алкоголизации населения. Либерализация и связанное с ней всепрощенчество, лозунги “надо работать с людьми”, “надо воспитывать людей” развращали сельское общество. Захотел выпить стырил несколько мешков колхозного зерна, продал шинкарке за водку. Попался не беда, профсоюзная, комсомольская, партийная организация выручат, возьмут на поруки, а им выговор сделает райком: “плохо работаете с людьми”. Поэтому правление и общественные организации имели заинтересованность в скрытии размеров пьянства. Снижение требовательности к человеку в сельской местности влечет за собой более опасные последствия, чем в городе. В заводском цеху все на виду, на поле же за каждым не уследишь, многое зависит от самодисциплины, чувства ответственности, внутренней культуры, чего в деревне не слишком много. Во-вторых, власть традиции. Тракторист, вспахав огород, или шофер, привезший дрова, получали известно какое угощение. Деньгами платить за труд считалось неудобным, деньги просто не брали. Государственные власти, вводя глобальные новшества, обязаны считаться с традициями.

Водкой расплачивалась за услуги даже сельская интеллигенция. Про бывшего учителя математики Григория Васильевича Семикина, отличавшегося большим остроумием, рассказывают такую историю. До газификации села учителям-пенсионерам возили из леса дрова для топки печей. Полагалось на семью две машины, двенадцать кубометров. Установилась негласная “такса” – бутылка за машину и угощение. Пенсионер Григорий Васильевич договорился с мужиками привезти ему сразу две машины, чего супруга Анастасия Степановна не знала. Во дворе заурчал мотор, раздались голоса, забрехала злющая собака. Григорий Васильевич поспешил во двор, бросив на ходу: “Настя, приготовь закусить!” Собака непрерывно брехала на все лады, пока мужики сталкивали бревна и входили в дом. Вошли, помыли руки, Григорий Васильевич видит – на столе одна бутылка:

– Настя, доставай вторую!

– Это почему же? Всегда ставили одну.

И продолжала, не разобравшись, пререкаться, чего Семикин не любил. Во дворе собака брешет не переставая, в комнате почтенная Анастасия Степановна галдит. Григорий Васильевич посмотрел в окно и спокойно так произнес:

– Настя, давай собаку-то продадим?

– Зачем?

– А на что в дому две собаки держать?

Хрущевские, маленковские годы... Пленум ЦК КПСС 15 февраля 1964 года принял решение “об интенсификации сельскохозяйственного производства на основе широкого применения удобрений, развития орошения, комплексной механизации и внедрения достижений науки и передового опыта”. Раз густо употребляются иностранные слова, жди беды. Действительно, 6 марта состоялся пленум Пензенского обкома партии, на котором с докладом “об интенсификации” выступил первый секретарь сельского обкома Лев Борисович Ермин. Пленум “рекомендовал” осуществить “рациональное размещение, специализацию и концентрацию” производства в колхозах и совхозах. На практике это означало запустение деревень и возведение египетских пирамид, призванных поглотить бюджетные средства, не дав ни рубля на элементарные нужды сельчан. В Пензенской области от финансовой засухи погибнут сотни деревень, оказавшихся “неперспективными”. Хрущевские новшества не находили понимания у тружеников села. На отчетном собрании в колхозе “Россия” в феврале 1965 года, критикуя чрезмерное увлечение силосом, В.П. Тельнов заявил, что из-за этого увеличился падеж, колхоз недополучает молоко. Он предложил “исключить силос из рациона, а давать сено и месить”, то есть вернуться к дохрущевскому рациону. Об этом же говорил зоотехник Д.Г. Гусаров: от ослабленных коров телята “родятся слабые и не в состоянии даже пить молоко”.[558] Многие беды в животноводстве, по оценке выступающих, связаны с чрезмерным увеличением поголовья, поскольку растениеводство не в состоянии обеспечить такое количество животных качественными кормами. Совершенно верно, сельское хозяйство должно иметь сбалансированные отрасли.

