На главную   Вперёд   Указатель имён

В.В. Кураев

 

Дневник ссыльного большевика

 

Об авторе дневника

 

7 февраля 1936 г., менее чем за месяц до окончания политической ссылки в небольшом уральском городе Чердынь, бывший работник Госплана СССР, член ВКП (б) с 1914 года Василий Владимирович Кураев был вновь арестован. При обыске у него нашли дневник, который он вел с первых дней ссылки. Кураев обвинялся по статье 58 п. 10 ч. 1-я УК РСФСР в том, что, находясь в ссылке, «систематически писал в своих дневниках критические заметки к[онтр]р[еволюционного] характера по вопросам международной политики Коммунистической Партии и Советского Правительства, в которых дискредитировал Политбюро ЦК ВКП (б), вождей Партии и Советское Правительство».

После первых допросов Василия Владимировича отправили в одиночку Соликамской тюрьмы, оттуда в Свердловскую тюрьму. В качестве единственного вещественного доказательства «преступления» фигурировал дневник. Кураев не признал себя виновным. По решению Особого совещания при НКВД СССР он был осужден на пять лет исправительно-трудовых лагерей «за контрреволюционную пропаганду».

Несколько десятков лет тетради хранились в Пермском архиве КГБ СССР и были возвращены сыну Кураева, Геннадию Васильевичу Лебедеву. Такова история дневников.

Кто такой Кураев и чем интересны его чердынские записи? Василий Владимирович родился в Пензе 7 января 1892 г. (н. ст.). Отец Евграф Иванович Ададуров был железнодорожным инженером, мать Ольга Селиверстовна Кураева – пензенская крестьянка. Вероятно, из-за сословных предрассудков родители отца некоторое время не давали согласия на брак Евграфа и Ольги и, по-видимому, договорились со священником не записывать при крещении имя действительного отца. Вместо него в метрической книге появилось имя крестного восприемника, дворянина Владимира Кузьмина.

Родители мальчика рано умерли, его детство и отрочество прошли в семьях родственников матери в Пензенской губернии. Родня относилась к нему хорошо, он не раз вспоминал в дневнике добрым словом о тетках, заменивших ему мать. Окончив в 1911 г. 2-ю Пензенскую гимназию, Василий Кураев поступил в Петербургский университет, участвовал в студенческих волнениях, арестовывался. После освобождения из тюрьмы перевелся на юридический факультет Петербургского психоневрологического института. В 1914-м Кураев стал большевиком, работал на Путиловском заводе. В 1916-м зачислен в 140-й пехотный полк, дислоцированный в Пензе. После Октябрьской революции возглавлял Пензенский Совет, избирался делегатом VII Всероссийской (Апрельской) конференции РСДРП (б), VI съезда РСДРП (б), членом ВЦИК 2-го созыва, делегатом X съезда РКП (б). Знал несколько европейских языков.

с. 3  

 

Октябрьские события застали молодого большевика в Петрограде. В это время в составе комиссии он занимался организацией созыва II Всероссийского съезда Советов. По воспоминаниям Кураева, в Смольном к нему подошел Ленин и сказал, чтобы он «немедленно ехал в Пензу, так как теперь очень важно довести до конца революцию в провинции» (Кураев В. Октябрь в Пензе. Пенза, 1957, с.18). 21 декабря 1917 года руководимый Кураевым Пензенский Совет взял власть в свои руки.

Полными драматизма оказались для автора дневника весна и лето 1918 года. В апреле в Пензу эвакуировалась из Петрограда Экспедиция заготовления государственных бумаг. В городе стали печататься деньги для Советской России. Помимо этого, губерния была одной из немногих житниц страны, остававшихся под контролем большевистского правительства. Отсюда повышенное внимание к Пензе со стороны Совнаркома. В последние годы антикоммунистическая печать России не раз комментировала грозные телеграммы Ленина, требовавшего беспощадно подавить восстание крестьян Пензенской губ. летом 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 50. М., 1982, с. 143-144, 148-149, 156, 161, 442-443, 445, 446). Неправомерно представлять эти приказы как свидетельства какой-то особой «кровожадности» вождя революции. Скорее их можно объяснить стремлением Совнаркома во что бы то ни стало сохранить в «красном поясе» одну из житниц страны, а главное – строго засекреченную фабрику по печатанию денег. Достаточно сказать, что в Пензе в 1918–1919 гг. всегда наготове стоял эшелон для эвакуации Экспедиции в случае ухудшения военной обстановки, а на телеграфных бланках переговоров между начальником Экспедиции Калакуцким и секретарем Совнаркома Горбуновым то и дело встречается фраза: «Ждите у аппарата. Иду говорить с Лениным».