Указом Президиума Верховного Совета РСФСР “Об укрупнении сельских районов, образовании промышленных районов и изменении подчиненности районов и городов Пензенской области” от 1 февраля 1963 года Малосердобинский район был ликвидирован и вошел в состав Колышлейского сельского района. Вновь восстановлен Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 11 декабря 1970 года. Решением облисполкома от 23 декабря в состав района включены Липовский, Малосердобинский (М.Сердоба, Саполга, Топлое), Марьевский сельские Советы из состава Колышлейского района, а также Дружаевский, Майский и Старославкинский сельские Советы из Кондольского района. В начале января 1971 года проведена организационная сессия Малосердобинского районного Совета.

  

Глава ХХХVII. Под звездой и крестом

 

Начиная книгу, я поставил впереди стихотворение пензенского поэта О.М. Савина. В нем упоминаются “шапки соломенных крыш”, еще встречавшиеся в селе в 1980 году. Вряд ли их оставалось более одной-двух. Между прочим, последняя исчезла по прямому указанию второго секретаря обкома партии Георга Васильевича Мясникова. Проезжая по улице с первым секретарем райкома В.И. Абрамовым и заметив избенку под соломой, он спросил:

– Кто здесь живет, Владислав?

– Не знаю, старушка какая-нибудь.

– Мордовка, – вмешался в разговор шофер Николай.

– Давай заедем.

Заходят. Мясников с порога:

– Здорова, баушка! – Он любил простонародную речь и даже с интеллигенцией разговаривал в “народном” духе.

– Здорово, здорово! – закланялась пожилая женщина по прозвищу Мордовка.

– Одна живешь?

– Одна, добрый человек, совсем одна.

– Что же, мужа на войне убили?

– Да нет, я не выходила замуж.

– Хм, да ты, выходит, девка!

Когда вышли, Георг Васильевич сказал:

– Покрой ей крышу, Владислав!

Через год Мясников, будучи в Сердобе, ни с того ни с сего спросил:

– Владислав, как там Мордовка-то живет?

– Какая Мордовка? – Абрамов давно забыл про нее.

– В прошлый раз к ней заезжали, дом у нее под соломой.

– А-а, покрыли шифером.

Так в селе, никем не замеченное, прошло еще одно достопримечательное для местной истории событие: исчезла последняя изба под соломенной крышей. Много таких историй вспоминается при посещении сельских кладбищ, архива, при чтении старых газет. В сентябре 1950 года райком ВКП(б) объявил выговор председателю колхоза “Мысль Ленина” Петру Герасимовичу Бочкареву “за укрытие и порчу зерна в отходах”. Вместо того, чтобы выполнять “первую заповедь”, председатель придержал хлеб на току, спрятав от глаз проверяющих: перемешал с отходами 120–130 центнеров яровой пшеницы. Зерно долго не сортировали, оно испортилось и стало годиться только на фураж.[559] В начале тридцатых сидеть бы Герасимовичу в тюрьме.

Утаивание продовольственного зерна от сдачи государству путем перемешивания с отходами было типичным мелким мошенничеством председателей. Во второй половине семидесятых годов члены бюро райкома партии, бывая в хозяйствах, нередко рылись в кучах с зерновыми отходами, чтобы доложить о находке первому секретарю. Правда, далеко не все райкомовские петухи кукарекали об этом. Обычно скажут председателю, чтобы убрал с глаз долой злополучный ворох, и назавтра данное место оказывалось чистым. Кажется, и сам “первый” В.И. Абрамов на такие проделки смотрел сквозь пальцы, понимая глупость сдачи государству всего хлеба до последнего зерна. Ведь осенью придется везти из Колышлея фураж, а к весне семена. Но на Абрамова давил обком, на область – ЦК, Совмин, и секретарь был вынужден изображать из себя усердного борца за выполнение “первой заповеди хлебороба”. Это делалось в целях показухи: чтобы генеральный секретарь мог похвалиться на очередном съезде ростом закупок продовольствия у колхозов. Все понимали, что, кроме убытков от прогона автотранспорта и от разницы цен (государство продавало колхозам всегда дороже, чем покупало у них зерно), это ничего не давало. Председательская работа тяжелая. В этой связи стоит поглубже рассмотреть многолетнюю деятельность на посту председателя сердобинского колхоза Михаила Семеновича Власова (19211998). Тем более, что до В.Г. Журлова и П.Н. Стрельникова он был первым, кто едал жесткий председательский хлеб более десяти лет. До него на этом посту попадались фигуры колоритные и даже забавные. Послевоенный председатель саполговского колхоза “Мысль Ленина” Федор Максимович Кононыхин (род. в 1908, член ВКП(б) с 1938, образование неполное среднее) пристрастился произносить речи. Они у него походили на митинговые в духе комиссаров Гражданской войны. Однажды, выступая на отчетном собрании в присутствии представителя из областного центра, Кононыхин резкими, ударными фразами связал успехи колхоза с заботой партии о народе, доложил о привесах, надоях, а закончил издевательски тем, как много куриного помета вывезли на поля. И произнес здравицу в честь “великого учителя Карла Маркса и его верной жены Энгельс”. В заключение свистнул в два пальца перед лицом представителя обкома и сел за стол со скатертью. Дело замяли. Ограничились тем, что сняли оратора с работы, потом он работал жестянщиком, кажется, спился.

Ходят разные мнения о Михаиле Семеновиче Власове. Одни говорят о нем как лучшем председателе, другие договариваются до того, будто он был “вредителем” и действовал по принципу, “чем хуже, тем лучше”. Особенно охладела “красная” Сердоба к нему, когда он неожиданно поддержал в 1991 году Ельцина. Вредителем он, конечно, не был, а о его ошибках (от них никто не застрахован) стоит сказать. Михаил Семенович родился 22 октября 1921 году в д.Хрущи, вымершей от голода. Немного работал учителем начальной школы, в 19411943 воевал. После ранения и демобилизации в 19431944 годах стал председателем сельсовета, а затем до 1949 года председателем липовского колхоза “Красный пахарь”. С октября 1949 Власов заведующий районным сельхозотделом райисполкома, с января 1951 председатель макаровского колхоза имени Маленкова. В 19531955 он учился в Пензенской областной партийной школе. В июне 1955 избран  председателем колхоза “Россия”, в ноябре 1959 председателем Малосердобинского райисполкома. В феврале 1961 вновь стал председателем колхоза “Россия”. С восстановлением Малосердобинского района с 1971 по 1975 работал председателем райисполкома. Во многом благодаря его связям с областным начальством удалось восстановить Малосердобинский район и спасти гибнувшую Малую Сердобу. Однако Михаил Семенович не поладил с первым секретарем райкома В.И. Абрамовым. Обком “помирил” соперников, переведя Власова в октябре семьдесят пятого на должность заведующего райфинотделом. В 1982 году Власов стал пенсионером, но какое-то время работал инструктором сельхозотдела райкома, на общественным началах возглавлял районный совет инвалидов войны и труда. Награжден двумя орденами, медалями.[560]

Несмотря на высокие для сельского жителя чины, он не нажил богатства. Те, кто бывал в его стареньком доме за сквером на улице Советской, не дадут соврать: Власов жил более чем скромно. Вместе с женой и дочерью он был глубоко равнодушен к предметам роскоши и внешним признакам богатства. А это признак внутренней порядочности. Что касается прегрешений, их не больше, чем у других. Надо быть гением, чтобы за двадцать лет председательства не накуролесить. Более значительное, по сравнению с другими, число ошибочных решений связано с тем, что он был председателем колхоза-гиганта, и его ошибки имели серьезные последствия. Во-вторых, ему было труднее, чем в семидесятые, противостоять преступным распоряжениям, исходившим сверху, ведь эпоха репрессий только-только закончилась. В-третьих, конечно, не хватало системного образования, он всему учился на ходу, без отрыва от работы.