Кураев решительно выступал против репрессий по отношению к крестьянам. Как отмечали в свое время комментаторы из Института марксизма-ленинизма, «руководящие пензенские работники не были достаточно энергичны в подавлении контрреволюционных мятежей» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50, с. 442). Исследованиями пензенских историков установлено, что за силовой вариант выступала председатель губкома партии Евгения Бош. Кураев и некоторые другие руководители губернии считали достаточными для прекращения мятежей мероприятий пропагандистского характера. На этой почве разгорелся конфликт. Именно Е. Бош, нагнетая панику, давала Ленину искаженную информацию о положении в губернии, что и послужило причиной направления в Пензу известных телеграмм. В конце концов разногласия между коммунистами вылились в крупную ссору, после которой они не могли уже работать вместе (Савин О.М. Ленин и Пензенский край. Саратов, 1980, с.111-118).

с. 4

 

Примечательно, что последние телеграммы Ленина в Пензу летом восемнадцатого года адресуются уже не Кураеву. По-видимому, руководитель пензенских большевиков проявил неуступчивость, и председатель Совнаркома предпочел действовать через его голову. Из содержания дневника, всей судьбы чердынского ссыльного видно, насколько тверд и бесстрашен этот человек. Даже ходатайства в центральные органы о восстановлении его в партии и возвращении из ссылки он пишет в форме требования, а не просьбы.

Несмотря на молодость – в год революции Кураеву исполнилось лишь 25 – он пользовался огромным уважением и даже любовью в Пензе, о чем свидетельствуют не только воспоминания людей, работавших с ним. В ссылке, уже с клеймом «врага народа», он регулярно получал из родных мест посылки и скромные денежные переводы. Их слали товарищи по прежней работе, пензенские большевики. По меньшей мере, трое из них будут расстреляны в 1938 г. «за связь с Кураевым».

28-29 мая 1918 г. в Пензе, по плану Верховного совета Антанты, восстали чехословацкие легионеры, началась эскалация гражданской войны и иностранной военной интервенции в России. После двухдневного кровопролитного боя чехи захватили город. Руководителем обороны был Кураев. Он покинул его в числе последних защитников, переодевшись крестьянином. Вину за пензенские события, как видно из дневниковых записей, Василий Владимирович возлагал на Троцкого, умышленно, на его взгляд, спровоцировавшего мятеж. О пензенских событиях и «провокаторской роли» Троцкого Василий Владимирович рассказал в воспоминаниях, написанных в конце двадцатых годов по просьбе руководства Института Маркса, Энгельса, Ленина. Глубокая неприязнь, ненависть к лидеру левого, «интернационалистского» крыла партии Троцкому сохранилась у него до последних дней жизни. Вспоминая в чердынской ссылке 1918 год, Кураев пишет, что в то время он готов был поддержать любого, кто отдал бы приказ «повесить Троцкого» за то, что тот по существу «спровоцировал столкновение с чехословаками».

В сентябре 1918 г. Кураева назначили членом наркомата земледелия РСФСР, под его руководством готовился I Всероссийский съезд земельных отделов, комитетов бедноты и сельскохозяйственных коммун. Известна фотография президиума съезда: Кураев запечатлен рядом с Лениным.

В 1919 г. Василий Владимирович находился в рядах Красной армии, был членом реввоенсоветов 1-й, 4-й, 9-й, 11-й армий. В 1920-21 гг. работал в народном комиссариате земледелия РСФСР. Его взгляды на крестьянский вопрос в этот период изложены в статьях, напечатанных почти одновременно в «Правде» и «Известиях» в декабре 1920 г. Он стоит за то, чтобы вести планирование всей работы по государственному регулированию крестьянского хозяйства «через крестьянское общество», умалчивая о комитетах бедноты. И эта мысль понравилась Ленину. Выступая на VIII Всероссийском съезде Советов, Ленин, ссылаясь на статью Кураева,

c. 5

 

подчеркивал: «...трудящиеся середняк и бедняк – друзья Советской власти, лодыри же – ее враги. Вот настоящая истина, в которой нет ничего социалистического, но которая так бесспорна и очевидна, что на любом сельском сходе, на любом собрании беспартийных крестьян она пройдет в сознание и станет убеждением подавляющего большинства крестьянского трудящегося населения» (Полн. Собр. Соч. т. 42, с. 147).