При Власове была снесена Михайловская церковь – потребовался строительный материал для нового здания милиции. В конце пятидесятых и начале шестидесятых несколько раз по его неразумному распоряжению строилась земляная плотина на Сердобе. Загублена пойма, погиб знаменитый омут Казачки, где лучшие ныряльщики не доставали дна. В центре села возведен маслозавод, от которого по центру села разносился дурной запах, а в реке отравлялось все живое. На Драгунских горах, где близки к поверхности грунтовые воды, построена животноводческая ферма, создалась опасность просачивания навозной жижи в Лунку и колодцы. Под Манышевой горой и за Песчанкой распаханы луга. Поставлен летний скотный двор над Богомольным родником. В урочище “Старая мельница” на реке Сердобе накопаны каналы, менявшие направление естественного течения реки, уничтожены естественные сенокосы. И это только экологические “шалости” Михаила Семеновича. Наверное, можно к ним прибавить и другие. Но все же следует быть осторожным с окончательными выводами. Разве до него и после не вредили экологии? Разве предвидели люди губительные последствия своего вмешательства в естественную жизнь окружающей среды? Наконец, почему за все это должен отвечать председатель, ведь вокруг него было с десяток специалистов с высшим образованием?

Стиль работы Власова подкупал демократичностью. Среди колхозников был разнорабочий Петр Михайлович Ганичкин (уличное прозвище). На работу он выходил редко, и получка у него была тощей. Зато колхозных собраний не пропускал. Власов и ругал его, и стыдил за леность, наконец, решил испытать последнее средство: похвалой побудить к ударному труду. Шестидесятые эпоха либерализма, чуть ли не все фильмы об одной и той же глупости: как доверие и доброта преображают человека. И вот, может, вдохновленный такой картиной, Власов предложил на заседании правления выдать Ганичкину денежную премию. Впрочем, возможно, Михаил Семенович просто созоровал. Выслушав аргументацию председателя, члены правления согласились можно попробовать. Настал день собрания, дошло дело до премий, Власов подчеркнул, что они вручаются “самым выдающимся”, сказав это несколько раз, так что все уши навострили: с чего бы это Михал Семеныч разливается и кто же у нас “самый выдающийся”? Оказывается, Ганичкин! Все обалдели. Бедный Петя даже не понял, что сказанное относится к нему, и продолжал сидеть пень пнем. “Петька, иди на сцену!” толкали его соседи. Весь бордовый, он вышел к столу президиума, где Власов долго жал ему руку, благодаря за “неустанный, ударный, я бы даже сказал, героический труд”. И вручил конверт с деньгами. Озадаченный народ недоумевал, где это Петька так здорово отличился? Взяв конверт, Ганичкин как ни в чем не бывало произнес с чувством: “Большое спасибо, Михал Семеныч! Я и в этом году поработаю не меньше, чем в прошлом”. Его слова покрыл дружный хохот колхозников.

(Стоит добавить к характеристике М.С. Власова, что именно он был главным организатором сооружения памятника репрессированным и погибшим от голода односельчанам - первым памятником такогно рода в Пензенской области. Это Михаил Семенович добывал для памятники средства и материалы, хлопотал о достойном месте для установки памятника. - Прим. Михаила Полубоярова, 2012 г.).

О том, что происходило в Пензе-Толстопятске и Милой Сердоболии после августа 1991 года, рассказано сердобинским священником отцом Сергием, пишущим под псевдонимом Ефим Сорокин, в романе-фантасмагории “Личное обаяние маркиза де Сада”. К сожалению, в “Милой Сердоболии” не ценили этого самобытного, острого художника. У нас ведь велик тот, кого по телевизору навязывают. Отец Сергий чутко уловил температуру и направление ветра времени: в “Толстопятске”-Пензе власть загребли лица с уголовным менталитетом, без чести и веры, жадные до денег и удовольствий.  Одна у него ошибка огульное отрицание “сифогрантов”, сиречь большевиков. По моим наблюдением, нравственный уровень среднего коммуниста был все же выше, чем среднего беспартийного, поэтому писатель напрасно валяет всех партийцев в грязи. Вспоминаю своего тестя Алексея Алексеевича Забелина (19191997), до конца дней оставшегося преданным коммунистическим идеалам человеком. За честность его прозвали “вторым Друдзе”. Будучи лесником, Алексей Алексеевич не спускал ворам. Но его борьба с ними заключалась в том, что он, день и ночь мотаясь по району и за его пределами, не ел, не пил, но обязательно отыскивал украденный лес. Бывало, лесник срамил негодника так, что в соседнем селе слышно. Однако вот что любопытно. Воров ловил он ежемесячно и при желании за тридцать лет работы мог пересажать в тюрьму не одну сотню мужиков. Но он ограничивался лишь руганью, отдав за эти десятилетия под суд, если не ошибаюсь, только одного за то, что вместо признания вины и раскаяния мужик схватился за топор. Между прочим, чтобы не брать греха на душу, Алексей Алексеевич не брал с собой в лес ружье, а ведь ему часто попадались на пути то кабан, то волк. Забелина не любило местное начальство, приворовывавшее на делянках, поэтому он стал работать от Колышлейского завода металло-пластмассовых изделий, директор которого Яков Сарыч не давал лесника в обиду. По терминологии Ефима Сорокина, Алексей Алексеевич тоже “сифогрант”, раз из одной партии с главным антигероем романа Сосипатром Федуловичем. Но, если перейти на позиции писателя, весь грех перед Христом таких людей, как Алексей Алексеевич, заключался в несоблюдении внешней обрядности веры. Однако внутренне, по душе, жил по-христиански трезвый, сострадательный, чужой соломинки не взял. Таким был и его старший брат Яков Алексеевич, бывший секретарь райкома партии и председатель колхоза. И тот не нажил богатства да и не стремился к этому. Оба брата лежат неподалеку на кладбище под звездой и крестом, коммунисты и христиане одновременно, переплавившие в себе оба великих учения.

В 1991 году главой районной администрации стал бывший председатель чунаковского колхоза Василий Петрович Андреев, человек от земли. В кабинетах администрации за все эти годы не снимали со стен ленинские портреты. Советское прошлое все время чувствовалось и в сельсовете у Константина Павловича Паткина. В 1998 г. главой администрации района впервые стал коренной сердобинский житель, председатель колхоза имени Ворошилова Вячеслав Григорьевич Журлов (род. в 1942). Их отличительная черта, как и нынешних сердобинских председателей, такова: они государственники, на первое место ставящие нужды страны, совершенно справедливо полагая, что должна быть какая-то скрепа, соединяющая людей. Они находят ее в государстве.

27 декабря 1991 года опубликован указ президента России “О неотложных мерах по осуществлению земельной реформы в РСФСР” и постановление правительства “О порядке реорганизации колхозов и совхозов”. Оба документа противоречили действовавшему в то время законодательству, нарушая принцип равенства форм собственности. Согласно этим актам, все колхозы и совхозы в течение 1992 года были обязаны провести реорганизацию, производственным коллективам надлежало в двухмесячный срок перейти к частной, коллективно-долевой и “другим формам собственности” в соответствии с Земельным кодексом. По замыслу реформаторов, крестьяне должны были разбежаться из “ненавистных” колхозов. Этого не произошло, по сути, сменились лишь вывески. Колхоз имени Ворошилова стал ассоциацией крестьянских кооперативов “Сердоба”. Кооперативами были объявлены две бывшие бригады – Кузнецовская и Саполговская, – а в третий, “Центральный”, вошли обслуживающие подразделения. Кооперативы разделили на паи – в соответствии с тем, кто сколько работал в колхозе и какой внес вклад. Кстати, самым солидным оказался он не у начальства, а у механизатора Виктора Федоровича Забелина, почти 45 тыс. рублей – он более тридцати лет трудился на тракторе на колхозных полях. Имущественный пай председателя В.Г. Журлова, несмотря на 20 лет работы в хозяйстве на руководящих должностях, оказался меньше, чем у многих механизаторов, что вызвало удивление корреспондента “Пензенской правды”, который в статье об этих событиях спрашивает: не слишком ли дешево колхозники оценили труд председателя?[561] Если вспомнить, как приватизировали предприятия “красные директора”, в одночасье ставшие миллиардерами, вопрос этот не покажется риторическим. Через непродолжительное время АКК “Сердоба” снова стала называть себя именем Ворошилова. Колхозники не захотели играть в “гайдаромику”, нутром поняв, что у столичных  наперсточников своя забота – побольше хапнуть да вовремя смыться. Колхозники “России” во главе со своим председателем Петром Николаевичем Стрельниковым реформировались, избрав другой путь, объявив себя товариществом. Кое-как протянув оставшиеся четыре года до пенсии, Петр Николаевич с удовольствием ушел на заслуженный отдых. Человек горячий, характер взрывной, он на дух не переносил “реформаторов”. Как-то допекли его механизаторы: “Не пойдем сеять, пока ни заплатишь вдвое больше”. Петр Николаевич шапку с головы сорвал, хлоп под ноги и давай по-русски агитировать. Жизнь перестроившегося общества и впрямь такова, что от досады хочется шапкой ударить о пол.