Статьи Кураева по крестьянскому вопросу, опубликованные в «Правде», нашли сторонника в лице известного командарма 2-й Конной армии Филиппа Миронова. За три дня до расстрела он пишет из Бутырской тюрьмы взволнованное письмо М.И. Калинину, недоумевая, за что его хотят расстрелять. Новая политика Советской власти по отношению к крестьянству, о которой говорит Кураев в своей статье, сообщает Миронов, близка его сердцу, так как, действительно, приемы и методы работы среди крестьянства нуждаются в коренном изменении» (Время и судьбы. Военно-мемуарный сборник. Вып. I. М., 1991, с. 374).

По роду своей работы в наркомате земледелия Василий Владимирович наверняка имел прямое отношение к подготовке документов по переходу от продразверстки к продналогу, положившему начало знаменитой новой экономической политике. Эта работа настолько вымотала его, что он серьезно заболел. И Ленин пишет наркому здравоохранения Семашко записку найти возможность отправить для лечения за границу Кураева вместе с Цюрупой, Крестинским, Рейнским, Горьким, Короленко. Перечень имен говорит сам за себя: несмотря на относительно невысокую должность, Кураев включен в список партийно-государственной и литературной элиты России, о здоровье которой заботился сам председатель Совнаркома. Это свидетельствует о высоком моральном и деловом авторитете Кураева в партийном руководстве.

Поправив здоровье, Василий Владимирович со всем жаром души отдался журналистской работе в «Правде», журнале «Коммунист» (Украина), на Урале, снова в Москве (газеты «Кооперативная жизнь», «Московская деревня»), пишет книги «Рабоче-крестьянская смычка» (1924), «Социалистическое строительство в сельском хозяйстве Московской губернии» (1927).

В Берлине Кураев имел резкие столкновения с Н.Н. Крестинским, в то время одним из активных троцкистских деятелей. Вероятно, личное знакомство с ним в Берлине как с убежденным троцкистом породило крайне враждебное отношение к Крестинскому, что заметно по чердынскому дневнику.

С 1925 по 1929 гг. Кураев в Госплане РСФСР и СССР. Здесь он разработал альтернативный генеральный план строительства социализма в СССР. В начале мая 1929 г. его план был, однако, отвергнут на заседании президиума Госплана, а автор уволен с работы и за ним установлено наблюдение ОГПУ. Труд Кураева пока не обнаружен, поэтому невозможно детально судить о его положениях. Тем не менее, о некоторых из них нетрудно

с. 6

 

составить представление по чердынским записям. Стратегию первой пятилетки навязали правительству, по мнению Кураева, деятели Промпартии Калинников, Осадчий, Рамзин с целью нанести экономический и политический ущерб СССР.

Ныне они реабилитированы, говорить о них в критическом тоне не принято, но согласимся: в сущности, о внутрипартийной борьбе относительно первого пятилетнего плана и связанного с ним «великого перелома» нам ничего не известно. Очевидно одно: к этому времени Сталин помирился с троцкистами Каменевым и Зиновьевым, восстановив их в партии, а русские большевики Кураев, И.Н. и В.М. Смирновы, Сапронов, Рютин и другие оказались под наблюдением ОГПУ и в ссылке. Тогда же был приведен в действие план, в ходе реализации которого произошла невиданная доселе трагедия русского крестьянства.

Наступил 1933 год. Решающий шаг к власти в Германии сделал Гитлер. 3 февраля Кураев направил письма «с предложением стратегии революционной войны» В.М. Молотову для ознакомления с ним членов Политбюро, а также в исполком Коминтерна. Их содержание подробно изложено в рукописи книги двух докторов наук Г.В. Лебедева и В.Ф. Морозова «Василий Владимирович Кураев», которую они собирались издать в 1991 г., но за неимением средств выход в свет этого чрезвычайно интересного исследования отложен на неопределенное время.