Есть надежда, что былая слава села, как и слава России, не вся в прошлом. И в этом есть глубокий философский смысл – не отказываться от традиций, не проклинать прошлого, синтезировать все, чему оно учит. Безусловно, будущее принадлежит новым поколениям. Возродится Отечество лишь тогда, когда обретем уважение к честному труду, товарищу по работе, соседу, когда, как писал философ-консерватор К.Н. Леонтьев, сумеем довести свое национальное до высших пределов развития и тем обогатим человечество.

 

СНОСКИ


.

[447] ПАПО. Ф. 224, оп. 1, е.хр. 1, л. 9.

[448] История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г. Т. 3. – М., 1993, с. 441–442.

[449] История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. – М., 1945, с. 300.

[450] История Коммунистической партии Советского Союза. В 6 томах. Том 4, книга 2. – М., 1971, с. 7.

[451] Партийный архив Саратовской области, ф. 55, оп. 1, е.хр. 57, л. 101.

[452] Цит. по кн.: Мошнин Н.И., Полубояров М.С. Твоя малая родина. История Малосердобинского района. – Пенза, 1989, с. 64–65.

[453] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 1, л. 24.

[454] Савельев С.И. Раскулачивание: как это было в Нижневолжском крае. – Саратов, 1994, с. 116.

[455] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр.8, л. 13 об.

[456] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 1, л. 39.

[457] МРА. Ф. 1, оп. 1, е. хр. 64, л. 42 об.

[458] Там же, л. 27–28.

[459] Там же, л. 29–30.

[460] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 1, л. 38.

[461] Савельев С.И. Указ. соч., с. 101–102.

[462] ГАПО. Ф. р-1122, оп. 2, е. хр. 595, лл. 1–7, 20, 26–36.

[463] По-видимому, сын коммуниста Л.А. Журлова, убитого бандой Попова в 1921 г.

[464] Шеболдаев (1895–1937) – выходец из городской интеллигенции, к крестьянству относился высокомерно. В годы Гражданской войны имел темные дела с мусаватистами.

[465] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 2, е. хр. 615, л. 44.

[466] Там же, л. 64, 64 об.

[467] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 2, е. хр. 597, л. 3–3 об.

[468] ГАПО. Ф. р-1122, оп. 2, е. хр. 597, л. 145.

[469] Там же, л. 7–8.

[470] Там же, л. 63.

[471] Там же, л. 71.

[472] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 2, е. хр. 597, л.77.

[473] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 2, е.хр. 592, л. 143.

[474] “Отечественная история”, 1995, №1, с. 169–170.

[475] “Советский Сахалин”, 5 августа 1990.

[476] “Поволжская правда”, 4 января 1931 г.

[477] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 2, е. хр. 615, л. 10.

[478] ГАПО. Ф. р-1122, оп. 2, е. хр. 618, лл. 4–10.

[479] ГАПО. Ф. р-1122, оп. 2, е. хр. 618, л. 1.

[480] Там же, л. 2.

[481] Там же, л. 166.

[482] “Поволжская правда”, 8 февраля 1931 г.

[483] Речь идет о поездке сердобинской бедноты в Саратов на строящийся комбайновый завод, чтобы, осмотрев его, они по селу пустили слух, что в колхозе “все будут делать машины”. Один старик, выслушав агитатора, сказал: “Как же, разевай рот шире – манна вам небесная с неба посыплется”.

[484] Цит. по кн.: Мошнин Н.И., Полубояров М.С. История Малосердобинского района. – Пенза, 1989, с. 72–74.

[485] Стоит напомнить, что собрание проходило уже в 1931 году, когда в селе не осталось ни кулака, ни даже зажиточного крестьянина.

[486] МРА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 42, л. 36.

[487] “Штурм” (М. Сердоба), 1931, 26 августа.

[488] МРА. Ф. 19, оп. 1, е.хр. 6, л. 16.

[489] Там же, л. 28 об.

[490] Там же, л. 30 об.

[491] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 6, лл. 37–39.

[492] “Поволжская правда”, 10 марта 1931 г.

[493] От нападок выдвиженцев Друдзе укрылся лишь в лесу. В войну став лесником, он жил, как отшельник, в избушке. Его видели обходившим лес в лаптях. В войну он спас от смерти заплутавшихся в метель ребят, приехавших в лес за сучьями. Он напоил их чаем с дефицитным сахаром и уложил на печь греться. Честность этого латыша вошла в поговорку. Говорят осуждающе: “Что ты, как Друдзе!” (мол, нельзя быть честным себе в ущерб).

[494] МРА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 42, л. 36.

[495] “Поволжская правда”, 27, 30 декабря 1931 г.

[496] МРА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 6, лл. 114–117.

[497] МРА. Ф. 8, оп. 1, е. хр. 64, л. 42 об.

[498] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 8, л. 7 об. – 8.

[499] Сельскохозяйственная статистика Саратовской губ., составленная по сведениям, собранным Саратовской комиссией для уравнения денежных сборов с государственных крестьян. – СПб, 1859, с. 133.

[500] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 8, л. 7–10.

[501] Крестьяне прятали запасы в тайно вырытых ямах. Активисты обнаруживали их с помощью пик, протыкая землю. Опытные в таких делах крестьяне, засыпав хлеб в яму, закрывали его пологом, накладывали сверху землю. Поливали ее несколько раз, земля смерзалась, и пика уже не могла проколоть землю, будто вонзаясь в материковый грунт.

[502] МРА. Ф. 19, оп.1, е. хр. 8, л. 12–15.

[503] Парт. архив Пензенской области. Ф. 224, оп. 1, е. хр. 54, л. 56 об.

[504] “Независимая газета”, 4 июля 1998 г.

[505] “Отечественная история”, 1998, №6, с. 117.

[506] Жиркевич А.В. Симбирский дневник генерала Жиркевича. 1915–1922 гг. // “Волга”, 1992, №11–12, с. 153.

[507] Оценочно по числу жителей на 1 двор, судя по предыдущим годам.

[508] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 7, л. 38.

[509] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 5, л. 53, 53 об.

[510] “Штурм” (М. Сердоба), 2 сентября 1932 г.

[511] Партийный архив Пензенской области. Ф. 224, оп. 1, е. хр. 168, л. 45–45 об.

[512] ПГА. Ф. 67, оп. 1, е. хр. 1, л. 4, 10.

[513] Партийный архив Пензенской области. Ф. 224, оп. 1, е. хр. 158.

[514] Партархив Пензенской области. Ф. 224, оп. 1, е. хр. 159, л. 341.

[515] Ноты представлены в печатном варианте книги.

[516] Тем самым, который стал после гибели Чапаева командиром 25-й стрелковой дивизии и который геройски вел себя во время ареста.

[517] В 1933 году стал агрономом Малосердобинской МТС, а через три года ее директором.

[518] Партархив Пензенской области, ф. 224, оп. 1, е. хр. 158, л. 45–50. Цит. по. кн.: Мошнин Н.И., Полубояров М.С. История Малосердобинского района. – Пенза, 1989, с. 92.