Суть кураевской «стратегии», коротко говоря, в следующем. Получив власть, Гитлер неизбежно нападет на СССР, причем буржуазные государства будут смотреть на его военные приготовления сквозь пальцы. Пока Гитлер не окреп, его надо «свалить» военным путем, с помощью германского и польского пролетариата. «Главкомом необходимо назначить С.С. Каменева, ведение операции на фронте [поручить] Тухачевскому», – писал Кураев. Разумеется, справедливость его оценки международной ситуации в связи с усилением фашизма может быть оспорена, но он рассуждал как патриот, в интересах защиты Отечества и, как показал дальнейший ход истории, оценивал опасность фашизма более дальновидно, по сравнению с некоторыми руководителями СССР. Другое дело, что партийная верхушка в этот голодный год больше боялось вооружения собственного народа, чем Гитлера; еще неизвестно, в какую сторону повернули бы штыки красноармейцы, большинство которых составляли вчерашние крестьяне. А фигуры С.С. Каменева и М.Н. Тухачевского, которых прочили в командующие? Оба враги Сталина.

Резкое письмо с выпадами против генерального секретаря и «неуместными» предложениями стало причиной первого ареста Кураева. На него обрушились Затонский, Лихачев (секретарь Ем. Ярославского), Кнорин. 16 марта Василия Владимировича вызвали в ЦКК ВКП (б), где ему учинил допрос Ем. Ярославский в присутствии Шкирятова, Аронштама, Анцеловича, Райденмона и других. Они квалифицировали политический документ как контрреволюционный, провокационный, троцкистский. Тут же Кураева исключили из партии. Через пять дней последовал арест. В ходе обыска у него дома было изъято четыре тома дневников, содержащих, говорится в материалах следствия, «резкие антисемитские

с. 7

 

настроения Кураева и его крайнее озлобление против руководства ВКП (б), которое он обвиняет в еврейском засилии».

Последнее обстоятельство вполне могло быть главной причиной ареста, о чем сталинское руководство решило не распространяться. А. Дикий в книге «Евреи в России и в СССР» (Новосибирск, 1994, с. 169-172) приводит многочисленные примеры антисемитизма среди коммунистов и комсомольцев в двадцатые годы. В недавнем издании «Хрестоматии по отечественной истории. 1914–1945 гг.» под редакцией А.Ф. Киселева и Э.М. Щагина, рекомендованной для вузов (М., 1996), опубликованы новые документы об этом, извлеченные из архивов. Власть, по известным причинам, считала неудобным будировать в обществе этот вопрос, ведь в сущности упреки в дискриминации русских, других коренных народов России были небеспочвенны. Поэтому известие об «антисемитских взглядах» старого большевика, безусловно, стало бы явлением далеко не рядовым.

Началась трехлетняя ссылка Кураева в городе Чердыни, насчитывавшем в то время около 4 тысяч жителей, в том числе немало ссыльных. В 1934 г. среди них был и поэт Осип Мандельштам, осужденный за известное антисталинское стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны». Любопытно, несмотря на всю резкость произведения по отношению к Сталину, генсек внял просьбам ряда писателей и разрешил Мандельштаму отбывать ссылку в Воронеже. А вот Кураева не помиловал, хотя за него хлопотали друзья с не меньшим усердием. Причина, видимо, в нежелании Кураева унижаться перед Сталиным. Его «ходатайства» из Чердыни о прекращении ссылки, как можно убедиться по дневниковым записям, скорее напоминали ультиматумы, чем прошения о помиловании. Тот же Мандельштам засвидетельствовал свое покаяние перед Сталиным стихотворением «Если б меня наши враги взяли» (Сто стихотворений о Сталине. М., 1993, с. 25) с лестью в адрес вождя:

...И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

Разумеется, Мандельштам не был здесь искренен, он зарабатывал этим стихом лишь право на жизнь. Другое дело Кураев. Как всякий человек, он, наверное, имел свои слабости и недостатки, однако в неискренности или конформизме его упрекнуть невозможно.