[519] Мошнин Н.И., Полубояров М.С. Указ. соч., с. 92.

[520] Партархив Пензенской обл., ф. 224, оп. 1, е. хр. 168, л. 19–20; цит. по указ. кн.: Мошнин Н.И., Полубояров М.С., с. 93.

[521] Там же, л. 36; Мошнин Н.И., Полубояров М.С. Указ. соч., с. 94.

[522] “Материалы I Всесоюзного съезда ударников-колхозников”. – М., 1933, с. 110.

[523] “Правда Саратовского края”, 21 января 1934 г.

[524] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 7, л. 15 об.

[525] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 8, л. 23.

[526] “Коммунист” (Саратов), 16 января 1938 г.

[527] Там же, 2 ноября 1937 г.

[528] “Трудовая честь” (Колышлей), 10 сентября 1964 г.

[529] “Труд” (М. Сердоба), 27 декабря 1980 г.

[530] В кн.: Второй Всесоюзный съезд колхозников-ударников... Стенографический отчет (М., 1935) ошибочно указано, что Глазов – делегат от Сердобского района.

[531] “Петровская коммуна”, 1925, № 34.

[532] МРА. Ф.3, оп. 1, е. хр. 7, л. 13.

[533] “Штурм”, 6 мая 1931 г.

[534] МРА. Ф. 19, оп. 1, е. хр. 7, л. 22.

[535] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 1, е.хр. 87, л. 16–16 об.

[536] Там же, л. 44.

[537] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 1, е. хр. 58, л. 18.

[538] “Трудовая честь” (Колышлей), 17 октября 1963 г.

[539] “Коммуна” (М. Сердоба), 10 февраля 1939 г.

[540] Там же, 26 ноября 1939 г.

[541] “Коммуна” (М. Сердоба), 14 апреля 1939 г.

[542] Герои и подвиги. Кн. 7. – Саратов, 1987, с. 24.

[543] “Труд” (М. Сердоба), 9 мая 1974 г.

[544] Лужеренко В., Пронько В. О трагедии военнопленных. / “Независимая газета”,

2 июля 1999, с.7.

[545] См. статью В.А. Мочалова в сб.: Из истории области. Очерки краеведов. Вып.V. – Пенза, 1995, с. 37–45.

[546] “Труд” (М. Сердоба), 1980, 27 декабря.

[547] К.А. Зубков был колоритной фигурой. Принципиальность и добродушие перемешивались в нем непостижимым образом. Очень деятельный, он успевал повсюду и не всегда кстати. На пожар в Лягущевке, на который председатель поспел раньше пожарных, про него кто-то сложил стишок: “Кто с багром, а кто с насосом, Кон Антоныч – с длинным носом”.

[548] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 1, е. хр. 58, л. 36.

[549] ГАПО. Ф. р.-921, оп. 21, е. хр. 4, л. 24; е. хр. 3, л. 23.

[550] Щелчкова К.С. Глубоко в тылу. / Из истории области. Очерки краеведов. Выпуск V. – Пенза, 1995, с. 77.

[551] ГАПО. Ф. р.-921, оп. 21, е. хр. 2, л. 24.

[552] ГАПО. Ф. р.-1122, оп. 1, е. хр. 5, л. 6.

[553] Разумеется, данных по одному району недостаточно для объективных выводов.

[554] “Коммуна” (М.Сердоба), 25 января 1951 г.

[555] “Коммуна” (М.Сердоба), 3 ноября 1955 г.

[556] “Трудовая честь” (Колышлей), 1 февраля 1964 г.

[557] МРА. Ф. 11, оп. 1, е. хр. 28, л. 1–2.

[558] МРА. Ф. 11, оп. 1, е. хр. 28, л. 52.

[559] “Коммуна” (М. Сердоба), 14 сентября 1950 г.

[560] “Труд” (М. Сердоба), 11 июня 1998 г.

[561] В.Соровегин. Спокойного течения, “Сердоба”. – “Пензенская правда”, 21 апреля 1992.