Чердынский дневник раскрывает самые заветные уголки души русского большевика, о чем невозможно прочитать ни в стенограммах судебных процессов, ни тем более в публицистике тех лет. Чувствуется, у Кураева сложное отношение к Марксу. В 1918 г. Пенза стала первым городом в Европе, где Марксу именно по его инициативе установили на центральной площади бюст, а вот в дневнике Кураев не упоминает

с. 8

 

Маркса среди гениев. Вот перечень лиц, которых Кураев называет гениальными, либо в иной форме дает высочайшие оценки их интеллекту (называю по алфавиту): В.Г. Белинский, А.И. Герцен, В.О. Ключевский, В.И. Ленин, В.Э. Мейерхольд, Н.К. Михайловский, П.Н. Милюков, Г.В. Плеханов, В.В. Святловский, П.Б. Струве, М.И. Туган-Барановский, Н.Г. Чернышевский. Что объединяет этих людей, имевших подчас противоположные убеждения? То, что почти все они русские. Единственное исключение – Мейерхольд, но и он, как установили пензенские краеведы, был крещен в православие, к тому же земляк Кураева, они учились в одной гимназии, а родители В.Э. Мейерхольда жили в доме деда Василия Владимировича.

Тяготение ссыльного большевика к русскому, национальному заметно по отдельным дневниковым замечаниям. Трояновского назначили послом в США – Кураев одобрительно комментирует: русский (в то время дипломатической работой в СССР занимались преимущественно евреи). Упоминает наркома иностранных дел Литвинова – в скобках замечает: Мойша. Идет ли речь о самолетостроении, автор дневника подчеркивает: «Авиация – дело большое, дело русское». Или целую поэму в прозе он посвящает русским, финским, арийским типам людей, которых ему довелось видеть в Чердыни.

Большое уважение чердынский ссыльный питал к старой русской интеллигенции. Среди его ближайших друзей по ссылке «премилые люди»: старый профессор Хитрово, бывший гвардейский офицер Коломойцев, дочь богатого купца Броневицкая, бывшие народники Новиков, Зарницын. У него много знакомых среди рабочих конной базы. С нежностью пишет автор дневника о хозяевах квартиры, соседях, делившихся с ним последним куском (напомним, в 1933 г. в Чердыни царил голод, и такая помощь дорого стоила). Наконец, по патриархальной русской традиции он поименно знает и передает в письмах поклоны десяткам пензенских родственников, не забывая дальних.

Говорят, дневник – зеркало души. И в нем запечатлен внутренний мир большевика, очень далекого от того типа, который предлагается ныне покупаемой и продающейся прессой. Слова «большевистские методы», «большевистские действия» стали своего рода ярлыком, клеймом негодности. После прочтения кураевского дневника возникает сомнение: так ли уж плох русский, национально ориентированный большевизм? Может, стоит отсечь от этого понятия Троцкого и Сталина, Кагановича и Хрущева... Ведь среди них были такие, как Кураев, Фрунзе, Котовский, Рютин, Шляпников, Томский... Что мы знаем о них, кроме расхожих сведений, почерпнутых часто из недобросовестной публицистики? Или Ленин... В конце жизни он с настойчивостью обреченного ставил вопрос о значительном расширении состава ЦК за счет рабочих и трудового крестьянства? Формально – в целях предотвращения раскола партии из-за разногласий Троцкого и Сталина. Но почему большинство в ЦК должны, по его мнению, составить люди именно от земли, от станка (Ленин это специально подчеркивает)? Что, если по причине отсутствия среди рабочих и крестьян евреев? По понятным причинам Ленин никак не мог выразить

с. 9

 

эту мысль напрямую, приходилось ее маскировать. Словом, вопросы, вопросы...

К сожалению, уничтожена, по-видимому, самим автором, третья тетрадь дневника за вторую половину сентября 1933 года, в оставшихся не хватает многих страниц, они вырваны. Наверняка в них имелись записи о голоде в СССР, ибо в сохранившихся материалах упоминания о нем единичны. Были и другие, может быть, самые ценные для нас свидетельства. Но и того, что есть, вполне хватило, чтобы чердынскому ссыльному накрутить новый срок.

21 августа 1936 г., через полгода после нового ареста, Особое совещание при НКВД СССР осудило Кураева по статье 58-10 к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. В общем арестантском вагоне он отправился во Владивосток, оттуда в трюме парохода в бухту Нагаева и в колонне заключенных – в один из магаданских лагерей. Некоторое время Василий Владимирович работал на разгрузке судов в магаданском порту. Порядки на Колыме были относительно либеральными, Кураев даже сумел направить через вольнонаемных несколько писем семье в Москву, где на Сретенке жила семья. Еще не зная, что он предназначен для уничтожения. На последней тюремной фотографии запечатлено в профиль и анфас лицо смертельно измученного, неузнаваемо постаревшего седого человека, в котором уже трудно опознать прежнего Кураева.

Со второй половины 1937 г. началась кампания по физическому уничтожению политических заключенных. Создавались штрафные, особые, специальные лагеря и лагерные пункты, куда высылали тех, кто должен был погибнуть от непосильного труда, голода, побоев. Кураев и был отконвоирован в такой лагпункт – на прииск «Кинжал» близ колымского поселка Оротукан. По характеристике администрации лагпункта, заключенный вел себя «отвратительно», не выполнял дневную норму выработки, отказывался от работы, вступал в пререкания с начальством, «критиковал репрессии», «террористически настроен против руководителей партии и правительства». Нашлись «свидетели», за пайку хлеба и папиросный окурок показавшие, будто Кураев вместе с заключенными Л.3. Цыпляковым и Е.А. Чижовым образовали «контрреволюционную группу». На этом основании «тройка» УНКВД по Дальневосточному краю постановила 1 декабря 1937 г. приговорить Василия Владимировича к расстрелу. 9 января приговор был приведен в исполнение. Как известно, на Колыме долго не церемонились. По-видимому, задержка связана с очередной попыткой склонить старого большевика «сыграть роль» на громком политическом процессе в Москве, скорее всего, «бухаринском». Можно предположить, что и полугодовое ожидание Кураевым приговора ОСО в Свердловске также связано с этим. Тщетно, он не пошел на сделку с совестью.

Вскоре была репрессирована его супруга Ф.В. Лебедева, заведующая факультетом селекции и семеноводства Московской сельхозакадемии имени Тимирязева, исключенная из партии и изгнанная с этой должности еще в 1933 г. Как и муж, она тоже не подписала протокол о

с. 10

 

признании вины и никого не оговорила. В 1937 г. органы НКВД пересажали всех пензенских коммунистов, поддерживавших связь с «врагом народа» Кураевым. В 1933 г. его «вычистили» из Общества бывших красногвардейцев и красных партизан, но, как видно из дневника, пензенцы и в 1934 г. продолжали слать в Чердынь посылки и деньги. Так что далеко не все люди отворачивались от своих репрессированных друзей и близких.

Трудная жизнь выпала и на долю сына Кураева, которого он в дневнике ласково называет Геней. Геннадий Васильевич Лебедев мальчиком успел побывать в ссылке вместе с матерью, нелегально пожить в Москве, сумел получить высшее образование, защитить две диссертации. Сейчас он (в 1998 году) доктор биологических наук, один из ведущих специалистов по ресурсосберегающим и экологически безопасным технологиям. Политически ориентируется на Общество «Российские ученые социалистической ориентации». Словом, за Советы, за социализм, за своеобразие исторического пути России.

Итак, перед нами первый из дошедших до нас глубоко личный документ, написанный репрессированным коммунистом, которого можно назвать национал-большевиком. В последние годы вышло несколько работ о национал-большевизме. В них идеология этого философско-политического течения рассматривается как вариант великорусской идеи евразийства. Ее олицетворял в России, по мнению авторов ряда книг и статей, широкий спектр политиков и деятелей культуры от Ленина, Устрялова и Есенина до Сталина, Троцкого и Б. Пильняка. Наиболее полно воплотил в себе тип национал-большевика И.В. Сталин, считают они. Можно не сомневаться: Кураев с этим не согласился бы. И не только он, а тысячи русских большевиков, уничтоженных тройкой Сталин – Каганович – Молотов. Остается надеяться, что в развернувшейся полемике ученых по вопросу о сущности национал-большевизма точка зрения автора публикуемого дневника будет учтена.  

Михаил Полубояров

с. 11

На главную   Вперёд   Указатель имён